Мечи Марса (сборник)

Небольшое облако пыли отмечало их путь.

Теперь человек, висевший на кресте, казался единственным признаком разумной жизни в этом пустынном, покинутом всеми, месте, а Хауран менее чем в полумиле отсюда, с таким же успехом мог быть на другом конце мира, в другом веке.

Около городской стены раскинулись плодородные поля и виноградники, серебристое мерцание отмечало путь реки, а за рекой песчаная пустыня тянулась до самого горизонта.

Конан посмотрел на сверкающие башни Хаурана и сморщился от отвращения. Этот город предал его, и вся Вселенная теперь сократилась до четырех железных штырей, удерживающих его от жизни и свободы.

Его огромные мускулы напряглись, как стальные канаты, пот выступил на побелевшей коже, а он все искал и искал опору, чтобы вырвать эти проклятые штыри. Бесполезно. Они были загнаны слишком глубоко. Тогда он попытался сорвать с них свои руки, но обжигающая бездонная мука заставила его прервать это усилие. Головки у штырей были слишком широкие, и он просто не смог бы протащить их через раны.

Приступ отчаяния овладел гигантом, и он повис без движения.

Хлопанье крыльев заставило его посмотреть вверх, как раз в тот момент, когда зловещая тень упала с неба и острый клюв, нацеленный прямо в его глаза, лишь оцарапал щеку. Отдернув голову, Конан отчаянно закричал.

Коршун отпрянул и стал кружить над его головой.

Кровь уже проложила извилистые дорожки на покрытом спекшейся пылью лице киммерийца, он невольно облизал губы и сморщился от ее солоноватого вкуса.

Его давно уже мучила жажда.

Прошлой ночью было выпито слишком много вина, а убивать — было потной, вызывающей жажду, работой. Теперь Конан смотрел на далекую реку, как человек смотрит сквозь приоткрытую решетку ада, и вспоминал те огромные кубки искрящегося вина, которые он когда-то так безразлично выпил или вылил на пол таверны.

Солнце зашло — бледный шар в огненном море крови.

В малиновом зареве башни города казались призрачными видениями.

Коршун с диким клекотом ринулся вниз, и клюв его разодрал кожу на подбородке Конана, но прежде чем птица успела отпрянуть, зубы варвара сомкнулись на ее шее.

Коршун отчаянно захлопал крыльями, когти его впились в грудь гиганта, но тот все крепче и крепче сжимал челюсти. Наконец шейные позвонки хрустнули и птица обмякла. Он разжал зубы и выплюнул изо рта кровь.

Злобная радость овладела Конаном. Кровь сильно и яростно забила в его венах. Он мог бороться со смертью — он жил.

— Клянусь Митрой, — раздался вдруг чей-то голос, — за всю свою жизнь я не видел ничего подобного.

Конан поднял голову и увидел четырех разглядывающих его всадников. Это были кочевники — зуагиры. Их предводитель удивленно присвистнул, похлопывая по холке своего коня.

— Клянусь Митрой! Я узнаю этого человека! Да это же киммериец — капитан королевской стражи! Кто бы мог подумать такое о королеве Тамарис? Уж лучше бы она дала нам шанс пограбить и начала бы какую-нибудь кровавую войну. Сегодня мы подкрались так близко к стенам города, и нашли только эту старую клячу, — он взглянул на красивую кобылу, которую держал на поводу один из кочевников. — И эту умирающую собаку, — он указал кривым пальцем на крест.

— Если бы я мог спуститься вниз, то я бы сделал окровавленную собаку из тебя, запорожский вор, — проскрежетал киммериец сквозь почерневшие губы.

— О, Митра, негодяй знает меня! — воскликнул всадник. — Откуда ты, негодяй, знаешь меня?

— В этих краях только ты один из этой породы, — пробормотал Конан. — Ты — Ольгерд Владислав, предводитель преступников.

— Да, и когда-то был гетманом казаков, как ты уже догадался. Тебе хотелось бы жить?

