Помоги проекту - поделись книгой:
– Три. Я про войну с использованием серьезного оружия. На Земле девять государств владеют водородной бомбой, как минимум двенадцать имеют бактериологическое оружие. Как вы думаете, это все пустят в ход?
Брайс прихлебнул джина.
– Наверно. Наверняка. Не знаю, почему этого не произошло до сих пор. Не знаю, почему мы до сих пор не допились до смерти. Или не долюбились до смерти.
«Корабль» был на противоположном берегу от них, скрытый за деревьями. Брайс качнул стаканом в том направлении:
– Это будет оружие, верно? Если да, кому оно нужно?
– Не оружие. Не совсем. – Ньютон, должно быть, сильно захмелел. – Я не скажу вам, что это такое… Через какое время?
– Что? – Брайс чувствовал опьянение. Отлично. Превосходный денек, чтобы надраться. Давненько не доводилось.
– Сколько лет до начала большой войны? Той, что все уничтожит?
– А почему бы не уничтожить все? – Брайс залпом допил остаток джина и потянулся за бутылкой. – Может, как раз и надо все уничтожить. – Он достал бутылку и поднял взгляд на Ньютона, но тот сидел против солнца, и лица было не разглядеть. – Вы с Марса?
– Нет. По-вашему, у нас есть десять лет? Меня учили, что десять как минимум.
– Кто такому учит? – Брайс наполнил свой стакан. – Я бы сказал, лет пять.
– Этого мало.
– Для чего? – Джин больше не казался таким противным, даже теплый.
– Мало. – Ньютон печально смотрел сверху вниз. – Но вы, вероятно, ошибаетесь.
– Хорошо, три года. Вы с Венеры? С Юпитера? Из Филадельфии?
– Нет. – Ньютон пожал плечами. – Меня зовут Румпельштильцхен.
– Румпельштильцхен, а дальше?
Ньютон потянулся вниз, взял у Брайса бутылку и налил себе новую порцию джина.
– Вам не кажется, что этого может вовсе не произойти?
– Возможно, и так. Что помешает войне, Румпельштильцхен? Высшие инстинкты человечества? Эльфы живут в пещерах; вы тоже живете в пещере, когда не выходите к людям?
– В пещерах живут тролли. Эльфы живут повсюду. Они умеют приспосабливаться к исключительно трудным природным условиям, таким, как здесь. – Нетвердой рукой Ньютон обвел озеро, плеснув джином на рубашку. – Я эльф, доктор Брайс, и я повсюду живу один. Совершенно повсюду один. – Его взгляд остановился, уткнувшись в озеро.
Большая стая диких уток села на воду примерно в полумиле от берега; вероятно, усталые мигранты на полпути к югу. Они дрейфовали по воде, как воздушные шарики, словно были не способны двигаться сами.
– Если б вы прилетели с Марса, то оказались бы в одиночестве, это уж точно, – сказал Брайс, не отрывая взгляда от птиц; если это правда, то Ньютон похож на такую утку, только одну на всем озере, усталую путешественницу.
– Не обязательно.
– Что – не обязательно?
– Быть марсианином. Мне кажется, вы и сами часто чувствуете себя одиноким, доктор Брайс. Чужим. Вы с Марса?
– Не думаю.
– Из Филадельфии?
Брайс рассмеялся:
– Из Портсмута, штат Огайо. Отсюда это дальше, чем Марс.
Без какой-либо видимой причины утки на озере закрякали. Внезапно они взлетели – поначалу беспорядочно, но вскоре выстроились во что-то наподобие клина. Брайс смотрел, как они пропадают за горами, все еще набирая высоту. Он рассеянно подумал о миграции птиц, насекомых и маленьких пушистых зверьков, следующих извечными путями к старой прародине и новой смерти. Затем утиный клин чем-то напомнил Брайсу эскадрилью боевых ракет, виденную на обложке журнала много лет назад, и это вернуло его мысли к штуковине, которую он помогал строить сидящему рядом странному человеку, – к этой блестящей ракете, чьим предназначением, по идее, было исследовать, или фотографировать, или что там еще, во что сейчас, захмелевший на послеполуденном солнце, он отчего-то нисколечко не верил.
Ньютон нетвердо поднялся на ноги и сказал:
– Мы можем пройтись к дому. Я попрошу Бриннара отвезти вас на машине, если хотите.
