Несмотря на литературный успех (широко публиковался не только в русско-еврейских органах печати: «Рассвет», «Восход», «Русский еврей», «Еврейское обозрение», но и в известных российских изданиях: «Вестнике Европы», «Русском богатстве», «Русской мысли», «Неделе» и других), Фруг оставался в Петербурге на положении парии. В 1891 г. он был выдворен из столицы и до июля 1892 г. жил в Люстдорфе под Одессой, а затем, после усиленных хлопот поэта К. Случевского (имел придворное звание гофмейстера) и Литературного фонда, Фругу разрешили вновь поселиться в Петербурге.
Фругу в высшей степени была свойственна способность к восприятию и объединению различных поэтических форм. Сюжеты и типы еврейской культуры он пересказывал языком пушкинского послания. Но Фруг использовал не только лексические приёмы нашего национального классика – им была освоена вся отечественная романтическая традиция. Как литератор Фруг обладал исключительной эмпатией: ему одинаково была близка элегичность Батюшкова и Жуковского, неприкаянность Лермонтова, подобно Добролюбову и Некрасову он был способен сопереживать всем униженным и обездоленным. Фруг обращался и к забытому в литературе приёму аллегорической образности. Лирический герой Фруга напоминал давно ушедшего из русской лирики Орфея, да и сам его жанр в значительной мере восходил к песенному творчеству. Недаром некоторые его стихи были положены на музыку. Фруг везде наводит мосты, и кажется, что он способен сводить несоединимое, скорбь с надеждой, русскость и еврейство. Он пересекает национальные миры, снимает границы между ними, часто ставя эпиграфом к своим вещам строки русских поэтов, и чаще всего его любимого Пушкина.
Еврейские погромы 1881—82 гг. разбили большую часть надежд и гуманистических идей Фруга, хотя с некоторыми он не расстался до конца жизни. С начала 1880-х гг. Фруг активно участвовал в палестинофильском движении Хиббат Цион и стал властителем дум еврейской молодежи.
Популярность и литературный успех никоим образом не отменяли его бедственного материального положения, и он вынужден был зарабатывать себе на жизнь, публикуясь в бульварных газетах «Петербургский листок» и «Петербургская газета», где под псевдонимом Иероним Добрый помещал малохудожественные еженедельные фельетоны и стихи на злобу дня.
Семён Фруг, особенно со второй половины восьмидесятых годов, очень много писал на идиш и печатал свои произведения в журнале «Идишес фолксблат».
Трудно сказать почему, но в 1909 году Семён Фруг покидает столицу и переезжает в Одессу, где сближается с группой деятелей новой литературы на иврите и активно участвует в еврейском литературном обществе.
В последние годы жизни (Семён Фруг скончался в 1916 году) народная почва русско-еврейской литературы распалась, разорвалась пространственно, социально, идеологически; интеллигенция стремительно менялась, в том числе ближайшие друзья: А. Волынский стал модным балетным критиком, Критикус-Дуб-нов – историком и политическим лидером. Фруг, бывший во времена «Ховевей-Цион» знаменем палестинофильства, теперь не соответствовал проблемам, возникшим вслед бурным историческим преобразованиям действительности. А их было немало. Он больше не мог ответить на те вопросы, которые породило стремительно меняющееся время. Это, в первую очередь, проблемы антисемитизма, ассимиляции и утраты культурного наследства. Фруг пытался на них отвечать, но здесь требовался иной тон, иной голос. Испытывая большое влияние своего ученика Х.-Н. Бялика, он пробовал писать на иврите, попытки не принесли успеха: иврит он знал плохо.
Но по-русски он касался современных проблем: и еврейско-польских отношений, и массовых выселений евреев из прифронтовой полосы, и других проблем войны и мира предреволюционной России.
Неожиданно бурной была реакция на смерть Фруга: тысячи писем, телеграмм и некрологов из городов, местечек, с фронтов военных действий печатались в еврейской прессе; обращались организации, кружки, «кассы взаимопомощи», профессиональные общества и одиночки.
Немалой заслугой талантливого литератора, каким, безусловно, являлся Семён Фруг, является создание утопического образа Еврейской страны, где справедливое общество, в единстве и взаимопонимании несёт бремя тягот и лишений в своём враждебном окружении. Гармония человека и природы, человека и общины жила в нём с детства, не нарушаемая ни отношениями с соседями, ни внутренними причинами, которых у него было предостаточно. Он был типичным «еврейским Надсоном» (определение Ю. Айхенвальда), который впервые средствами русского стиха рассказал о тяжёлой судьбе российского еврейства и заставил общественность понять эту судьбу и сопереживать ей.
Б.М.