— Только глупец может задать подобный вопрос, — выдохнул Конан.

— Я жестокий человек, — медленно сказал Ольгерд. — И сила — единственное качество, которое я уважаю. Я сам буду судить, мужчина ты или гордец, годящийся лишь на то, чтобы остаться здесь и подыхать.

— Если ты снимешь его, нас могут увидеть со стен, — мрачно возразил один из кочевников.

Ольгерд покачал головой.

— Нет, уже слишком темно. Джайбали, возьми топор и сруби крест у основания.

— Крест может упасть вперед и раздавить его, — попытался было возразить Джайбали. — Правда я могу подрубить его так, чтобы он упал назад, но тогда этот удар может проломить ему череп и разорвать кишки.

— Если он достоин ехать со мной, то выдержит это, — невозмутимо ответил Ольгерд. — Но если нет, то он даже не заслуживает того, чтобы жить. Руби!

Крест задрожал от удара боевого топора.

Снова и снова падало лезвие, и каждый удар отдавался немыслимой болью в израненном теле киммерийца.

Крест наклонился и рухнул.

Боль на мгновение ошеломила Конана, но он не издал ни звука. Джайбали одобрительно хмыкнул, достал из седельной сумки клещи, которыми обычно вытаскивают гвозди из подков лошади, и попытался выдернуть один из штырей. Для такой работы клещи были явно малы. Джайбали потел, но тащил, неразборчиво ругая упрямое железо, а Конан лежал неподвижно и только хриплое дыхание указывало, что он еще жив.

Наконец, штырь выскочил.

Кочевник удовлетворительно посмотрел на окровавленное железо, и склонился над другой рукой Конана, затем занялся его ногами. Тело киммерийца напряглось, он с трудом сел и вырвал клещи из рук Джайбали. Руки Конана распухли, пальцы казались бесформенными обрубками, но все же неуклюже, ухватив клещи обеими руками, он сумел освободить ноги. Ледяной пот катился по его лицу, и он до боли сжимал зубы, изо всех сил сдерживая тошноту.

Безразлично наблюдавший за ним Ольгерд молча указал на украденную лошадь.

Конан, пошатываясь, побрел к ней и при каждом шаге на его губах пузырилась кровавая пена. Бесформенная рука упала на луку седла, окровавленная нога нашла стремя, но как только он оказался в седле, атаман вдруг ударил кнутом его лошадь, и испуганное животное рванулось.

Конан едва не свалился с седла, как мешок с песком, но в последний момент поймал уздечку и заставил животное повиноваться. Один из шемитов подъехал к нему и протянул флягу с водой, но Ольгерд покачал головой.

— Еще нет. До лагеря всего десять миль и если он годится для жизни в пустыне, то вполне может немного подождать.

Глава III. Письмо в Нимидию

Как-то ночью, известный ученый Ас Триас, изъездивший все восточные королевства в неустанных поисках знаний, сидел за высоким столом и писал письмо своему давнему другу — философу Алкемиду, о последних событиях туманного, полумистического края, каким его считали западные народы:

«…Ты вряд ли можешь представить себе, мой дорогой добрый друг, что творится в этом крошечном королевстве с тех пор, как королева допустила к себе Константинуса и его наемников. Прошло уже семь месяцев, и мне иногда кажется, что сам дьявол воцарился теперь в этом несчастном крае. Тамарис совсем сошла с ума и как она прежде славилась своими достоинствами, так славится теперь печально известными качествами, прямо противоположными, только что упомянутыми. Ее личная жизнь — скандал, если возможно здесь слово „личная“, так как королева совсем не скрывает распущенности своего двора, постоянно участвуя в самых непристойных оргиях, вместе с несчастными фрейлинами, своей свиты.

Она и слышать не хочет о замужестве, хотя ее любовник — Константинус, сидит на троне рядом с ней и правит, как королевский консорт, а офицеры его, следуя этому дурному примеру, совращают любую женщину, невзирая на ее ранг и положение.