– Хочу. – Он встал, отряхивая листья с одежды, допил последний глоток джина. – Я слишком пьян и слишком стар, чтобы топать домой на своих двоих.
Они шли молча, слегка пошатываясь. Уже подходя к дому, Ньютон произнес:
– Надеюсь, у нас все-таки есть еще десять лет.
– Почему десять? – спросил Брайс. – За это время оружие станет еще более совершенным. Они взорвут все. Весь мир. Может, это сделают литовцы. Или жители Филадельфии.
Ньютон странно поглядывал на него сверху вниз, и Брайсу на миг сделалось не по себе.
– Если у нас еще есть десять лет, – сказал Ньютон, – это может вообще не случиться.
– И что помешает войне? Людская добродетель? Второе пришествие? – Почему-то он не мог заставить себя посмотреть Ньютону в глаза.
– Может, и второе пришествие. Сам Иисус Христос. Через десять лет.
– Если он явится, – сказал Брайс, – ему надо будет быть поосторожней.
– Думаю, он не забыл, чем кончилось в прошлый раз.
Навстречу им вышел Бриннар. Брайс вздохнул с облегчением; он уже начинал чувствовать, как его развозит на солнце.
Он попросил доставить его прямо домой, не заезжая в лаборатории. Во время поездки Бриннар задал, кажется, кучу вопросов, на которые Брайс отвечал неопределенно. К себе он попал только в пять часов и сразу прошел на кухню, где царило всегдашнее запустение. На стене – привезенное из Айовы «Падение Икара», в раковине – тарелки, оставшиеся после завтрака. Из встроенного в стену холодильника Брайс вытащил куриную ногу и, жуя на ходу, поплелся к кровати, где положил недоглоданную кость на ночной столик и быстро уснул. Ему снились бесконечные путаные сны, и во многих птичий клин неровным строем летел через холодное синее небо…
Он проснулся в темноте, в четыре утра, с кислым привкусом во рту. Голова болела, шея вспотела под шерстяным воротником. Ноги отекли после долгой ходьбы, очень хотелось пить. Брайс сел на кровати, несколько минут смотрел на светящийся циферблат часов, потом осторожно включил настольную лампу, зажмурившись, прежде чем щелкнуть выключателем. Встал, прошел, моргая, через комнату к ванной, пустил холодную струю и, пока раковина наполнялась, дважды выпил, наливая воду в стаканчик из-под зубных щеток. Завернул кран, включил свет, начал расстегивать гнетуще теплую клетчатую рубашку. В зеркале мелькнула белизна в вырезе майки, и Брайс отвернулся. Погрузил руки в ледяную воду, чтобы немного разогнать кровь. Затем сложил ладони ковшиком и окунул в воду лицо, сполоснул шею. Растерся грубым полотенцем и почистил зубы, прогоняя кислый привкус. Причесался, сходил в спальню за чистой рубашкой – голубой сорочкой к деловому костюму, только без модного сейчас жабо.
Все это время в голове крутилась старая фраза: «Кто платит деньги, тот и выбирает».
Он приготовил завтрак: растворил кофейную таблетку в горячей воде и сделал омлет с резаными шампиньонами из банки. Уверенно сложил омлет лопаточкой, снял со сковороды, пока тот был еще влажный в середине, поставил тарелку рядом с кофе на пластиковый стол, уселся и стал есть медленно-медленно, чтобы отягченный джином желудок не взбунтовался. Желудок принял омлет, и Брайс на мгновение возгордился этим успехом, ведь со вчерашнего завтрака у него не было во рту ни крошки, кроме вина, сыра и неразбавленного джина. Его передернуло. Надо было проглотить хотя бы пару ВБ-таблеток, которые люди принимают, когда ленятся готовить приличный ужин. ВБ, водорослевый белок; брр – есть тину вместо жареной печенки с луком. Хотя, может быть, стоит перейти на эти таблетки, учитывая перенаселенность, и засухи в Азии, из-за которых к власти в Китае пришли фашисты, и то, что здесь, в «свободном мире» диктаторов, демагогов и гедонистов, печенку с луком или говядину с картошкой найти все труднее и труднее. Лет через двадцать мы все будем питаться белком из тины, рыбьим жиром и углеводами из лабораторной колбы, думал он, приканчивая омлет. Когда не останется места для кур, яйца станут выставлять в музее. Возможно, в Смитсоновском институте сохранят для потомства омлет в герметической пластиковой упаковке. Брайс прихлебывал кофе, тоже отчасти синтетический, и думал о старой шутке биологов: курица – это способ воспроизводства яйца. Что наводило на мрачную мысль: какой-нибудь рьяный молодой биолог со стрижкой ежиком и в брюках с оборками, вероятно, скоро сумеет найти способ поэффективнее естественного, вообще исключив стадию курицы. С другой стороны, для этого не обязательно быть молодым; Т. Дж. Ньютон вполне способен изобрести яйцо с пупочком (как у апельсина), завернутое в веселенькую пластиковую упаковку с логотипом «Уорлд энтерпрайзес». Самовоспроизводящиеся яйца; растут в пруду, словно пластмассовые бусы, на которых каждый день возникает новая бусина. Но они не будут квохтать, никогда не произведут на свет напыщенного бентамца, бойцового петуха или глупую курицу, за которой смог бы гоняться ребенок. Или жареного цыпленка на обед.