Стихотворения
Призыв
Я звал тебя в те дни счастливыхдетских грёз,Чарующих надежд и светлых упований,Когда мои глаза ещё не знали слёз,Душа ещё не ведала страданий.И ты явилась мне в сиянье золотом,В венке из алых роз, в одежде серебристой —Вечерней звёздочкой на небе голубом,Голубкою невинною и чистой.И говорила мне ты, весело смеясь:«Смотри, как чуден лес, кактихо дремлют нивы,Как с ветерком по их изгибам, золотясь,Бегут огней вечерних переливы…Смотри – и плеск ручья, и эхо дальних гор,И кроткий луч звезды, и роз благоуханьеКак бы сливаются в один волшебный хорЛучей и звуков, красок и дыханья…Смотри, как тихо всё и ясно вкруг тебя,В гармонии живой, в согласном,стройном клире…Ты послан в этот мир прекрасный,чтоб, любя,Учить любви живущих в этом мире…»Ты лиру мне дала… С отвагою живойПо трепетным струнам персты зашевелились —И струны грянули, и звонкою струёйЧарующие звуки покатились…Я звал тебя, когда в груди моей впервойПроснулись бурные порывы и стремленья,Нахлынул мрачных дум и чувствзловещих рой —И шевельнулись первые сомненья…И ты явилась мне – спокойна, но бледна;Две капли слез в очах задумчивых застыли;Какой-то кроткий блеск, святая тишинаПо всем твоим чертам разлиты были…И, голову свою склонив к моей груди,Ты говорила мне с любовью, утешая:«Чтоб светел был твой путь, ты веруй и люби,Других любви и вере поучая…»И жадно я душой ловил слова твои…И новая струна на лире появилась —И зазвучала песнь о вере и любви,И сила в ней могучая таилась…Я звал тебя, когда в рядах святых бойцов,За правду и любовь подняв святое знамя,Я стал изнемогать под натиском врагов, —Когда кругом губительное пламя,Клокоча и шипя, сжигало всё, что мнеО правде, о любви, о счастье говорило, —И ты явилась мне, святая, вся в огне…Невинное чело обвито былоВенком из терний… Кровьструилась по щекам…Но и́скрилась в очах таинственная сила…И, долгий, скорбный взор поднявши к небесам,Ты с грустью затаённой говорила:«Ты видишь эту кровь?.. О, будь же, как и я,Неустрашим, будь чужд холодному сомненьюИ, веруя, любя, страдая и терпя,Учи других страданью и терпенью!..»И в хоре вещих струн еще одной струныРаздался звук – глухой,протяжный и печальный,Как темной ночью плеск объятой сном волны,Как стон последний в песне погребальной…С тех пор минули дни и годы протекли —И всё, что в глубине души моей смирялосьВолшебной силою надежды и любви,Терпением упорным подавлялось, —Всё поднялось со дна души больнойУгрюмым облаком, грозою закипая…И я теперь опять зову тебя с тоской,В отчаянье молясь и проклиная!Явись, явись ко мне!.. Не стало больше сил…Неволя и вражда мне сердце истерзали!..Я верен был тебе, я искренно любил,Но на любовь мне смехом отвечали!Я верил – но кругом так тьма была густа…Всё чистое и всё святое погибало…И из груди змеёй холодной на устаНевольное проклятье выползало!..В тоске тяжёлой я все струны перебралНа лире золотой, вручённой мне тобою, —И за струной струна рвалась, и замиралПоследний звук под трепетной рукою…Явись же мне теперь! Со словом ли любви,В терновом ли венце, мечом ли потрясая…Явись и научи, каким путём идти…Явись, явись, великая, святая!..Прометею
«И дал мне Господь две скрижали каменные… А на них все слова, которые изрёк вам Господь на горе из среды огня…»
Второзак<оние>, IX, 10Я внимаю мучительным стонам твоим,И с глубокой тоскою в грудиЯ гляжу на громады скалы роковой,На тяжёлые цепи твои…О, Зевес был жестокий, безжалостный бог,Беспощадный во власти своей!..Но умолкни на миг, жертва мести слепой,Посмотри на меня, Прометей!Не украл я у бога святого огня,Не украл: он мне сам его дал,И нести его к людям, в мир рабства и тьмы,И беречь и хранить завещал!Не украл я у бога святого огняИ не даром его получил:И слезами своими, и кровью своейЯ за этот огонь заплатил.И доныне ещё я плачу за негоИ слезами, и кровью своей,И не коршун один грудь больную клюёт —Сотни коршунов, тысячи змейВ беззащитное бедное сердце впились,Рвут кровавые раны мои…О, что значат, в сравнении с мукой моей,Все страданья, все муки твои?!.Дума