Несчастное королевство стонет под тяжестью разорительных податей, крестьяне обобраны до костей и даже курицы теперь ходят полуощипанные по вине безжалостных сборщиков налогов.

Ты, наверное, думаешь, мой дорогой Алкемид, что я значительно преувеличиваю то, что происходит теперь в Хауране, считая, что такие вещи были бы просто немыслимы в любой из западных стран. Но ты должен понять и те огромные различия, которые существуют между западом и востоком, особенно в этой его части.

Во-первых, Хауран является небольшим королевством — одним из бывших княжеств, получивших независимость после распада империи Кох. Да и вся эта часть мира состоит из таких же крошечных королевств, миниатюрных по сравнению с огромными империями Запада или султанатами более дальнего Востока, но стратегически важных своим контролем над караванными путями и теми богатствами, которые сосредоточены в них.

Королевство же Хауран, находящееся на границе с пустыней восточной Фении, самое южное из них, а его столица — город Хауран, где я сейчас и пребываю, является единственным городом в королевстве, и около его высокой крепостной стены протекает могучая река, отделяющая брошенные земли от песчаной пустыни.

Земля здесь настолько плодородна, что производит три или четыре урожая в год, и мне, как человеку, привыкшему к огромным плантациям и фермам Запада странно видеть эти крошечные поля и виноградники, хотя богатства, в виде вина и фруктов, исходят из них словно из рога изобилия.

Жители деревень не воинственны и не способны сами защитить себя. Они полностью зависят от солдат, и просто беспомощны при нынешних обстоятельствах, поэтому крестьянский бунт, который вероятнее всего случился бы в любой западной стране, в этом маленьком королевстве невозможен.

Но знаешь, мой милый друг, городские жители живут ничуть не лучше. Богатства их захвачены, их милых дочерей забрали для удовлетворения ненасытной похоти Константинуса и его наемников — людей безжалостных, жестоких и обладающих теми качествами, к которым наша нация уже давно испытывает отвращение.

Шемиты сейчас единственная вооруженная сила в Хауране и самое жестокое наказание ждет любого храбреца, у которого обнаружат оружие. Многие уже убиты или проданы в рабство, а тысячи покинули королевство и поступили на службу к другим правителям или стали грабителями.

В настоящее время имеется какая-то вероятность вторжения из пустыни, населенной племенами кочевников, испытывающих давнюю вражду к наемникам Константинуса — бывшими жителями западных шемитских городов Нелиштима, Апакима, Аккхарима, однако вероятность их победы мне кажется крайне ничтожной, и я готов объяснить почему.

Как ты уже, наверное, знаешь из моих прежних писем к тебе, эти варварские страны делятся на западные земли, простирающиеся до самого океана, с их редкими городами и поселениями и восточные пустыни, с их кочевыми племенами и непрерывной войной с жителями городов.

Одним из самых воинственных племен пустыни являются зуагиры. Они уже столетиями безуспешно нападают на Хауран и ходят упорные слухи, что эта их давняя вражда сейчас подогревается одним человеком, бывшим капитаном королевской стражи, которого зовут Конан — одного из тех суровых киммерийцев, чью свирепость наши солдаты уже не раз испытывали на себе, заплатив за это слишком дорогой ценой.

Когда Константинус пришел к власти, то приказал распять киммерийца на кресте, но Конану удалось каким-то образом спастись и теперь он правая рука казацкого авантюриста Ольгерда Владислава — главаря банды зуагиров и все считают, что они планируют набег на Хауран.

Да это и не может быть ничем иным, кроме как набегом, ведь зуагиры не имеют ни осадных машин, ни умения брать города, что они уже неоднократно продемонстрировали в прошлом и, кроме того, никогда не смогут противостоять хорошо организованным воинам городов.

Я нисколько не сомневаюсь, что жители Хаурана приветствовали бы их вторжение, поскольку кочевники вряд ли более жестоки, чем их теперешние хозяева и даже смерть была бы для них более предпочтительна, чем те страдания, которые они испытывают, но горожане слишком трусливы и беспомощны.