Потом, допивая кофе, он поднял глаза, увидел «Падение Икара» и, понимая теперь, какое значение приобрела для него картина, поставил чашку и строго сказал вслух: «Прекрати играть в интеллектуальные игры, Брайс». Кто платит деньги, тот и выбирает. Марс или Массачусетс? И, по-прежнему глядя на ногу упавшего с неба мальчика в море среди безмятежного пейзажа, подумал: «Друг или враг?» Он продолжал изучать картину на стене кухни.
Глава 2
Порой он чувствовал, что сходит с ума, как земляне, однако теоретически для антейцев такое невозможно. Он не понимал, что с ним происходит или уже произошло. Его готовили к этой чрезвычайно трудной работе, выбрали для нее за физическую выносливость и способности к адаптации. С самого начала он знал, что может потерпеть неудачу по множеству причин, что весь план невероятно рискованный и придуман от безнадежности; он был готов к поражению. Но он оказался не готов к тому, что получилось на самом деле. Сам по себе план подвигался как нельзя лучше: заработаны огромные деньги, строительство корабля началось практически без затруднений, никто так его и не разоблачил (хотя, вероятно, многие подозревали) – и шансы на успех росли с каждым днем. А он сам, антеец, лучший представитель превосходящей расы, терял контроль над собой, превращался в пьяницу, тупое растерянное существо, отступника и, возможно, предателя собственного народа.
Иногда он винил Бетти Джо в своей слабости перед лицом этого мира. Насколько же он уподобился землянам, если ищет себе подобные оправдания! Из-за нее он перенял туземный образ мыслей, поддался смутному чувству вины и еще более смутным сомнениям. Она научила Ньютона пить джин; именно она показала ему то бездумное, удобное, гедонистское существование, о котором после пятнадцати лет изучения земного телевидения он не имел ни малейшего понятия. Она познакомила его с дремотным нетрезвым жизнелюбием, до которого не додумались антейцы в своей многовековой мудрости. Он чувствовал себя человеком в окружении довольно дружелюбных зверюшек, глупых, но с явными зачатками интеллекта, который постепенно осознает, что концепции и отношения у них куда сложней, чем его учили. Такой человек мог бы обнаружить, что по одному или даже большему числу критериев, доступных высшему разуму, окружающие его животные, которые гадят в собственных норах и пожирают свои экскременты, более счастливы и мудры, чем он сам.
Или просто человек, долго живущий в окружении животных, сам потихоньку им уподобляется? Однако аналогия была несправедливая, неправильная. Его объединяло с людьми наследие более близкое, чем простое родство в семействе млекопитающих или зверей в целом. И он, и люди были разумными говорящими существами, способными мыслить, заглядывать вперед, испытывать чувства, которые приблизительно зовутся любовью, состраданием, уважением. И, как выяснилось, он имел способность напиваться.
Антейцы отчасти были знакомы с алкоголем, хотя сахара и жиры играли в экологии их мира весьма незначительную роль. Существовала сладкая ягода, из которой иногда делалось что-то вроде легкого вина; чистый спирт, разумеется, синтезировать несложно, и очень редко антеец мог почувствовать опьянение. Но пьянства не существовало; не было антейцев-алкоголиков. Он ни разу не слышал, чтобы на Антее кто-нибудь пил, как он на Земле: теперь уже каждый день, практически постоянно.