Для нас отчизна только там,Где любят нас, где верят нам.ЛермонтовВы вновь звучите мне, забытые мотивы, —И дышат сладостной прохладой на меняЗелёные луга и палевые нивы,И, в сени мирные приветливо маня,Кудрявой головой дремучий лес качаетИ грёзой тихою мне душу обвевает…Молчит моя печаль, утихло в сердце горе,Все боли улеглись, душа чиста, светла…А песнь растёт, растёт, как в часприлива – море,Исполнена надежд, и света, и тепла…И слышатся мне в ней, полны любви и ласки,О счастии былом чарующие сказки…Вот бедный уголок, где песней соловьинойКатились дни моей исчезнувшей весны…Всё снова предо мной стоит живой картиной,И – мнится мне – среди глубокой тишиныСедая вечность мне кивает головою,И тени прошлого беседуют со мною…И говорят они про юность золотую,Про веру тёплую, и грёзы, и мечты,Что волновали ум и душу молодуюПред светлым образом добра и красоты…Я жадно внемлю им душой своей тревожной,И радость для меня вновь кажетсявозможной…И вечно бы хотел я слышать эти сказки,Забыв, что больше нет уже тех чудных дней,Когда вокруг меня всё полно было ласки,И смело называл я родиной своейТе горы и поля, где – полный юной силы —Цветами убирал отцовские могилы.В надежде сладостной, в ликующих порывахНе внемля голосу души моей больной:«Не возвратить вовек тебе тех дней счастливых,Как не поднять кустам, нависшим над рекой,Росинок, что с ветвей украдкою скатилисьИ с мутною волной навек соединились…»«Горячих слёз бушующее море…»
Горячих слёз бушующее мореКипит и стонет предо мной,И бой ведёт в нём на простореМоё отчаянное гореС моей больной, измученной душой…Стихает бой и снова закипает…Бойцы ко дну идут – и тамДуша в бессилье замирает,А горе… горе выплываетИ с хохотом несётся по волнам.Сонет
(Надпись на портрете)
Перед тобою храм с закрытыми дверями.Суровый ли чернец в безмолвной полумглеНевольно задремал и бледными лучамиИграет блеск лампад на мертвенном челе?Весталка ль юная, отдавшись буйной властиПроснувшейся души, стоит перед огнём?Полна отчаянья, полна безумной страсти,Молитву ли творит в безмолвии ночном,Иль шепчет злобные проклятья и укоры?Кто скажет это нам? Железные затворыМолчат, безмолвен храм, ответа не даёт…Так не ищи ж в чертах, безжизни, без движенья,Ни смысла тайных дум, нискрытого значеньяТого, что в глубине души моей живёт.На родине
Я вновь пришёл к тебе, родная сторона;Пришёл измученный, с поникшей головою,Но радостью немой душа моя полна,Той тихой радостью, той светлой тишиною,Что веют в полумгле румяных вечеровС обрывов и низин днепровских берегов,Где в светлой глубине души моей впервыеДва звука родились, согласные, родные,Как два подземные ключа, —И песня первая, свежа и горяча,Зажглась в моих устах, вскипела под перстамиИ брызнула со струн звенящими струями…О родина моя, недаром же душойСтремился я к тебе… Я помню вечер ясный,Когда лишь в первый разпрощался я с тобой, —Безбрежной пеленой, цветущей и прекрасной,Лежали вкруг меня родимые поля;Широкого Днепра зеркальная струя,Озарена вдали румяною зарею,Звенела под горой, и сетью световоюЛожился отблеск золотойОт лёгкой зыби вод на скат береговой;Сирень цвела; роса вечерняя сверкала, —Всё миром, тишиной и негою дышало…То был ли шёпот волн, то грёза ли была?Я помню – всё во мне мгновенновстрепенулось,И звуки, стройные, как мерный шум крылаОрлицы молодой, – души моей коснулись…Родимый уголок мне тихо говорил:«Прощай, дитя моё!.. Я много, много силВскормил в твоей груди… Иди без сожаленья,Куда влекут тебя заветные стремленья, —Бойцом свободы и добра;Живи, борись, люби!.. Когда ж придёт пораИ ты, измученный тяжёлою борьбою,Поникнешь бедною, усталой головою, —Тогда вернись ко мне…» О родина моя,Прими меня, прими дитя своё больное!Ты много сил дала, – по капле, как змея,Их высосала скорбь и горе роковое.Я за себя страдал, боролся за себя —И устоял в борьбе, страдая и любя,Но горе, новое, неведомое горе,Безбрежное, как мир, бездонное, как море,Из тысяч стонущих грудейПроникло в грудь мою; в больной душе моейБезумный, страшный крикотчаянья раздался, —И заглушить его напрасно я старался…Но я вернулся к вам, родимые поля,И божья благодать живительной волноюСтруится в грудь мою… Полна душа мояТой тихой радостью, той светлой тишиною,Что веют в сумраке душистых вечеровСо скатов и низин днепровских берегов…Шуми, шуми же, Днепр,прохладой вод зеркальныхОбвей больную грудь и бурю дум печальныхВ уме тоскливом утиши!Зажгись, заря, во мгле измученной души, —И пусть я встану вновь, на бойврагов скликая,Страдая и любя, молясь и проклиная!..Иеремиада