Их положение крайне плачевно. Тамарис, по-видимому, одержимая демоном, утратила последние остатки разума. Она уже упразднила поклонение Иштар и осквернила ее Храм, разрисовав его изображениями богов и богинь Ночи в самых непристойных позах. Многие из этих изображений напоминают злые божества Шемитов, Туранцев, Вейдхийцев, и Хитанцев, но есть и другие, более древние и теперь почти забытые. Откуда королева узнала о них, я не представляю, но даже сама мысль об этом приводит меня в ужас.

Тамарис делает человеческие жертвоприношения и со времени появления Константинуса уже не менее пяти сотен горожан, а среди них были женщины и дети, постигла мучительная смерть. Некоторые из них умерли на алтаре, установленном в Храме, и королева сама погружала в их тело жертвенный нож, но большинство постигла более ужасная смерть.

Тамарис поселила в склепе Храма какое-то чудовище, и никто не знает, что это такое и откуда появилось. Но вскоре после того, как был подавлен отчаянный мятеж солдат против Константинуса, она одна, не считая дюжины пленников, провела всю ночь в оскверненном Храме, и потрясенные горожане видели, как из него поднимался кругами густой смердящий дым, и слышали, как всю ночь безумные заклинания королевы смешивались с криками агонии ее пленников, а к рассвету раздался еще один звук — леденящее кровь кваканье.

Когда же утром Тамарис, качаясь, как пьяная, вышла из Храма, то глаза ее сверкали демоническим торжеством… И мне кажется, что я уже больше никогда не смогу думать о королеве, как о прекрасной женщине, но только как о бешеном демоне, притаившемся на испачканном кровью ложе, среди костей и останков своих жертв.

Но вот что интересно, мой дорогой Алкемид, недавно встретил я молодого солдата Валериуса, который просто уверен, что это не Тамарис, а ведьма, принявшая образ любимой правительницы Хаурана.

Теперь уж близится рассвет, и я спешу закончить свое письмо, дабы успеть до восхода солнца отправить его почтовым голубем из города до границы с Котхом, откуда, мне очень хочется в это верить, оно, в конце концов, попадет и к тебе, мой дорогой любезный друг.

Тишина по-прежнему окутывает город, мрачный бой барабанов в оскверненном Храме доносился до меня через открытое окно, и я нисколько не сомневаюсь, что ведьма сейчас находится там, занятая своим дьявольским колдовством…»

Но ученый ошибался.

Та, которую все знали, как королеву Хаурана в это время стояла в темнице, освещенной багровым светом факелов, а перед ней, на каменном полу, скорчилась девушка, обнаженное тело которой едва прикрывали жалкие лохмотья.

Саломея презрительно коснулась ее загнутым кверху носком золоченой туфли и улыбнулась, когда жертва отпрянула.

— Тебе не нравится моя забота, милая сестра?

В ответ Тамарис лишь еще ниже склонила голову, и эта покорность совсем не понравилось колдунье. Помрачнев, она стала расхаживать по темнице, хмуро разглядывая узницу.

Золотые браслеты на ногах Саломеи тихо позвякивали, нефритовые подвески сверкали при каждом движении надменной головы, а усеянный драгоценностями пояс лишь подчеркивал шелковую юбку, настолько прозрачную, что она казалось циничным издевательством над приличиями. На плечи ее был наброшен темно-малиновый плащ, закрывая одну руку и то, что было в этой руке.

Саломея вдруг резко остановилась и, схватив сестру за волосы, пристально посмотрела ей в глаза.

Тамарис с вызовом встретила этот тигриный взгляд.

— Ты не увидишь у меня больше слез, — тихо сказала она. — Ты слишком часто наслаждалась зрелищем королевы Хаурана, плачущей на коленях и пощадила меня только для того, чтобы глумиться надо мной. Но я уже не боюсь тебя. Ты уничтожила во мне остатки надежды и страха. Убей меня, я пролила последние слезы для твоего удовольствия. Ты — дьявол из ада!