Он напивался не совсем как земляне; во всяком случае, так ему казалось. У него не возникало желания напиться до бесчувствия, впасть в разгул или почувствовать себя богом; он хотел одного – облегчения, даже не зная толком от чего. У него не бывало похмелья, сколько бы он ни пил. По большей части он был один. Наверное, ему трудно было не пить.
Поручив Бриннару отвезти Брайса домой, он прошел в неиспользуемую гостиную своего дома и с минуту молча стоял, радуясь прохладе и успокаивающему полумраку. Одна из кошек лениво спрыгнула с дивана, потянулась, подошла и стала, мурлыкая, тереться о его ногу. Он глянул на нее с нежностью; в последнее время он очень привязался к этим существам. Что-то в кошках напоминало ему об Антее, хотя там и не было похожих животных. Однако кошки, казалось, едва ли принадлежат и этому миру.
Вошла Бетти Джо в кухонном переднике. Секунду она глядела на него мягко, затем сказала:
– Томми…
– Да?
– Томми, мистер Фарнсуорт звонил вам из Нью-Йорка. Два раза.
Ньютон пожал плечами:
– Он звонит почти каждый день, правда?
– Это уж точно, Томми. – Бетти чуть заметно улыбнулась. – Как бы там ни было, он сказал, это важно, и попросил перезвонить ему, как только вернетесь.
Ньютон хорошо знал, что у Фарнсуорта затруднения, но с этим придется немного повременить. Он пока не чувствовал себя готовым заняться делами. Взглянул на часы. Почти пять.
– Попросите Бриннара связать меня с ним в восемь. Если Оливер позвонит снова, скажите, что я пока занят и возьму трубку в восемь.
– Хорошо. – Бетти помедлила немного, прежде чем спросить: – Хотите, я посижу с вами? Может, поговорим?
Он видел надежду на ее лице – надежду, подтверждавшую, что Бетти Джо их общение не менее важно, чем ему. Странная дружба. И все же, пусть зная, что Бетти Джо столь же одинока, как он сам, и чувствует себя такой же чужой для всех, он не готов был предоставить ей право молча посидеть рядом. Он улыбнулся – насколько мог тепло.
– Извините, Бетти Джо. Мне нужно немного побыть одному.
С каким трудом ему давалась теперь эта натренированная улыбка!
– Конечно, Томми. – Она отвернулась, чуточку слишком быстро. – Мне нужно вернуться на кухню. – В дверях она задержалась. – Скажите, когда захотите поужинать, ладно? Я принесу.
– Хорошо.
Он подошел к лестнице и решил поехать на маленьком кресле-подъемнике, которым не пользовался уже несколько недель. Усталость валила с ног. Когда он сел, одна из кошек вскочила ему на колени, и он с непривычным содроганием ее оттолкнул. Кошка беззвучно спрыгнула на пол, встряхнулась и пошла невозмутимо, не соизволив оглянуться. Он подумал, глядя ей вслед: если бы только вы были единственными разумными существами этого мира! И затем сухо улыбнулся: возможно, так и есть.
Однажды, более года тому назад, он заметил Фарнсуорту, что заинтересовался музыкой. Это только отчасти было правдой, поскольку земные мелодии и тональные системы всегда были ему немного неприятны. Он, впрочем, начал интересоваться музыкой с исторической точки зрения, ибо питал интерес ко всем аспектам человеческого фольклора и искусства – интерес, выработанный годами просмотра телепрограмм и подпитываемый долгими ночами чтения книг уже здесь, на Земле. Вскоре после того, как Ньютон обронил это замечание, Фарнсуорт подарил ему замечательно точную многомерную систему динамиков (часть компонентов основывалась на патентах «У. Э. Корп.»), а также нужные усилители, источники звука и так далее. Три человека с научными степенями в области электротехники встроили систему в кабинет. Досадные хлопоты, но Ньютону не хотелось задеть чувства Фарнсуорта. Инженеры вывели все ручки управления на небольшую медную панель (сам он предпочел бы что-нибудь менее строгое: тонко расписанный фарфор, например) на боковой стороне книжного шкафа. Фарнсуорт также дал ему автоматически загружающийся картридж на пять сотен записей, выполненных на стальных шариках, патентами на которые владела «У. Э. Корп.», заработавшая на них по меньшей мере двадцать миллионов долларов. Нажимаешь кнопку, и шарик размером с горошину падает в паз на картридже. Крошечный, медленно передвигающийся сканер считывает его молекулярную структуру, и микроскопические узоры превращаются в звуки оркестра, или поп-группы, или акустической гитары, или вокала. Ньютон почти не пользовался этой аппаратурой. По настоянию Фарнсуорта он прослушал несколько симфоний и квартетов, но они практически ничего для него не значили. Странно, что земная музыка так и не открыла ему своей красоты. Некоторые другие формы искусства, пусть даже с подачи воскресного телевидения (самого скучного и претенциозного), могли по-настоящему его тронуть, особенно скульптура и живопись. Возможно, он видел по-человечески, а слышал как-то иначе.