Уноси мою душу в ту синюю даль,Где степь золотая легла на просторе —Широка, как моя роковая печаль,Как мое безысходное горе.Разбужу я былые надежды мои,И тёплую веру, и светлые грёзы —И широкой волной по раздольной степиРазолью я горючие слёзы.И по звонким струнам я ударю звучней,И хлынут потоком забытые звуки;Разом выльет душа все созревшие в нейБесконечные, тяжкие муки…Уноси мою душу в ту чудную даль,Где степь золотая лежит на просторе —Широка, как моя роковая печаль,Как моё безысходное горе!..В капище
Торжественней звучит жрецов унылый хор;Стихает баядер неистовая пляска;Усталым пламенем горит их дикий взор,И гаснет на щеках горячечная краска.Уж каплет медленней душистая смолаИз вазы бронзовой на уголь раскалённый,И тихо крадется таинственная мглаПо нишам и углам божницы золочёной…А в нишах по стенам сидит недвижный рядГранитных идолов. Их каменные очиСквозь сумрак на меня загадочно глядят.Мне жутко в этой мгле, мнедушно, – но нет мочиУйти от взора их: какой-то тайный страхУста мои сковал. Без мысли и без словаГляжу на лица их, померкшие сурово, —Гляжу, и мнится мне – на мёртвых их устахУлыбка жалости и едкого презреньяЗазыблилась слегка, застыла без движенья,И шёпот медленный, как мерный шум дождяВ безветрии ночном, души моей коснулся:«…Безумный человек, безумное дитя!..От этих стен, как цепь, далёко протянулсяСтолетий ряд: звено последнее лежитНа паперти того сияющего храма,Где ярким пламенем иной алтарь горит,Клубятся облака иного фимиама;И бог иной царит в могучем храме том, —Не идол каменный, объятый мёртвым сном,Без власти и без сил, без ласки,без ответа, —Но вечный и живой, взирающий кругомС улыбкой благостной участья и привета,Бог мира и любви, бог истины и света.Не правда ль, перед ним и жалок, и смешонВесь этот ветхий мир, весь блеск, и шум, и звон,И наши алтари, и гимны, и куренья?..Но там, у вас, скажи, умолк ли плач и стон?Рассеян ли кошмар бессилья и сомненья?О, да! Кому ж грустить, кому жеплакать там,Где всё, что истинно, правдиво и прекрасно,Так близко разуму, так дорого сердцам,А взорам так светло, отчетливо и ясно?О, там – не правда ли? – ирадости светлей,И нет там ни тоски, ни гнева, ни печали?Скажи, – ведь люди там давно уже познали,Чем сделать жизнь свою и шире, и полней?Какие ж там должны поля цвести! КакиеДолины зеленеть, сады благоухатьИ песни звонкие, свободные, живыеВ тех рощах и полях рождаться и звучать!Скажи… Но что с тобой? Зачем в тоске бесплоднойТы голову склонил, вздыхая и грустя?Ты стонешь… Где? Пред кем? Ты,гордый и свободный,Ты слёзы льёшь… На что? Накамень наш холодный?..О, бедный человек! О, бедное дитя!..»В Украйне
В степи привольной без дорогиБрожу один порой ночной.Вдали днепровские пороги,Полны неведомой тревоги,Грохочут громкою волной.Унылый явор чутко дремлет;Курганов сумрачную цепьГлубокий, мирный сон объемлет,И шуму волн днепровских внемлетКругом темнеющая степь.Но чу! над старою могилойМелькнула искра в мгле ночной…В кустах пронёсся шум унылый…Певца Украйны образ милыйПроходит тихо предо мной:Глубокий, скорбный взор, мерцая,Скользит задумчиво по мне;Струна бандуры, замирая,Как на заре струя речная,Дрожит и стонет в тишине.Звенит струна, дрожит, рыдает,И звонкий, острый, жгучий стихИз волн созвучий выплываетИ знойным блеском наполняетХолодный сумрак дум моих.Звучит бандура… В мраке тонетКурганов сумрачная цепь;К могилам вербы ветки клонят,И – мнится – тихо, тихо стонетКругом темнеющая степь…Вестники весны
