Помоги проекту - поделись книгой:
– Вот оно тут стоит, захотите выпить, скажете мне, хорошо?
Она налила себе полстакана джина и ушла на кухню. Раздалось звяканье ложечки: Бетти Джо, по обыкновению, сыпала в джин сахар. Через минуту она вернулась, прихлебывая на ходу.
– Черт, как же я люблю джин! – довольно заявила она.
– Я вряд ли смогу пойти в церковь.
Она, кажется, искренне огорчилась. Подошла, неловко опустилась в старое, обтянутое ситцем кресло, одной рукой поправляя на коленях цветастую юбку и сжимая в другой стакан.
– Жалко. Церковь правда отличная, и люди туда приличные ходят, вашего круга.
Ньютон впервые заметил на ее пальце кольцо с бриллиантом, купленное, вероятно, на его деньги. Он нисколько не возмутился. Бетти Джо заслужила подарок. Несмотря на грубые манеры и речь, она оказалась превосходной сиделкой. И не проявляла любопытства.
Не желая больше обсуждать поход в церковь, Ньютон хранил молчание, пока она устраивалась поудобнее, чтобы всерьез приняться за джин. Она была из тех, кого телеинтервьюеры называют «глубоко верующими», и утверждала, что религия придает ей силы. Религиозность эта выражалась главным образом в посещении лекций о личном обаянии в воскресенье днем и о людях, преуспевших в бизнесе благодаря молитвам, в среду вечером. Вера Бетти Джо основывалась на убеждении «что ни делается, все к лучшему», моральный кодекс заключался в том, что каждый сам выбирает, что для него правильно. Бетти Джо, как и многие другие, выбрала джин и пособие по безработице.
Проведя в ее квартире несколько недель, Ньютон узнал многое о том аспекте американской жизни, о котором телевидение не рассказывало вообще. Он знал о благосостоянии, которое распускалось, словно цветок исполинского сорняка, сорок лет после окончания Второй мировой войны; знал, что это богатство распределяется внутри почти всеобъемлющего среднего класса, который тратил на работу все меньше времени и получал за нее все больше денег. Именно представителей этого среднего класса по большей части показывал телевизор, и легко было поверить, что все американцы поголовно молоды, загорелы, ясноглазы и честолюбивы. Встретив Бетти Джо, Ньютон узнал, что существует целый слой, которому идеалы среднего класса совершенно чужды, огромная и безразличная масса людей, лишенных устремлений и ценностей. Ньютон прочел достаточно книг по истории, чтобы понять: в эпоху индустриализации Бетти Джо и ей подобные были нищими пролетариями. Теперь они стали обеспеченными пролетариями, жили в хороших муниципальных домах. Бетти Джо снимала трехкомнатную квартиру в огромном кирпичном здании, старом и теперь наполовину трущобном, на выплаты из разных фондов: федеральное пособие, пособие от штата, помощь малоимущим… Американское общество было настолько богато, что могло поддерживать восемь-десять миллионов таких, как Бетти Джо, в жалкой городской роскоши, состоящей из джина и подержанной мебели, а тем временем основная часть населения загорала рядом с бассейнами своих загородных коттеджей, следовала новейшей моде в одежде, воспитании детей, коктейлях и выборе жен, играла в бесконечные игры с религией, психоанализом и «творческим досугом». За исключением Фарнсуорта, который принадлежал к еще одной, совсем уже узкой прослойке по-настоящему богатых людей, все, с кем Ньютону доводилось встречаться прежде, принадлежали к среднему классу. Все они были очень похожи друг на друга и, если застать их врасплох, когда рука не протянута в дружелюбном жесте, а лицо не собрано в привычную маску мальчишеского обаяния, казались немного растерянными. Ньютону думалось, что Бетти Джо с ее джином, ее скукой, ее кошками и подержанной мебелью все-таки получает лучший кусок пирога такого социального устройства.
Однажды она устроила званый вечер для «подружек» из соседних квартир. Ньютон весь вечер провел в спальне, подальше от любопытных взглядов, но слышал, как те пели старые гимны вроде «Благой скалы» и «Веры наших отцов», накачиваясь джином и собственной сентиментальностью; ему представлялось, что они находят больше удовольствия в своей шумной пьянке, чем средний класс – в римских пирах с барбекю, ночными заплывами навеселе и случайным сексом. Однако даже Бетти Джо кривила душой, распевая гимны: когда другие женщины, пошатываясь, удалились в собственные трехкомнатные квартиры, она легла рядом с Ньютоном на кровать и долго хихикала над наивностью баптизма – той религии хорового пения, в которой воспитали ее родители. Сама-то она уже «выросла из этого всего, хотя попеть иногда бывает здорово».
Ньютон промолчал, но не мог удержаться от размышлений. Он несколько раз видел старые антейские записи телепроповедей, видел современную религиозную программу, где говорили о «творческом отношении к Богу» под сопровождение электронного органа, играющего вальсы Штрауса и увертюру «Поэт и крестьянин» Франца фон Зуппе. Он вовсе не был уверен, что землянам стоило развивать этот странный феномен, без которого вполне обходилась Антея (но начало которому, вероятно, дали именно антейцы, посещавшие в древности Землю), этот странный набор постулатов и обещаний, называемый религией. Он, впрочем, не особенно понимал, что это такое. Антейцы, разумеется, верили, что во Вселенной, вероятно, есть боги или создания, которых можно назвать богами, – но особого значения этому не придавали, как, собственно, и большинство землян. Однако древняя вера в грех и спасение была для него не чужда, и он, как все антейцы, прекрасно знал чувство вины и потребность ее искупить. Теперь люди вроде бы возводили шаткие конструкции из полуверы и сентиментальности как замену религии, и он не знал, как к этому относиться; он не мог понять, отчего Бетти Джо так важны «силы», якобы получаемые от еженедельных доз ее синтетической церкви, поскольку силы эти представлялись Ньютону более зыбкими и опасными, чем те, которые она черпала в джине.
Через какое-то время он попросил Бетти Джо налить вина, что та и сделала, сняв с полки купленный специально для гостя хрустальный бокал и с профессиональной точностью плеснув в него из бутылки. Ньютон выпил довольно быстро; за время выздоровления он полюбил алкоголь.
– Знаете, – сказал он, когда Бетти Джо наливала ему второй бокал, – наверное, я смогу съехать с вашей квартиры уже на следующей неделе.
Она на миг замерла, потом вновь направила струйку вина в бокал.
– Зачем, Томми? – Она иногда звала его «Томми», когда напивалась. – Спешить некуда.
Глава 8
Господи, такой странный. Высокий, тощий, с распахнутыми по-птичьи глазами, – но двигается по комнате, словно кот, даже со сломанной ногой. Постоянно глотает таблетки и никогда не бреется. И вроде как вообще не спит; иногда она просыпалась ночью (голова кружится, глотка пересохла – бывает, если вечером перебрать), и на́ тебе: торчит в гостиной, задрав ногу повыше, с книжкой, или слушает маленький золотой проигрыватель, который притащил ему тот нью-йоркский толстяк, или просто сидит в кресле, подперши подбородок руками, смотрит в стену, плотно сжав губы, и думает бог весть о чем. В таких случаях она старается пройти тихохонько, чтобы не мешать, но он все равно непременно услышит, как бы она ни кралась, и всякий раз вздрогнет. Но всегда улыбнется, а порой даже скажет словечко-другое. Однажды, на второй неделе, он показался ей таким одиноким, таким растерянным – сидел пялился на стенку, будто ждал, что сейчас оттуда выйдет кто-нибудь, с кем можно поговорить, нога сломана – точь-в-точь полуживой птенец, выпавший из гнезда. Настолько жалостная картина, что даже захотелось обнять его и приголубить. Сдержалась; знала уже – не любит, чтобы его трогали. И ведь такой щупленький, что и подойти-то страшно! Как пушинка: ей в жизни не забыть, как она в тот первый день несла его на руках от лифта, с рубашкой в крови и с ногой, вывернутой вбок, будто проволока.
Она закончила расчесываться и принялась за губы. Впервые попробовала серебряную помаду и тени для век, какими красятся молоденькие девчонки; закончив, с удовольствием оглядела отражение в зеркале. Для своих сорока она совсем неплохо выглядит, если только замазать синяки под глазами, какие появляются от подслащенного джина. Косметика и куплена-то как раз для этого.
Удовлетворившись осмотром, она стала одеваться: натянула блестящие золотистые трусики и лифчик, купленные сегодня днем, красные брюки и такого же цвета блузку. Яркие серьги и, наконец, серебристый блеск для волос. Теперь, стоя перед зеркалом, она вдруг почувствовала себя глупо, разглядывая отражение незнакомки. Что за дурь, этак вырядиться? Ответ можно было найти на самом дне мыслей, в редко открываемой амбарной книге, где безжалостно подсчитывались бутылки джина и хранились неприятные воспоминания об умершем (к счастью) муже. Но она не стала искать ответа; да и к чему вытаскивать на поверхность то, что так удобно спрятано в глубине? Через минуту она уже достаточно свыклась с новым обликом эффектной женщины в самом соку и, одной рукой подхватив с комода стаканчик джина, а другой разглаживая обтягивающие красные брючки, толкнула дверь и вошла в комнату, где сидел Томми.
Он говорил по телефону, и на экранчике виднелось лицо того юриста, Фарнсуорта. Обычно они созванивались по три-четыре раза на дню, а однажды Фарнсуорт заявился с несколькими энергичными молодыми людьми, и они весь день спорили и обсуждали дела в гостиной, не обращая на хозяйку внимания, будто она часть обстановки. За исключением Томми, который был вежлив и ласково поблагодарил ее, когда она принесла мужчинам кофе и предложила джину.
Пока он говорил по телефону с Фарнсуортом, она села на диван, взяла старый комикс и, потягивая джин, стала просматривать картинки. Это ей быстро наскучило, а Томми все трепался о каком-то исследовательском проекте, который они затеяли на юге штата, и о продаже акций того-сего. Она отложила комикс, опрокинула в себя остатки джина и подняла одну из книг, лежавших на краешке стола. Томми заказывал книги сотнями, и от них уже не было проходу. Книжка оказалась какими-то стихами. Она поспешно сунула ее на место, взяла другую. Эта звалась «Термоядерные двигатели» и состояла из уравнений и цифр. Она вновь почувствовала себя дурехой, разодетой в нелепые шмотки. Встала, решительно налила джина в два стакана, оставила один на телевизоре, а другой прихватила с собой на диван. Как бы глупо она себя ни чувствовала, ее тело машинально приняло соблазнительную позу киноактрисы. Развалившись на диване и лениво вытянув увесистые ноги, она поверх стакана наблюдала за Томми, за отсветами ламп на его белых волосах и нежной, смуглой, почти прозрачной коже, потом стала рассматривать его по-женски изящную руку, небрежно лежащую на столе. Только тогда она начала сознательно обдумывать свой замысел – и, в мягком свете ламп, с джином, согревающим желудок, ощутила возбуждение при мысли об этом странном, хрупком теле в сплетении с ее собственным. Дав волю воображению и не сводя глаз с Томми, она поняла вдруг, что ее влечет именно его необычность – странная, немужественная, бесполая внешность. Может, она из тех, кому нравится заниматься любовью с уродами и калеками? Томми, конечно, был и калекой, и уродом, но ее это ничуть не беспокоило, и она нисколько не стыдилась задуманного, сидя в облегающих брюках и с изрядной порцией джина внутри. Если получится его соблазнить – если это вообще возможно, – она будет собой гордиться. А если нет – он все равно милашка и, конечно же, не рассердится. Она чувствовала к Томми теплую нежность, а допив стакан, впервые за долгие годы ощутила что-то похожее на любовь вместе с желанием, которое накручивала с утра, когда вышла из дому в стареньком ситцевом платье и купила трусы и сережки, помаду и брюки, не признаваясь себе самой в подлинном значении подспудно зреющего плана.
Она налила еще порцию, стараясь держаться естественно, хотя ожидание уже действовало на нервы. Сейчас Томми говорил о каком-то Брайсе, и Фарнсуорт объяснял, что этот Брайс хочет с ним увидеться, хочет работать на них, но прежде – увидеться с Томми; это невозможно, отвечал Томми, а Фарнсуорт убеждал, что такие ученые на дороге не валяются. Она начинала терять терпение: кому он нужен, этот Брайс? Но тут Томми резко закончил разговор, повесил трубку и, помолчав мгновение, задумчиво улыбнулся:
– Мой новый дом на юге штата уже готов. Хотите поехать туда? В качестве моей экономки?
Вот уж сюрприз, ничего не скажешь. Она заморгала.
– Вашей экономки?
– Да. Все будет готово уже в субботу, но там еще надо расставить мебель и все такое. Мне потребуется помощь. И… – Томми с улыбкой встал, опираясь на трость, и подошел к ней, – вы ведь знаете, как я не люблю незнакомцев. Вы могли бы говорить с людьми вместо меня.