Уже подходя к своей комнате, размышляя о кошках и людях, он под влиянием внезапного порыва решил послушать записи и нажал кнопку, включая симфонию Гайдна, которую горячо советовал Фарнсуорт. Раздались звуки, четки и боевитые, не имеющие, в его понимании, ни логической, ни эстетической связи. Все равно как если бы американец слушал китайские мелодии. Ньютон налил себе неразбавленного джину и выпил глоток, пытаясь уследить за бегущими мимо звуками. Он собирался сесть на диван, когда в дверь внезапно постучали. Он вздрогнул, выронил стакан, и тот разбился у ног. Впервые в жизни Ньютон заорал:
– Что там, черт побери?
Из-за двери донесся испуганный голос Бетти Джо:
– Снова звонит мистер Фарнсуорт, Томми. Он настаивает. Говорит, я должна убедить вас…
Голос Ньютона смягчился, но гнев еще не остыл.
– Передайте ему: «Нет». Скажите, я никого не принимаю до завтра; ни с кем не желаю говорить.
Минуту было тихо. Он смотрел на осколки стакана, потом ногой задвинул самые крупные под диван. Снова голос Бетти Джо:
– Ладно, Томми. Я передам. – Она помолчала. – Отдохните, Томми. Слышите?
– Хорошо. Отдохну.
Ньютон слышал ее удаляющиеся шаги. Подошел к книжному шкафу. Другого стакана не было. Он уже хотел было позвать Бетти Джо, но вместо этого взял почти полную бутылку, отвернул колпачок и глотнул из горлышка. Остановил Гайдна – кого он пытается обмануть, силясь понять подобную музыку? – и переключился на подборку народных мелодий, старых негритянских песен, музыки галла[17]. По крайней мере, в их словах было что-то для него понятное.
Из динамиков зазвучал низкий глубокий голос:
Ньютон задумчиво усмехнулся; слова песни, казалось, что-то в нем затронули. Он уселся на диван с бутылкой в руке. Начал думать о Натане Брайсе и об их сегодняшнем разговоре.
Еще с первой встречи он был убежден: Брайс его подозревает. Химик настаивал на личной беседе, что уже само по себе выдавало сомнения. Ньютон, проведя дорогостоящее расследование, убедился, что Брайс не представляет никого, кроме себя лично, что он не работает на ФБР (как по меньшей мере двое рабочих на строительной площадке) или на какое-либо другое правительственное агентство. Но, с другой стороны, если Брайса чем-то настораживают он и его намерения – как, несомненно, Фарнсуорта и, по всей вероятности, некоторых других, – почему тогда он, Ньютон, изменив привычкам, рискнул установить с этим человеком более тесные отношения? И почему подкидывал ему намеки, разглагольствуя о войне и о втором пришествии, называя себя Румпельштильцхеном, этим зловредным гномом, который явился ниоткуда, чтобы прясть солому, превращая ее в золото, и спасти своим неслыханным знанием жизнь принцессы? Незнакомцем, чьей конечной целью было похитить ребенка? Победить Румпельштильцхена можно было, лишь раскрыв его сущность, назвав по имени.