Посмотри, в лазури ясной,Шумной радости полны,Снова стаей суетливойРеют вестники весны.Суетливой стаей вьются,И щебечут, и шумят.Снег последний быстро тает.Громы первые гремят.Чьи-то звуки; чьи-то песниЛьются с радужных высот.Чей-то голос, нежный, милый,В даль звенящую зовёт…Слушай, слушай!.. Эти звукиС нив, долин, лесов и гор…Ах, уйти, уйти бы в поле,В степь, на волю, на простор!Сны последние развеять,Цепь последнюю порвать…Крикнуть, свистнуть, грянуть песней,Засмеяться… зарыдать!..Fata morgana
Не там, где небеса палящим пышут зноем,Исполнены немой, безжизненной тоски;Где красной пеленой, объятые покоем,Безбрежно стелются горячие пески;Не там, где караван, томимыйжаждой жгучей,Уныло тянется по россыпи горючей,И смуглый сын степей, угрюмый бедуин,Пытливый, чуткий слух напрасно напрягаетИ, каждый звук ловя, с тоскою озираетБезжизненную ширь сверкающих равнин, —Не там, но в тихий час под бледною зарёю,В прохладной, сочной мглепестреющих долин,Под небом севера, мне грезится пороюВоздушный сонм теней ипризрачных картин…Прощайте все, с кем пил я чашу круговуюЗа славу шумную, венки и алтари:От грёз моих былых иду я в даль немую,Иных ищу цветов, я жду иной зари…Иная грезится мне Слава – там, за дальюНеведомых равнин… Не пламенем и сталью,Не силой куплена, жестокой и слепой;В скрижалях мудреца, в созвучиях поэтаВеликой вестницей добра, свободы, светаЯвляется она пред чуткою толпой.Венок её сплетен не из цветов могильных,Не над обломками возносится она,Есть слуги у неё, но нет рабов бессильных,Молитва есть без слёз, веселье без вина…Не шумен пир её, но вольная дорогаВедёт к её столу. Не спрашивают там:Где родина твоя? В какого веришь бога?Кому служил твой меч, курился фимиам?..Придите все, кто жил, со злом итьмою споря,Кто, к истине стремя все помыслы свои,Хоть каплю счастья влил в потоклюдского горя,Хоть малое свершил для правды и любви!..В сумерках
– Ты устала, дорогая!Труден был тревожный день.Но, над миром пролетая,Тихо стелет ночь немаяОсвежающую тень,Тихим сном головку клонит,Веет отдыхом в тиши.Что ж покой желанный гонитОт измученной души?…– Брат мой! Божий мир огромен,Он прекрасен, он широк;Отчего ж так тих и тёменНаш укромный уголок?Были дни… О, где те сказки,Что текли из уст твоих?Столько света, столько ласки,Столько счастья было в них!О, взгляни: все та же вечноМолодая КрасотаБеспредельно, бесконечноНад вседённой разлита,—Тут поёт волна речная,Под вечерней полутьмойСонный берег опеняяБелоснежною каймой.Там, обвеяны прохладой,Сквозь разливы синей мглыВ даль уходят колоннадойСосен стройные стволы,И в бору, бору зелёномСтруйки плещут в темноте,Древней саги тихим звономВторя дремлющей мечте…Сколько неги, сколько ласки,Сколько чар волшебных в них!..Где ж те песни, где те сказки,Что текли из уст твоих?…– Где те песни? Друг мой милый!Лепестками вялых розНад забытою могилойВетер буйный их разнёс.Тускло светит мой вечерний,Мой пугливый огонёк.Из колючих, старых тернийЯ сплетаю свой венок…О, что делать мне, родная,Если, сердцем проникаяВ ту глубокую печаль,Что свинцовыми волнамиЗаливает перед намиЗатуманенную даль,В этой тьме глухой, пустынной,Я не вижу ни единойЯрко блещущей звёзды,Ни единой силы, смелоПризывающей на дело,На заветные труды?Сколько сил, под властью рока,Неповинно и до срокаПало в сумрак гробовой —От беспутья ли глухого,От безвременья лихого,От неволи роковой!..Друг мой, тёмен, тих и тесенУголок наш… A вокруг…Нет, усни, усни без песен,Бедный друг!..Проза
Агасфер и Сатурн
(новогодняя фантазия)
Я был один в своей убогой, мрачной комнате, один в тот вечер, когда люди обыкновенно ищут общения между собою, чтобы с бокалом в руке встретить момент наступления так называемого Нового года, то есть одного из тех бесчисленных годов-пузырей, которые Сатурн выдувает из пены моря Вечности, – этих блестящих мыльных пузырей, которые лопаются и исчезают едва ли не в самый момент своего появления…
– Который час? – подумал я.
– «Который век?» – отдалось неожиданно в моей душе, – ия увидел пред собою его – этого мрачного героя древней легенды: изможденного, истерзанного и все еще живого, и все же бессмертного – Агасфера…
«Из мрачного, пустынного ущелья,Едва дыша, выходит Агасфер.Две тысячи годов уже промчалисьС тех пор, как он по всем странам землиСкитается, не ведая покоя…Из мрачного, пустыннаго ущелья,Едва дыша, выходит Агасфер;Из черепов, у ног его лежащих,Берёт один и гневно со скалыБросает вниз – и вслед за ним другиеЛетят туда, а Вечный Жид глядитВ отчаянье и горько восклицает:Вот этот был отец мой, эти вот —Жена моя и дети, и родные!И все они – все умереть могли,И только я, отверженец проклятый,Обязан жить!..Жить – годы, века, тысячелетия… Жить, переживая все муки, придуманые и вновь придумываемые людьми для людей; жить, оплакивая и хороня последнюю мечту, последнюю надежду, чтобы, возвратившись с кладбища, начать питать кровью своей, потом и слезами своими, новую грёзу, новую мечту, новую – увы! – несбыточную надежду… Ты спрашиваешь: который час? – Который век? – скажи мне… скажи! Я вижу на твоём столе изображение Сатурна, опирающегося на скалу, в которую вделан механизм, показывающий часы, минуты и секунды… Секунды, минуты, часы! Да я давно и годы перестал считать, перестал считать столетия. В последний раз я слышал звон косы Сатурна в тот год, когда корабль Санта Мария бросил якорь у берегов Нового Света, а десятки кораблей у берегов Испании спешили поднять паруса, чтобы увезти в изгнание целый народ. С тех пор я перестал узнавать время по часам и календарям. Который час, – который год, – который век, – не всё ли равно?… О, взгляни на меня: разве тот я, каким меня рисовала эта наивная старая легенда? Нет, нет!
Я не смерти, не могилы —Жизни, жизни я ищу!Света, радости я жажду,Мира, воли я хочу!..Не за смертью, – нет, от смертиЯ бежал из края в край;В сердце, кровью истекавшем,Я носил не ад, а рай;Светлый рай труда и мыслиГрёзе радужной сиял,Он в душе моей скорбящейрасцветал, благоухал…Расцветало, наливалосьгрёзой дивное зерно…Сколько лет, веков минуло,Сколько… Ах, не всё ль равно!..Не всё ли это равно для меня, Вечного скитальца, для которого все, придуманные досущими людьми, деления времени и пространства слились в одном мрачном, угрюмом образе этого бога Времени со взором жёстким и холодным, как тот металл, из которого отлито его изображение? Если терзающая меня теперь жажда жизни и свободы так же бесплодна и бесцельна, как и снедавшая меня некогда жажда смерти; если и ВЕКА ничего почти не изменили в моей горькой и постыдной доле, то какое значение для меня может иметь какой-нибудь ГОД?
* * *Я был один в своей убогой, мрачной комнате.
Я сидел за столом перед молчаливым и неподвижным изображением Сатурна… Я глядел на суровые черты этого бога, и мне казалось, что он своим неподвижным, холодным взором проникал в глубину моей омрачённой души… Как угрюмо морщился его высокий лоб, как сурово насупливались седые брови над холодными глазами. Эти мёртвые глаза с выемками вместо зениц будто ещё глубже уходили в свои металлические орбиты, а эти сухие и холодные бронзовые губы, казалось, шептали:
– Я гений Времени; я дух,Царь Вечности седой;И всё, что день за днём вокругПроходит чередой, —Всё, всё подвластно одномуДвиженью моему:Косы моей единый взмах —Всё мигом тлен и прах.Что сила, юность, красота,Блеск мысли, песен звон!Всё в жизни бред и суета,И всё пройдёт как сон.Всё, всё подвластно одномуДвиженью моему:Косы моей единый взмах —И вмиг всё тлен и прах…– Ты ждёшь, – говорили эти мёртвые уста, – наступления нового года – новой ничтожнейшей частицы бесконечного, того бесконечного,
В котором властен я одинНемой, но грозный исполин…Так шептал Сатурн, стоя недвижно и и бесстрастно облокотившись на старый часовой механизм, с его методическим и бесстрастным тик-так, напоминавшим медленное падение водяных капель – падение секунд и минут в бездонное море Вечности…
Но по мере приближения полночного часа я стал испытывать какое-то странное чувство – чувство какой-то жуткой, но сладкой тревоги, беспокойного, но отрадного ожидания.
Раздался бой часов. Ровно, медленно последовали один за другим двенадцать звонких ударов. И едва замер звук последнего удара.
…………………………..
Исчезли старые стены… Всё пространство наполнилось сказочным голубым светом, нежной, милой свежестью, и в это светлое пространство ворвался дивный хоровод сильфид и эльфов с цевницами и свирелями, амуров с золотыми луками и серебряными колчанами, гениев с факелами и гениев с пальмовыми ветвями, крошек-психей на спинах лебедей и аистов…
Эта пёстрая толпа окружала стройного отрока с чистым челом и ясными глазами, который шёл к тому месту, где стоял, опираясь на скалу, старый бронзовый Сатурн. Прямо и спокойно глядели ясные очи отрока на суровое, холодное лицо старого бога, царя Времени, кротко и доверчиво улыбались его свежие уста… И когда отрок приблизился к Сатурну, зазвенели цевницы и свирели, и хор сильфид, эльфов, гениев, психей запел нежными, дивными голосами:
Когда Земля свершит свой ходВкруг вечного светила, —Собрав наш пёстрый хоровод,На землю нас тогда влечётТаинственная сила.Из горных стран, из чудных странНисходит отрок милый, —Беспечен взор и строен стан,Грудь дышет юной силой.Земле, владычице людскихПорывов, дум, желаний,Приносят с высей неземныхПлоды заветной дани.И верят люди, верят вновь,Что вечно в поднебеснойВсесильна лишь одна любовьС трудом и мыслью честной;Что и средь бед тяжёлых лет,От самой колыбели,Весь род людской идёт к святойВеликой славной цели…И близко Правды торжествоИ с ним конец ненастья…Благослови, отец, егоНа труд, на жизнь, на счастье!..Так пел этот воздушный хор, и – о, чудо! – Сатурн, старый, угрюмый Сатурн отделился от своей мрачной, жёсткой и холодной скалы и, наклонившись к отроку, запечатлел на его светлом челе долгий, нежный поцелуй…
Спиридон Дрожжин
Спиридон Дрожжин
При составлении использованы издания:
Дрожжин С.Д. Стихотворения С.Д. Дрожжина 1866–1888. Третье, значительно исправленное и дополненное издание. С портретом и записками автора о своей жизни и поэзии. Москва. Типолитография И.Н. Кушнерев и Кº. 1907 г.
Поэт крестьянин Дрожжин Спиридон Дмитриевич. Его жизнь и песни. М.; Л. Государственное издательство. 1923 г.
Все публикуемые тексты приведены в соответствие с правилами современного русского языка.
«Поэт и пашен соловей…»
Спиридон Дмитриевич Дрожжин родился в 1848 году в деревне Низовка Тверского уезда, умер в 1930 году там же. С двенадцатилетнего возраста жил в Петербурге и прислуживал в гостиницах и трактирах, работал продавцом в табачной лавочке и книжном магазине, лакеем, служащим на табачной фабрике (в Ташкенте) и на железной дороге, а с конца 1870-х годов занимался земледельческим трудом. Тогда же он стал постоянно помещать свои стихотворения в различных журналах и приложениях.
Первый сборник его стихотворений вышел в Москве в 1889 году. При жизни поэта вышли в свет 33 отдельные его книги и брошюры (включая переиздания). В «Автобиографии» (Москва, 1923) Дрожжина много свидетельств об интересе поэта к народным песням, которым он сознательно подражал. На тексты его писали музыку малоизвестные композиторы, большинство из которых также требуют особого упоминания в издании, наподобие этого – «Забытые ноты, забытые имена».
Поэзия Дрожжина посвящена труду, быту и чувствам простого крестьянина, испытала сильное влияние песенного фольклора.
Надо сказать, что многочисленные публикации Дрожжина в столичной печати встречали множество благожелательных откликов и поддержку влиятельных литераторов, таких, например, как Иван Суриков, Николай Некрасов и Лев Толстой.
Однако скудные литературные гонорары не позволяли ему жить в Петербурге и им было принято решение опять вернуться в Низовку. Да и отношение к нему, как человеку из низов, сильно задевало поэта, негативно влияло на его мироощущение. Можно привести, к примеру, один характерный эпизод, произошедший с ним в 1881 году, по которому можно составить представление о том, как ему приходилось в столице с его социальным статусом, не соответствующим общественным представлениям о поэте.
Дрожжин часто переезжал с места на место в поисках заработка. С собою поэт возил тяжелый ящик с книгами. Однажды этот ящик вызвал подозрение полиции. Когда дворник принес в полицейский участок паспорт Дрожжина и сказал, что в ящике находятся книги, полицейский закричал: «Как книги?! Какие могут быть у него книги?! когда на паспорте ясно значится: крестьянин Тверской губернии и уезда, Городенской волости, деревни… Скажи пожалуйста, какие, я тебя спрашиваю, у него могут быть книги, и для чего?! А?!»
В связи с этим Дрожжин негодующе писал: «… какой дикий взгляд… на нашего крестьянина: он будто бы не должен и не может иметь даже понятия о книге!». Возможно, со времени этого эпизода с ящиком книг Дрожжин и был взят политической полицией на учёт, приведший к жандармскому обыску в доме Дрожжиных в деревне Низовка в ночь с 17 на 18 ноября 1884 года.
Поэт радостно приветствовал Октябрьскую революцию, его стихи входили во многие антологии первых послереволюционных лет.
После революции он включается в общественную работу, будучи выбранным в члены волостного исполкома, ездит по стране с чтением своих произведений. В 1919 г. поэт избирается председателем съезда пролетарских писателей из народа Тверской губернии. В этом же году становится членом Тверского литературно-художественного общества им. И.С. Никитина. Продолжается его поэтическая деятельность. В 1923 г. выходит сборник «Песни труда и борьбы», знаменующий два юбилея поэта: 50-летие литературной деятельности и 75-летие со дня рождения. В связи с этими датами Дрожжин избирается почетным членом Всероссийского союза поэтов; в Твери открывается библиотека-читальня его имени. А через пять лет 80-летний поэт получает приветствие от Академии наук СССР, подписанное её президентом А.П. Карпинским.
28 сентября 1928 г. Дрожжин встретился в Москве с М. Горьким, который вписал в записную книжку поэта: «На память старому поэту – с удивлением перед его неиссякаемым творчеством – С.Д. Дрожжину. М. Горький».
В последние годы жизни Дрожжин работает над сборниками «Песни» (М., 1928) «Пути-дороги» (М., 1929), «Песни крестьянина» (М., Л., 1929, последняя прижизненная книга поэта), готовит к печати Полное собрание сочинений в 4 томах, доводит до 1930 г. свои «Записки о жизни и поэзии».
Более чем 60-летний творческий путь Дрожжина был чрезвычайно плодотворным. Его стихи художественно неравноценны, однако в лучшей части поэтического наследия обнаруживается самобытный талант и мастерство. Простота, задушевность, непосредственность, искренность – определяющие качества лирики Дрожжина. Он певец крестьянской жизни, как сам с первых шагов в литературе определил своё призвание. Наряду с горестными стихами, рисунками нищеты, бесправия, изнуряющего подневольного труда русского крестьянства, поэт изображает и радость созидательного труда хлебопашца, любуется душевной красотой русского крестьянина. В стихотворениях Дрожжина встречаются также и мотивы социальной борьбы.
Любовью к русской деревне, деревенскому пейзажу наполнены многие стихи поэта.
Патриотизм поэзии Дрожжина не декларативен, а глубоко задушевен, оттого его стихи, посвящённые родине, пронизаны болью, полны верой в светлое будущее страны. Жизнеутверждающий патриотический пафос его поэзии наиболее ярко проявляется в его стихах советского периода.
В 1938 году в посёлке Завидово Калининской области открыт музей поэта, в 1978 г. он стал филиалом Калининского государственного объединённого историко-архитектурного и литературного музея.
В годы Великой Отечественной войны музей серьёзно пострадал: погибла личная библиотека Дрожжина, большинство экспонатов.
Но в 1945—48 гг. музей восстановили, экспонаты предоставили родственники, друзья и другие музеи. В музее три зала: литературный, мемориальный и выставочный. В экспозиции музея – большое количество фотодокументов, рукописей, прижизненных книг Дрожжина. Перед музеем на могиле поэта в 1988 году установлен памятник.
В.М.
Стихотворения
Завет крестьянского поэта
Друзья мои, я умираю,Передо мной мутится свет,В последний раз вам повторяюМой старый дружеский завет:Да будет ваша жизнь свободна,Как Волга-матушка река,Как в поле нива небесплодна,Чиста, как воздух, и легка.Когда схороните поэта Вы на родимой стороне,Пусть строки этого заветаНапоминают обо мне.«Люблю я сельский мой приют…»
Люблю я сельский мой приют,Мой огород и сад тенистый,Где вечером, окончив труд,Сажусь под липою душистой;Смотрю, как облачко плывёт,Как тихо зорька догорает;Жена мне ужин подаётИль чай горячий наливает,А ночь свой полог опускаетИ на покой меня зовёт.«Когда тоска…»
Когда тоскаМеня берёт,Не я пою —Душа поёт;Душа поёт,Что жизнь даёт,В чем гореВыражается,На каждый вздохДругой душиТоскою отзывается;И в радости, —Как жизнь красна,Когда шумит,Гудит весна,И мне в лицоОна дохнёт, —Не я пою —Душа поёт.«Ещё над милой стороною…»