Он замер, глядя на нее сверху вниз.
Она снова заморгала.
– Я налила вам выпить. На телевизоре.
Предложение было невероятным. Про дом она слышала, когда на второй неделе пришли люди из риелторской конторы: Томми покупал большую старую усадьбу с девятью сотнями акров земли в горах на востоке.
Он поднял стакан, понюхал:
– Джин?
– Я решила, вам стоит попробовать. Вкусный джин. Сладкий.
– Нет. Но я с удовольствием выпил бы немного вина.
– Конечно, Томми. – Она встала и, чуть пошатнувшись, направилась в кухню за специально купленной бутылкой сотерна и хрустальным бокалом. – Я вам не нужна, – заявила она оттуда.
– Нет, Бетти Джо, вы мне нужны, – серьезно отвечал он.
Она вернулась и встала рядышком, протягивая бокал. Томми, такой хороший! Ее почти колол стыд оттого, что она хотела соблазнить Томми, наивного, как дитя. На пьяную-то голову ей стало весело. Он, бедняжка, даже и не понял, поди, в чем дело. Небось, писал в серебряный горшок, пока был маленький, а если девочка пыталась его коснуться – убегал в ужасе. Или, может, он вообще голубой? Всякий, кто все время сидит за книжками и выглядит как он… Нет, голубые говорят иначе. А ей нравилось, как говорит Томми… Теперь он казался уставшим, но, если подумать, у него вечно такой вид.
Морщась от боли, он уселся в кресло и поставил трость рядом. Бетти прилегла на диван, лицом к нему. Томми не сводил с нее глаз, но вряд ли видел. Когда он глядел на нее так, ей становилось не по себе, вот и сейчас по телу заползали мурашки.
– Я приоделась, – сказала она.
– Верно.
– Угу. «Верно». – Она рассмеялась, не в силах сдержаться. – Брюки за шестьдесят пять, блузка за пятьдесят, а к ним еще золотое белье и сережки. – Она подняла ногу, демонстрируя ярко-красные брюки, почесала сквозь ткань колено. – На ваши деньги я могла бы одеваться как кинозвезда, только захоти. Могла бы поправить лицо, сбросить лишний вес и все такое.
Она с минуту ощупывала серьги, глубокомысленно дергая их и поглаживая ногтем гладкий металл, наслаждаясь тонкой болью в мочках ушей.
– Но не знаю. Я давно за собой не слежу. С тех пор как мы с Барни стали получать пособия, медстраховку и все такое, я просто плюнула на все, и, знаете, когда перестаешь об этом заботиться, то уже и так хорошо.
Какое-то время Томми не отвечал, и она в тишине допивала джин. Наконец он спросил:
– Вы поедете со мной в новый дом?
Она потянулась и зевнула, начиная поддаваться усталости:
– Вы уверены, что я вам действительно нужна?
Мгновение Томми смотрел на нее, и лицо его приобрело выражение, какого ей еще не доводилось видеть, вроде как умоляющее.
– Да, вы мне нужны. У меня очень мало знакомых…
– Конечно поеду. – Она устало всплеснула рукой. – Дура я была бы, если б не поехала, ведь вы, небось, платить будете вдвое больше, чем я стою.
– Прекрасно. – С лица Томми сошла озабоченность, он откинулся в кресле и взял со стола книгу.
Он еще не успел погрузиться в чтение, когда она, уже успокоившись, вспомнила о своих планах и, после короткой внутренней борьбы, предприняла последнюю попытку. Ей хотелось спать, и попытка вышла слабой.
– Вы женаты, Томми? – спросила она. Вполне очевидный вопрос.
Если он и догадался, к чему она клонит, то никак этого не показал.
– Да, женат, – сказал он, вежливо опуская книгу на колени и поднимая взгляд.
– Просто интересно было, – сказала она, смутившись. – Как она выглядит? Ваша жена.
– Похожа на меня, пожалуй. Высокая и стройная.
Смущение как-то перешло в раздражение. Сделав последний глоток, она заявила почти с вызовом:
– Я тоже была худышкой. – Затем, устав от разговора, встала и направилась в спальню.