И зачем только, подумал он вдруг, Румпельштильцхен дал принцессе шанс расторгнуть сделку? Почему дал ей трехдневную отсрочку? Была ли это простая самоуверенность (ибо кто сможет угадать подобное имя?), или же гном сам хотел, чтобы его обнаружили, раскрыли, лишили законной добычи, заслуженной благодаря хитрости и волшебству? А что же тогда Томас Джером Ньютон, превзошедший в магии и в хитроумии любых чародеев и эльфов из любой сказки (а он прочел их все до единой), не стремится ли теперь и он к такому разоблачению?
Зачем бы мне, думал Ньютон, сжимая в ладони бутылочное горло, хотеть разоблачения? Он вглядывался в этикетку, чувствуя себя до странности неуверенно. Внезапно запись закончилась. После краткой паузы новый шарик скатился в лунку. Ньютон сделал долгий, пугающе долгий глоток. Из колонок грянул оркестр, ударив по ушам почти физической болью.
Ньютон устало поднялся, моргая. Такой слабости он не чувствовал с того самого дня, когда, уже много лет назад, перепуганный и одинокий, свалился от приступа тошноты в пустом ноябрьском поле. Он подошел к настроечной панели, выключил музыку. Отойдя, покрутил ручку телевизора: может быть, вестерн…
Большое изображение цапли на дальней стене начало тускнеть. Когда оно пропало вовсе, его сменило красивое мужское лицо с фальшивой серьезностью в глазах, культивируемой политиками, целителями и проповедниками-евангелистами. Губы беззвучно двигались, глаза пристально смотрели в никуда.
Ньютон включил громкость. Лицо обрело голос: «…Соединенных Штатов как свободной и независимой нации, мы должны мужественно встать на защиту свободы, встретить брошенный нам вызов, оправдать надежды и успокоить страхи планеты. Мы должны помнить, что Соединенные Штаты, вопреки уверениям профанов,
Внезапно Ньютон осознал, что это выступает президент Соединенных Штатов и громкие слова – не более чем бахвальство обреченного. Он щелкнул переключателем, и на экране появилось изголовье двуспальной кровати. Мужчина и женщина, оба в пижамах, устало перебрасывались полупристойными шутками. Он снова сменил программу, надеясь на вестерн. Ему нравились вестерны. Но экран занял оплаченный правительством пропагандистский фильм о добродетелях и силе американской нации. Замелькали кадры белых новоанглийских церквей, сельскохозяйственные рабочие (в каждой группе обязательно один улыбающийся негр) и кленовые аллеи. Такие фильмы в последнее время показывали все чаще и чаще, и, как многие популярные журналы, они становились все более и более шовинистскими, все настойчивее уверяли, что Америка – страна богобоязненных поселков, процветающих городов, здоровых фермеров, добрых врачей, улыбающихся домохозяек и миллионеров-филантропов.
– Господи, – с тоской пробормотал Ньютон. – Господи, какие напуганные, жалеющие себя гедонисты! Лжецы! Шовинисты! Дураки!
Он снова щелкнул переключателем, и на экране возникла сцена в ночном клубе, сопровождаемая мягкой фоновой музыкой. Он позволил ей остаться и стал наблюдать за движением тел на танцевальной площадке, за плавным покачиванием разодетых как павлины мужчин и женщин, тискавших друг друга под музыку.
И кто такой я сам, думал Ньютон, если не напуганный, жалеющий себя гедонист? Он сделал последний глоток и уставился на свои руки, сжимавшие опустевшую бутылку, потом на свои искусственные ногти, которые полупрозрачными монетами блестели в мерцающем отсвете телеэкрана. Он смотрел на них несколько минут, словно видел впервые.
Затем встал и нетвердо шагнул к шкафу. Достал с полки коробку размером с обувную. Изнутри на дверце шкафа висело зеркало в человеческий рост, и Ньютон замер на секунду, глядя на свое отражение. Вернулся к дивану, поставил коробку на мраморный кофейный столик. Вынул невысокую пластиковую бутылочку. Налил немного жидкости в подаренную Фарнсуортом фарфоровую пепельницу. Вернул бутылочку на место и опустил пальцы обеих рук в пепельницу, словно ополаскивая перед едой. С минуту не вынимал их, после чего сильно хлопнул в ладоши; ногти с тихим звяканьем упали на мраморный столик. Пальцы теперь были совершенно гладкими, с гибкими, чувствительными кончиками.
Поделиться книгой: