Мечи Марса (сборник)

Затем Хара ответил, с трудом подбирая слова.

— Это не ненависть. В отличие от людей вы просто не знаете, что это такое… То, что чувствовал я… это не ненависть — это гордость.

Он многое почувствовал в разуме Кейлина — жалость к человеку за его слабость, восхищение перед его храбростью, ибо он жил и творил, несмотря на свою слабость и, может быть, даже благодарность.

Кейлин сделал неопределенный жест:

— Теперь это уже не имеет значения.

Он посмотрел на Хару и землянин впервые увидел в глазах андроида почти усталость, когда тот медленно сказал, как бы размышляя вслух:

— Мы не хотим править людьми, и нам не нужна власть! Вы — люди, владеете и повелеваете нами. Так неужели мы должны погибнуть, уйти в небытие, только из-за того, что вы боитесь нас? У нас нет даже надежды на потусторонний мир, чтобы смягчить это исчезновение!

Сражение будет долгим. Я не хочу его, как и никто из нас. Но мы должны выжить, и, может быть, благодаря этому, люди станут лучше. Между нами не будет примирения, пока эти несчастные миры управляют теми, кто не из толпы, а над ней и не колышется от малейшего дуновения ветра.

Он ненадолго задумался, затем повторил слова Мерит.

— Страх. Всегда страх. Человеческая раса заражена им. Роскошь, страх, чувство вины и сожаления. Если бы только они не боялись нас. Нас разрушают огнем и сталью. Но человеческое воспроизводство медленное и неумелое. Пройдет не так уж много времени — нас будет больше, и мы вернемся за тем, что принадлежит нам по праву. Захочешь ли ты, землянин, помочь нам?

Хара молчал.

— Дай ему отдохнуть, — тихо сказала Мерит.

Кейлин кивнул и вышел.

Хара едва ли заметил это, а когда Мерит ласково заговорила с ним, то встал и, пошатываясь, побрел за ней.

Она отвела его в дальний угол главного ангара, в незаконченный отсек.

Там было темно и жарко.

Землянин сел на влажную землю и опустил голову на руки.

Мерит молча ждала.

Через некоторое время он поднял голову и взглянул на нее.

— Почему ты спасла меня от ножа, Мерит?

— Я не такая, как Кельви. Я создана только для красоты, как танцовщица. Конечно, я тоже задаю себе вопросы, но все они такие мелкие, незначительные.

— Какие вопросы?

— Я живу девятнадцать лет и мой хозяин очень гордился мной, а я зарабатывала ему много денег, и везде, — где я только бывала, в каждом городе, в каждом мире, я наблюдала за мужчинами и женщинами и видела, как они смотрят друг на друга, как улыбаются. Многие из женщин не имели ни красоты, ни таланта, но их любили мужчины и они были счастливы.

Хара вспомнил ее слова: «Я ненавижу мужчин, женщин тоже. Особенно женщин».

— Когда я заканчивала работу, мой хозяин выставлял меня, словно танцующую куклу, и я оставалась одна. Мне нечего было делать, кроме как думать и задавать себе вопросы…

Она казалась сказочным видением.

— Когда ты думал, что я человек, ты говорил, что любишь меня.

Она замолчала, и только ветер шелестел в кронах деревьев.

— Я и сейчас люблю тебя.

— Но не так, как ты бы любил женщину, — прошептала она.

Хара вспомнил, как она танцевала на рынке древний танец — нежный и чистый.

— Да, — глухо сказал он, — но только не потому, что ты меньше, чем человек.

Он обнял ее и внезапно понял, что обнимает не ребенка, не женщину, не что-то зловредное, а невинное создание, чистое, как свет луны и такое же далекое.

Хара ласкал ее, и в нем не было страсти, а только безмерная нежность и глубокая скорбь.

— Для нас было бы лучше, если бы ты остался в Кумаре.

— Теперь ты читаешь мои мысли.

Она покачала головой.

— Кейлин это делает гораздо лучше меня. Поэтому я и сказала, что у нас есть средство помешать измене и если бы я была человеком, то посоветовала бы тебе бежать, надеясь на удачу. Но я не человек и знаю, что это бесполезно.

Она обернулась — прекрасная, как сказочное видение.

— У тебя своя гордость, — прошептала она. — Но все равно, я буду любить тебя. Я буду любить…

Она неожиданно исчезла, и руки Хара схватили ветер.

А он остался один, слушая шум лагеря и уже зная, что дано телепатическое предупреждение и через несколько секунд он умрет.

Из темноты возник Ток, движимый любовью и страхом и окликнул хозяина.

Хара совсем забыл, что все это время Ток шел за ними, забыл слова Кейлина о тех троих, умерших в Кумаре, и о том, почему они умерли. И что человек живет и может надеяться, даже когда надежды уже нет.

— Пошли, господин! Бежим!

Хара побежал. Но было уже поздно.

Проявились андроиды — быстрые проворные тени.

Ток был всего лишь в десяти метрах, но Хара понял, что он никогда не сможет догнать его.

Тогда он остановился и увидел Кейлина.

«Нас уничтожают огнем и сталью».

Огнем.

Он закричал, и грохот выстрела заглушил его слова.

Хара лежал и видел, что так и останется здесь, так как его нога была пробита выше колена. Потом рассеянно посмотрел на темную кровь, толчками вытекающую из раны, и поднял глаза на Кейлина.

Андроид, прочитал его мысли и негромко ответил.

— Ты уже сказал и… я предпочел бы, чтобы ты умер с нами.

На поляне стало удивительно тихо.

Андроиды замерли — тридцать четыре великолепных создания, последние из своей расы.

В джунглях тоже стояла тишина, но аборигены уже принялись за работу… В воздухе запахло дымом, ветер стал обжигающим и Хара увидел, как Кейлин поднял глаза к небу — к далеким звездам, сверкающим на краю вселенной.

Джунгли вздохнули, и пламя поднялось над деревьями, словно круг копий.

Кейлин быстро повернулся и крикнул:

— Мерит!

Она шагнула к нему.

— Ты счастлива, Мерит? Ты поступила по-человечески. Как женщина, разрушающая ради любви империю. — Он толкнул ее к землянину, потом медленно покачал головой. — Нет, это моя вина. Я должен был убить человека, — он резко рассмеялся. — А теперь это конец и пришел он от обезьяньих лап, которые только и умеют, что поджигать.

— Да, — хрипло сказал Хара, — обезьяны. Это пропасть, разделяющая нас. — Он посмотрел на приближающийся круг пламени. Нога страшно болела и разум уже, казалось, отделился от тела. — Мы не доверяем, что отличается от нас и так или иначе, всегда уничтожаем. Обезьяны. Непослушная возбужденная банда, гонимая страстями и голодом, которых ты никогда не поймешь… Вы не сможете править нами… Мы и сами не можем управлять собой.

Глаза Кейлина были устремлены на него — черные, сумрачные они блестели от каких-то ужасных мыслей.

— Возможно, — тихо сказал Кейлин. — И ты горд этим, не так ли? Слабый убивает того, кто выше и сильнее. Ты рад умереть, так как считаешь, что уничтожил нас. Но ты ошибаешься, землянин! Ты не уничтожил нас! — Освещенный красным светом пылающих деревьев, Кейлин возвысил голос, крича звездам и всему мирозданию: — Когда-нибудь вы снова сделаете нас!.. И мы унаследуем мир!

Теперь Хара понял, что было во взгляде Кейлина — вера.

Он видел ее у всех этих чудесных созданий, ожидающих красного савана.

Завеса огня упала между ними и скрыла андроидов от глаз Хары, а он хотел кричать, просить прощения, чувствуя себя ужасно маленьким, полным скверной, черной вины.

Он опустил голову и заплакал.

Потом услышал тихий голос Мерит:

— Их больше нет, скоро наступит и наша очередь.

Тогда он поднял голову и увидел в ее глазах странную радость.

— Ты любишь меня, Мерит? Ты все еще любишь меня.

Он обнял ее и понял, что только так и только теперь они смогут быть вместе. И был счастлив.

Роберт Говард

Ведьма, которая родится

Глава I. Кроваво-красный полумесяц

Тамарис, королева Хаурана, проснулась в тишине, скорее подобной безмолвию мрачных катакомб, чем спокойствию спящего дворца.

Она лежала и напряженно вглядывалась в темноту, а звезды мерцали в зарешеченном окне, освещая покои призрачным серебристым светом, как вдруг во мраке появилось мерцающее пятно — мертвенно-бледный круг на фоне черной бархатной портьеры.

Насмерть перепуганная королева, уже хотела было позвать стражу, когда в этом мрачном круге стал появляться какой-то темный предмет.

Это была человеческая голова!

Изображение становилось все более четким, и вид его заморозил крик в горле Тамарис. Она как бы глядела в зеркало, которое слегка искажало ее облик, отражая хищное мерцание глаз и мстительный изгиб губ.

— О, Иштар! — прошептала королева. — Я заколдована!

К ее ужасу видение заговорило, и его голос был подобен сладкому яду.

— Заколдована? Нет, дорогая сестра! Здесь нет колдовства.

— Сестра… — растерянно пробормотала испуганная девушка, — но у меня нет сестры.

— Ты никогда не имела сестры? — последовал насмешливый вопрос.

— Чья плоть была бы также чувствительна к ласке и боли, как и твоя?

— Да, когда-то у меня была сестра, — тихо ответила Тамарис, все еще убежденная, что находится во власти какого-то ночного кошмара. — Но она умерла.

Лицо в круге исказилось от ярости, его черты стали дьявольскими.

— Ты лжешь! — прошептали красные губы. — Она не умерла! Глупцы! О, достаточно этой болтовни! Смотри и пусть лопнут твои глаза!

Свет, как огненные змейки, пробежал вдоль портьер. Свечи в золоченых подсвечниках ярко вспыхнули.

Тамарис испуганно вскрикнула, увидев гибкую фигуру, высокомерно стоящую перед ней — подобную ей каждой чертой и наделенную чужой и злобной личностью.

Жадность сверкала в ее мерцающих глазах, жестокость притаилась в изгибе красивых губ, каждое движение гибкого тела было бесстыдным.

— Кто ты? — спросила Тамарис, и ледяной холод охватил все ее тело. — Объясни мне твое присутствие, прежде чем я позову стражу!

— Кричи пока не рухнет крыша, — беззаботно ответила незнакомка. — Твои бездельники слуги уже не проснутся до рассвета, сгори хоть весь дворец вокруг них, а часовым приказано убираться прочь.

— Что! — гневно воскликнула Тамарис. — Кто посмел…

— Я, дорогая сестра, — насмешливо прервала ее незнакомка. — Они подумали, что это их обожаемая королева. Как же прекрасно я сыграла эту роль! С каким величием и женской мягкостью я обратилась к этим олухам!

Тамарис уже просто задыхалась от гнева.