— Да успокойся ты, дорогая сестра, — промурлыкала Саломея. — Я еще не заставляла страдать твое тело, а только гордость и самолюбие, рассказывая о тех милых шутках, которые я проделывала с некоторыми из твоих глупых подданных. Но на этот раз у меня есть нечто более существенное. Ты знаешь, что Краллидис — твой преданный советник, недавно вернулся в город?

Тамарис побледнела.

— Что… что ты сделала с ним?

Вместо ответа Саломея вытащила из-под плаща загадочный сверток, стряхнула шелковый платок и поднесла к лицу королевы голову молодого мужчины, с лицом, застывшим в жуткой гримасе.

— О, Иштар! Краллидис!

— Да, бедный глупец хотел поднять людей против меня, болтая на улицах, что Конан прав и я совсем не Тамарис. Он даже не подумал о том, а как же люди могут восстать против наемников? С камнями и палками? Ха! Собаки едят его безголовое тело на площади. Однако, сестра! — Она с улыбкой разглядывала свою жертву. — Ты еще пролила не все свои слезы. Ну, хорошо! Я постараюсь вернуться побыстрее и показать тебе еще что-нибудь интересненькое!

Тамарис не слышала этого, она лежала на скользком полу, и тело ее содрогалось от рыданий.

Саломея поднялась по узкой лестнице и вышла на небольшую площадь, в дальнем конце которой виднелась извилистая аллея. Человек, который ждал ее там, подошел и почтительно поклонился. Это был генерал наемников — огромный шемит с блестящими глазами и густой черной бородой, волнами спадающей на мощную грудь.

— Она плакала? — пророкотал его низкий, как у быка, голос.

— Да, Хамбанигаш! У меня есть масса способов добиться этого.

Мелькнула какая-то тень, и Саломея резко приказав: «Сюда, собака!», стала нетерпеливо ждать пока к ним не подойдет трясущийся старик с грязными нечесаными волосами — один из нищих, которые спали в аллеях и открытых дворах.

Бродяга приблизился, и она швырнула ему голову.

— Вот, брось это в ближайшую канаву… Хамбанигаш, покажи ему руками, он ни черта не слышит.

Генерал попытался объяснить.

Наконец бродяга кивнул и заковылял прочь.

— К чему продолжать этот фарс? — пророкотал Хамбанигаш. — Давно уже нужно было показать им возлюбленную экс-королеву и отрезать ей голову на площади.

— Пока еще нет…

Голоса стихли, а в это время нищий притаился в темном дворе. Его мускулистые руки больше не дрожали и он тихо шептал:

— Теперь, я узнал это! Она жива! О, Иштар, если ты любишь нас, помоги мне!

Глава IV. Волки пустыни

Атаман Ольгерд наполнил из золотого кувшина янтарным вином резную, украшенную драгоценными камнями, чашу и передал кувшин Конану.

Одежда атамана сделала бы честь любому запорожскому гетману.

На нем был расшитый крупным жемчугом халат из белого шелка, шелковые шаровары, заправленные в сапоги из мягкой зеленой кожи и кожаный ремень с изогнутым черкийским кинжалом в ножнах слоновой кости.

Откинувшись в позолоченном кресле с выгравированными орлами, Ольгерд достал кинжал и, поигрывая им, шумно выпил искрящееся вино.

Огромный киммериец, сидящий напротив него, отчетливо выделялся на фоне этой роскоши, особенно его обрезанные ножом волосы и загорелое до черноты лицо с горящими голубыми глазами. Одет он был в черную кольчугу и единственное, что сверкало на ней, была широкая золотая пряжка на поясе, поддерживающем меч в старых ножнах.

В устланном богатыми коврами шатре, больше никого не было. Снаружи доносился низкий непрекращающийся рокот, который всегда сопровождает большое сборище людей.