Дурацкая затея, с самого начала. И может быть, он все-таки голубой. Что женат, еще ничего не доказывает. В любом случае странный. Красивый, богатый, но псих со справкой. С прежним раздражением она пробормотала: «Спокойной ночи», ушла к себе и принялась стаскивать дорогие шмотки. Потом, уже в ночной рубашке, уселась на краешек кровати минутку поразмыслить. Освободившись от тесной одежды, она почувствовала себя гораздо удобнее, и, когда наконец легла, все мысли отступили и ничто не мешало ей провалиться в глубокий сон, уютно заполненный не оставляющими следа сновидениями.
Глава 9
Летели над горами, но самолетик был устойчивый, пилот – опытный, так что Брайс не ощущал тряски; вообще движение почти не чувствовалось. Миновали Харлан, штат Кентукки (россыпь серых домиков у подножия холмов), и понеслись над голой землей к долине. Брайс со стаканом виски в руке увидел на миг далекое озеро, блеснувшее свежеотчеканенной ценной монетой, но тут самолет пошел вниз и сел на широкую, новую бетонную полосу, которая тянулась в долине, среди сухой травы и вывороченной красной глины, словно дикий эвклидов чертеж, оставленный каким-нибудь небожителем-геометром.
Брайс вышел из самолета в оглушительный грохот землеройной техники и суету краснолицых от жары людей в рубашках цвета хаки. Здесь вовсю кипело строительство чего-то, еще не успевшего принять более или менее ясные очертания. Навесы для техники вокруг здоровенной цементной платформы, ряд времянок… После тишины и прохлады самолета (личного самолета Томаса Джерома Ньютона, присланного за ним в Луисвилль) Брайс на миг растерялся от жары и шума, от всей этой бурной и малопонятной деятельности.
К нему подошел молодой человек, брутальный, будто с рекламы сигарет. На голове – пробковый шлем, закатанные рукава выставляют напоказ избыток загорелых молодых мускулов. Ни дать ни взять герой полузабытого приключенческого романа из тех, что в далеком детстве внушили Брайсу мечту стать химиком-инженером, человеком науки и дела. Он не улыбнулся молодому человеку, только кивнул, думая о своем брюшке, седеющих волосах и привкусе виски во рту.
Тот протянул руку:
– Профессор Брайс?
Вопреки ожиданиям, рукопожатие оказалось мягким, не демонстративно крепким.
– Уже не профессор, – ответил он, – но все еще Брайс.
– Хорошо. Отлично. Я Хопкинс, бригадир. – Дружелюбие молодого человека казалось отчасти собачьим, словно тот выпрашивал похвалу. – Как вам это все, доктор Брайс?
Он указал на ряд незавершенных построек. За ними высилась стальная конструкция, что-то вроде трансляционной антенны.
– Не знаю, – ответил Брайс.
Он собрался было спросить, что тут строят, но побоялся смутить собеседника своей неосведомленностью. Почему этот толстый шут, Фарнсуорт, не объяснил, зачем его нанимает?
– Мистер Ньютон меня ждет? – спросил он, не глядя на бригадира.
– Конечно, конечно. – Молодой человек деловито повел Брайса за самолет, где на путях, серебристой карандашной линией уходящих в холмы, стоял вагончик монорельса. Хопкинс дернул дверцу, и та отъехала в сторону, открывая приятно затененную, обитую кожей кабину. – Через пять минут будете на месте.
– Это далеко отсюда?
– Мили четыре. Я позвоню, и Бринна́р вас встретит. Это секретарь Ньютона, он, наверное, и будет с вами говорить.
Брайс помедлил, прежде чем забраться в кабинку.
– А самого мистера Ньютона я не увижу?
Вот тебе и раз. Брайс не мог сдержать досаду: после двух лет надежд так и не встретиться с человеком, который изобрел «Уорлдколор», построил крупнейший нефтеперерабатывающий завод в Техасе, создал трехмерное телевидение, многоразовые фотонегативы, новую технологию цветной печати и так далее, – с тем, кто был либо самым гениальным ученым на планете, либо пришельцем.
Молодой человек нахмурился:
– Сомневаюсь. За те полгода, что я здесь работаю, ни разу его не видел, разве что через окно кабины, в которую вы садитесь. Примерно раз в неделю он приезжает сюда посмотреть на строительство, но никогда не выходит, а внутри такая темень, что лица не разглядишь, только силуэт.
Брайс устроился на сиденье.
– Вообще не выходит из дома? – Он кивнул в сторону самолета, у которого уже суетились возникшие словно ниоткуда механики. – Не летает… куда-нибудь?
Хопкинс улыбнулся широко (и, как показалось Брайсу, глуповато):
– Только по ночам, так что все равно не разглядишь. Он высокий и худой. Это мне пилот рассказал, а больше и ничего. Пилот не слишком разговорчив.
– Ясно. – Брайс нажал кнопку на дверце, и та беззвучно скользнула на место. Пока она закрывалась, Хопкинс сказал: «Счастливого пути!» – и Брайс быстро ответил: «Спасибо», но так и не понял, успел ли тот услышать.
Кабина, как и самолет, была звуконепроницаемой и прохладной. И тоже, как самолет, она начала движение без всякого рывка, набирая скорость так плавно, что движение не ощущалось вовсе. Брайс увеличил прозрачность окон, повернув серебристую рукоятку, явно для этого предназначенную, и стал смотреть на хлипкие с виду алюминиевые каркасы и группы работающих людей – редкое и отрадное, на его взгляд, зрелище в эпоху заводов-автоматов и шестичасового рабочего дня. Люди вроде бы трудились в охотку, обливаясь потом под раскаленным небом Кентукки. Брайсу подумалось, что им, наверное, очень хорошо платят, раз они согласились оказаться здесь, вдали от гольф-клубов, муниципальных казино и прочих утех рабочего класса. Многие были молоды, и Брайс разглядел парня, который, сидя в кабине гигантского экскаватора, улыбался от удовольствия толкать перед собой огромную массу земли. Брайс на мгновение позавидовал его работе, молодости и уверенности.
Через минуту кабина выехала со строительной площадки и понеслась по лесистым холмам так быстро, что деревья слились в размытую полосу света и тени, солнца и зеленой листвы. Брайс откинулся на удивительно удобные подушки, стараясь получать удовольствие от поездки. Однако расслабиться не получилось, слишком он был взбудоражен стремительностью событий и деловитой суетой этого места, так блаженно далекого от Айовы, от студентов, бородатых интеллектуалов и администраторов вроде Канутти. За окном все быстрее мелькали свет, тень, зелень – а затем, когда вагончик вылетел на гребень холма, впереди блеснуло озеро, лежащее в низине подобно листу чудесного серо-голубого металла: гигантский безмятежный диск. За озером, у подножия горы, стоял большой старый дом с белыми колоннами у входа и широкими, закрытыми ставнями окнами. В следующий миг дом и озеро исчезли за холмом. Кабина двигалась под уклон, замедляя ход. Минутой позже они появились снова, и вагончик, чуть наклонясь, двинулся по широкой дуге вдоль берега. Рядом с домом ждал человек. Кабинка плавно остановилась, Брайс набрал в грудь воздуха и нажал кнопку; обшитая деревом дверца тихонько скользнула вбок, и он шагнул в прохладу, запах сосновой хвои и едва различимый плеск воды на берегу озера. Встречавший был невысок и смугл, с маленькими яркими глазками и при усах. Он подошел и вежливо улыбнулся.
– Доктор Брайс? – В речи слышался французский акцент.
На Брайса вдруг накатило радостное волнение.
– Месье Бриннар? – Он протянул руку. –
Француз пожал протянутую ладонь, слегка приподняв брови.
Брайс задержал дыхание:
– Ньютон меня примет?
– Да. Следуйте за мной, пожалуйста.
Три кошки, игравшие в вестибюле, настороженно уставились на Брайса. По виду – обычные уличные, но упитанные и недовольные появлением незнакомца. Кошек Брайс не любил. Француз молча провел его по вестибюлю и вверх по застланной толстым ковром лестнице. По стенам висели дорогие с виду картины неизвестных Брайсу художников. У основания очень широкой, изгибающейся полукругом лестницы он приметил электрический подъемник с сиденьем (в данный момент сложенным). Неужели Ньютон инвалид? Дом выглядел пустым, если не считать их двоих и кошек. Брайс оглянулся; животные все еще смотрели ему вслед наглыми любопытными глазами.
Лестница привела к новому залу, в конце которого была дверь, очевидно в комнату Ньютона. Оттуда вышла полная женщина в фартуке. Она глянула на них грустными глазами и заморгала:
– Вы, наверно, профессор Брайс.
Голос у нее был хрипловатый, с сильным простонародным выговором.
Поделиться книгой: