Если бы они могли говорить

Без шапки, в одном армяке, Аго помчал вслед за ними. Как пес, потерявший своего хозяина, он смотрел на глубокую колею, которую оставили в снегу колеса, и бежал все дальше и дальше…

СМЕРТЕЛЬНАЯ СХВАТКА

После Богоявления[2] настали лютые морозы. Ночью, в слабых лучах месяца, снег отливал серебром. Иногда небо заволакивало тучами, и сыпался мелкий сухой снежок. Он, казалось, был настолько легким, что вообще не долетал до земли, а лишь кружил в воздухе. Мертвой и глухой пустыней казалась белая равнина. И вот сквозь ветер и метель донесся волчий вой — одинокий, тоскливый, страшный. Он то звучал мощно и кровожадно, то вдруг резко обрывался. И тогда, как бы приходя в себя, неистово начинали лаять собаки. Они лаяли визгливо, захлебываясь, как лают всегда, когда почуют врага.

Волчьи следы на снегу, а также поведение собак — пришелец явно внушал им страх, — говорили о том, что волк этот не совсем обыкновенный, а из матерых.

— Не иначе как сам царь волков пожаловал! — говорил в таких случаях Петр. — Давеча следы его видел — так с мою пядь будут, как шаги теленка. Думается, матерый волчище будет! Одиночка…

— А что такое одиночка? — спросил Васил, который не очень-то разбирался в волках, да и не беспокоился особенно.

— Одиночка? Ну… это когда волчица родит троих-четверых волчат, а выживет только один. Вот он сосет мать, все ее молоко — одному ему, и вырастает огромным. Такой волк потом все один ходит, как говорится, сам свои делишки обделывает. Лютый зверь! Проклятый! — Петр скрипнул зубами и поглядел вдаль. — Но знаешь, Васил, я нисколько не боюсь, Анатолиец ему покажет! — приободренный, Петр засмеялся.

Анатолиец, или как его еще называли Паша, был самый лучший сторожевой пес Петра. Огромный, черный, с длинным лохматым хвостом, вислоухий, как и все собаки каракачанской породы, Анатолиец не был похож ни на одну из собак. У него даже походка была особенной. Обычно собаки, когда они в хорошем расположении духа, бегут мелкой трусцой, и хвост у них закручен бубликом. Анатолиец же ступал медленно, тяжело, как медведь, уставившись в землю, и голова у него покачивалась из стороны в сторону. Он взирал на окружающий его мир гордо и самоуверенно. Другие собаки часто вертелись возле Петра или играли друг с другом, весело разевая пасть. И тогда казалось, что они смеются. Анатолиец держался обычно в стороне, нежностей избегал, был серьезным и недоступным.

Еще днем, когда ветер доносил до них запах волка, собаки вскакивали, как ужаленные, и заливались бешеным лаем. Анатолийца, казалось, это вовсе не волновало, он лишь лениво поднимал голову, принюхивался и глухо рычал — тогда словно далекий гром рокотал. Потом укладывал голову на передние лапы, но горящие глаза его зорко следили за происходящим…

Волк выл несколько ночей напролет — по всему видно, бродил где-то неподалеку, но напасть все не решался.

Несмотря на это Петр заблаговременно готовился к встрече с незваным гостем. Одетый в тулуп и сапоги из козьей шкуры, с красным обветренным лицом, Петр походил на эскимоса. Он почистил свой черногорский пистоль, поднял и укрепил обвалившийся кое-где плетень, вечером загонял овец в хлев, а сам ложился у двери, больше всего боясь осрамиться на старости лет. Анатолиец и другие собаки оставались снаружи.

Снег продолжал тихо сыпаться с неба; волк перестал выть, и Петр слегка успокоился. Однажды вечером он решил обойти поместье, проверить, все ли в порядке. Снег сочно поскрипывал под ногами. В одном месте он увидел сбившихся в кучу, тревожно фыркающих кобылиц. В ногах у них вертелся какой-то пес. Снаружи вдоль плетня лежали овцы, но Петр не стал загонять их в хлев — ведь в последнее время волка не было слышно. Он вернулся в дом и лег спать.

Но только он успел задремать, как в помещение вихрем ворвались овцы. Петр открыл глаза и остолбенел: матерый волчище, разинув красную пасть (он показался Петру ростом с теленка), гонялся за овцами по загону, и та, которую он настигал, замертво валилась на землю. Но вот затрещал плетень, черная тень метнулась в загон — и волк оказался перед другими такими же страшными зубами. Подоспевший Анатолиец прыгнул на волка. Они сошлись грудь в грудь. Слышалось только грозное рычанье, как будто с треском рвались цепи. Лязгнули челюсти, волк бросился прочь и перепрыгнул через плетень. Свора собак устремилась за ним. Только тогда Петр пришел в себя. Он выхватил пистоль, принялся кричать и палить вслед волку. Волк зарезал семерых, помял еще нескольких овец. Но этим дело не кончилось. Утром, осмотрев табун, увидели, что у одной молодой кобылицы разорваны ноздри, а на боку у нее зияет большая рана. Только тогда поняли, что за «пес» вертелся в ногах у кобылиц. Волки любят прибегать к подобной хитрости: бросится в ноги, начнет кататься по земле, ластиться. И какая-нибудь молодая, неопытная кобылка, снедаемая любопытством, решит подойти поближе, понюхать, что же это такое. Вот тут-то волк вскакивает и хватает ее за ноздри. Так поступил и их ночной гость. Помимо того, что он был крупным и сильным, по всему видать, был этот волк и очень хитрым.

С той поры все надежды Петр возлагал на Анатолийца. Он старался получше накормить пса пшенной кашей, бросал ему большие куски хлеба, которые пес весело ловил в воздухе, совсем как дети, когда они ловят мяч. На него было любо-дорого глядеть: обросший густой шерстью, припорошенной снегом, с горящими, как угольки глазами. Гордый, гневный, сильный, как лев.

«Держись, Паша! — покрикивал ему Петр, — держись по-мужски!»

Бесстрашие Анатолийца часто граничило с безрассудством. Однажды ночью собаки подняли лай. Никаких сомнений — волк пришел снова. Вдруг рыжий пес рванул куда-то, другие помчались следом. Лай постепенно стал удаляться. Но вот вдогонку за ними устремился Анатолиец — молча, не издав ни звука. И сразу же в той стороне поднялся невообразимый шум — лай, визг, рычанье, а потом разом все стихло. Спустя некоторое время Анатолиец вернулся. Присев в сторонке, он принялся зализывать раны. Вернулись и остальные собаки, но Рыжего с ними не было — его съели волки.

На следующий день Петр по следам понял, что на сей раз волков было много. Скорее всего, один из них увлек за собой собак, притворившись, что убегает, а другие подкрались сзади и окружили их. Они и разорвали Рыжего. Среди множества следов Петр распознал следы ночного гостя. «Значит, он у них вроде командира», — подумалось Петру. Из этой западни собак вывел Анатолиец. Сам спасся и других спас.

Было заметно, как день ото дня он становится все злее, все бесстрашнее. Еще раз довелось Петру увидеть в скудном свете месяца, как сошлись в битве Паша и волк и последнему пришлось удирать. Паша явно начинал одерживать верх над волком.

А зима никак не кончалась. Все новые и новые пласты снега покрывали землю. Все живое вышло из леса и устремилось к селам в поисках пищи. Утром на свежей пороше хорошо были видны следы куропаток, зайцев, лисиц. А поодаль — в середине поля — тянулась цепочка крупных следов волка.

Ночи стали темнее, часто на землю опускался густой туман. Петр загонял овец в хлев, а сам, как и раньше, ложился у двери. Волка он больше не видел, но знал, что тот близко: порой слышалось рычание, лязг зубов, собаки захлебывались злобным лаем. А утром Петр видел на снегу свежие следы. Он был доволен, даже стал улыбаться, потому как волчьи следы все больше отдалялись от загона. По всему видно, зубы Анатолийца служили грозным предостережением для зверя, заставляя того держаться подальше.

— Ты знаешь, Васил, а ведь ночью-то волчище был у тебя под окном, — весело сказал однажды Петр.

— Да что ты? — удивился Васил. — А я его и не приметил.

— Пробежать-то он пробежал, но к загону и близко подойти не смеет. Паша тут как тут.

Вернувшись домой, Петр выносил Анатолийцу немного хлеба. «Молодчина, Паша, герой!» — восхищенно говорил он псу. Тот казался ему грозным: огромный, с могучей грудью, гневными блестящими глазами. Пес старался не смотреть на Петра, будто и не знал его вовсе. «Тоже ведь зверь, как и волк», — думал Петр.

Поняв, что волк побежден, Петр страстно захотел уничтожить его совсем. Ночами он стал выходить на улицу с ружьем, но волк не появлялся. Когда Петр сторожил, зверь и близко не подходил, но стоило Петру вернуться домой, как он тут же подкрадывался к загону. Тогда Петр разыскал старый капкан и поставил его на пути у волка. Сейчас зверь уже не пробирался под окном Васила, а, встреченный Анатолийцем вдали от поместья, сворачивал в сторону и отправлялся по узенькой тропинке, пока не упирался в глубокий ров, ограждавший сад. В одном месте через ров была переброшена доска, но волк предпочитал обойти ее стороной и перепрыгнуть с одной стороны на другую. В том месте, где его передние лапы касались снега, и установил Петр капкан, привязав его цепью к железному колу и хорошенько забросав снегом.

В ту ночь Петр, как назло, крепко спал. Во сне он слышал рычанье, даже про себя отметил, что слишком долго уж борются, но не встал. Лишь только рассвело, побежал к волчьей тропе. А у рва остановился, как вкопанный: не волк попался в капкан, а Анатолиец. Он уже застыл. На шее у него зияла огромная рана. Снег вокруг был алым от крови.

Петр сразу представил себе разыгравшуюся битву. Волк и пес, видно, сражались всю ночь. Другой кровавый след уходил далеко в поле. Петр пошел по следу и вскоре заметил волка: тот не убегал, даже не шел, а еле тащился. Сделав два-три шага падал, с трудом поднявшись, снова валился в снег, теряя последние силы; за ним тянулся кровавый след…

Петр поспешил к Василу, желая побыстрее рассказать ему о случившемся. В воздухе кружил снег. Ветер подхватывал его и пригоршнями бросал в лицо Петру…

БРОДЯГА

С порога в комнату заглядывал пес. Он явно кого-то ждал: радостно вертел хвостом, то прислушиваясь к чему-то, отчего уши у него становились торчком, то собираясь в комок, будто готовясь к прыжку. Дядюшка Митуш вышел к псу, держа в руке краюху хлеба. Он остановился, стал отламывать кусочки и бросать псу, одновременно сердито ему выговаривая:

— Ты где же шляешься, разбойник? Где скитаешься? Плохо тебе здесь, а? Скажи, плохо?

Пес этот был местный, из хозяйства, но месяц назад исчез. Пропадал, неизвестно где, а вот сейчас вернулся. Не очень большой, рыжий, с длинным лохматым хвостом, облепленным колючками. Его никак нельзя было назвать сильным и красивым. По тому, как он напряженно ждал, пока медлительный дядюшка Митуш отломит ему очередной кусочек, по тому, как он вертел головой, было видно, что пес страшно изголодался.

— Ну и что, хорошо там, где ты был, а? — продолжал ему выговаривать дядюшка Митуш. — Небось, хлебом там тебя не кормили… Да где ж ты мог видеть такой хлеб… Палка, небось, гуляла по твоим бокам. Выдрать бы тебя, беглец ты, фармазон…

Пес хватал хлеб в воздухе, и сразу глотал, боясь, как бы кто другой не отобрал у него кусок. Потом садился и вновь принимался напряженно ждать, вертя головой: то левым глазом посмотрит, то правым.

Наконец, краюха кончилась, стряхнув с рук крошки, дядюшка Митуш наклонился и погладил пса по голове. И сразу тот радостно запрыгал вокруг хозяина, умильно глядя на него преданными, счастливыми глазами. Он даже умудрился дважды подскочить и лизнуть Митуша в лицо. Казалось, все это он делал искренне, от всего сердца. Но вдруг пес разом сник, и, напустив на себя равнодушный вид, отошел в сторону, будто позабыв о дядюшке Митуше. Было видно, что он думает о чем-то, ведомом только ему. Дядюшка Митуш удивленно взглянул на пса и, недовольно пробормотав что-то, пошел заниматься своими делами.

Этот пес (так считал дядюшка Митуш) был особенным, не похожим на других собак. Другие — а их было много в поместье — знали свое место. Они сторожили дом, верой и правдой служили хозяину. Рыжий же жил единственно для себя — чтобы ему было хорошо, чтобы он был сыт, чтобы мог бегать, где ему вздумается, и делать, что захочет. И страшно не любил задерживаться на одном месте.

— Ему на роду написано бродяжничать, — говаривал дядюшка Митуш. — Помнится было ему всего два-три месяца от роду, толстый такой щенок… неуклюжий… Однажды увязался он за телегой Васила и бежал аж до города. А когда вернулся домой, лег у стенки на солнышке и задрал лапки кверху — так пяточки у него вздулись, как пончики, горячие были — полыхали, как огонь. Но все равно, выглядел он веселым и довольным…

Бывало вдруг исчезнет и надолго; где скитается, никто не знает. Но когда завидишь его, как он возвращается, как весело ковыляет на всех четырех, а порой и на трех лапах, как серьезно размышляет о чем-то, и как, спустя некоторое время вновь отправляется в путь, невольно подумаешь, что не иначе, как выполняет он сугубо важное дело. А ведь он просто скитается там, где ему хочется…

Митуш вновь вышел во двор и поискал глазами Рыжего. Остальные собаки — Лефтер, Петрика, Джюли, Разбойник — почувствовав присутствие Рыжего, сбежались к нему отовсюду. Тот, похоже, был рад встрече: бешено вертел хвостом, лизал их в нос, словно целовал друзей, с которыми давно не виделся. Потом рысцой протрусил мимо волов и дружелюбно помахал им хвостом; завидев издали хрюкающего кабанчика, повертелся и возле него.

— Это он со всеми здоровается, — заметил Аго, который вместе с Митушем смотрел на Рыжего.

А пес подбежал к высокому дувалу, повертелся, выбирая местечко посуше, найдя такое, поудобнее свернулся клубочком, и, еще раз взглянув на Аго и дядюшку Митуша, закрыл глаза.

Митуш любил Рыжего именно за его особый нрав. После возвращения пса, дядюшка несколько дней не спускал с него глаз, старался получше накормить его, чтобы пес больше не убегал из имения. Да и Рыжий, казалось, был счастлив. Он радовался окружению, умильно смотрел на всех влажными глазами; и хотелось думать, что пес обещает никогда больше не покидать поместья.

Но прошло немного времени и пес вдруг страшно изменился: стал равнодушно относиться к еде, к людям, все чаще отходил в сторону, и подолгу лежал, думая о чем-то своем. Он, который никогда в жизни ни на кого не лаял, будто был немым, теперь часто бегал на задний двор — там в зарослях бурьяна жил еж, так вот на этого ежа и лаял, захлебываясь, пес, причем, можно сказать, целыми днями. Или же устраивался где-то в сторонке, подальше от всех, и спал там дни напролет. Порой пробуждался, почесывал лапой за ухом, глядя в сторону дома, как бы желая узнать, чем занимаются остальные собаки, но с места не вставал.

К вечеру, когда становилось прохладнее, уходил далеко в поле, где охотился на мышей и кузнечиков. Иногда ему удавалось поймать молодого, еще неопытного птенца, или погоняться за зайцем.

Так он уходил из дому и возвращался вновь, пока в один прекрасный день не исчез…

Дядюшка Митуш часто вспоминал Рыжего. А однажды спросил:

— И куда только подевался наш Бродяга? Случаем, кто-нибудь видел Рыжего?

Отозвался Марин, слуга:

— Я его видел. Близ Сарнено третьего дня. Ехал с мельницы и заметил его. Он шел с пастухом позади стада.

— Что ж не забрал его?

— Да пастух-то не дает! Уперся — ни в какую. Не дам его, говорит, и все тут… Он мне овец стережет.

Аго икнул и громко засмеялся:

— Вот это да! Пастухом заделался! Брынзой овечьей захотелось полакомиться…

Дядюшка Митуш был занят с утра до вечера и ему было не до Рыжего. Но иногда он вспоминал о нем, и тогда все поглядывал в поле: не покажется ли откуда-нибудь пес — прихрамывая, на трех лапах, или же весело подпрыгивая на всех четырех. Но Рыжего все не было.

— Небось, убили нашего Рыжего, — печально качал головой Митуш. — Может, стянул где какой кусок… наверняка, убили.

Однако в одно прекрасное утро пес вернулся так же нежданно-негаданно, как и раньше. И все повторилось сначала: искренняя радость, обильная еда, умильные взгляды. Но прошло несколько дней — и вновь он стал задумываться, сторониться всех. К тому же, как и любое другое живое существо не мог отказаться от дурных привычек. Но, возвращаясь домой этаким мирным путником, где же, в сущности, он пропадал? На винограднике или в зарослях кукурузы? (Пес страшно любил спелый виноград и кукурузные початки восковой зрелости); сторож не раз стрелял в него дробью. Рыжий прокрадывался на поле, где работали крестьяне, хватал чью-нибудь торбу с хлебом и бросался наутек. А вслед ему летели проклятия. В селах он мог пробраться в чьей-то дом и здорово поразбойничать там.

Как-то раз прибежала испуганная Галунка — Васил в тот день уехал в город, — и, округлив от страха глаза, сказала, что на чердаке кто-то ходит. Трое батраков со всех ног бросились туда, не забыв прихватить с собой ружье. С задней стороны хозяйского дома была небольшая дверца, через которую можно было попасть на чердак. Самый храбрый из батраков, Марин, забрался туда и, пока собравшиеся ожидали, что он выведет оттуда какого-то разбойника, Марин выволок, как овцу, рыжего пса. Тот засунул голову в жестяную банку, где хранилось масло, и никак не мог вытащить ее. Пес вышел, важно покачивая жестянкой, как поповским клобуком, не видя, куда ступает. Все так и покатились со смеху, а Аго даже взвыл. Банку еле стащили с головы, и пес, отряхиваясь, поскорее отбежал в сторонку — подальше, чтобы ему не досталось, и лег. Все думали, что ему стыдно за содеянное, и что он постарается спрятаться, но пес повел себя как ни в чем не бывало, а потом и вовсе исчез.

Прошло много времени. Сколько? Никто не смог бы с точностью сказать. Много. Однажды пропали два вола — а это были лучшие волы Балан и Чивга, крупные, белые с огромными, как у оленя, рогами. Дядюшка Митуш приказал нескольким батракам отправляться на поиски волов. И сам тоже пошел искать. Обошел два-три соседних села, расспрашивая о волах, какие только собаки не облаяли его — и белые, и черные, и рыжие. Но ни разу Митуш не вспомнил о Рыжем. Словно такого пса и вовсе не существовало.

Усталый, отчаявшийся, он возвращался домой, не зная, нашлись ли волы, и неожиданно три огромных пса — один из них, виднелся в темноте светлым пятном, — набросились на него, вот-вот укусят. Особенно старался белесый.

— Стой! Кто идет! — послышался чей-то сердитый голос, и из темноты показались двое солдат. Блеснули штыки винтовок.

— Ты куда? Перебежчик? Разве не знаешь, что здесь граница?

— Какой перебежчик? Какая граница? Я волов своих ищу… Какая граница?

— Но-но, поговори еще! Шагай вперед, там разберемся. Кто такой?

— Да я же Митуш, Митуш… Неужто не признали меня? Я волов своих ищу, потерялись проклятые. Да Митуш я из хаджипетрова поместья…

Присмотревшись, солдаты узнали дядюшку Митуша, который, заблудившись в темноте, неожиданно оказался на границе. Его отвели на заставу, накормили. И вдруг дядюшка Митуш заметил рыжего пса, который заглядывал в дверь, ожидая, не дадут ли чего-то вкусненького.

— Да это же наш Рыжий, — воскликнул дядюшка Митуш. — Давно он у вас? Потому как это наш пес, из поместья.

— Как это ваш? Это наш пес!

Рыжий, завидев дядюшку Митуша, радостно завилял хвостом.

— Видите, признал меня, — сказал Митуш. — Рыжий, Рыжий, поди-ка сюда, пострел!

И дядюшка Митуш рассказал солдатам историю рыжего бродяги, подробно описывая некоторые его подвиги. А после того, как солдаты отсмеялись, спросил:

— Ну так как, отдадите мне нашего пса?

— Ну сам посуди, дядюшка Митуш, — сказал начальник погранпоста. — Как же мы тебе его отдадим, когда теперь он наш. И на довольствие мы его зачислили — каждый день по килограмму кукурузной муки ему полагается. Как же теперь…

— Ну ладно, — согласился Митуш. — Пускай у вас служит. Выходит, теперича он вроде солдата, так? Ну, вот пускай служит…

Попрощавшись с солдатами, Митуш отправился домой. По дороге он перебирал в памяти случившееся, и вдруг страшно рассердился, вспомнив, как рыжий пес чуть было не укусил его. «Как же так, не узнать меня, меня… Как же он мог? — терзался дядюшка Митуш, все больше распаляясь. — Или, может, хотел показать, что он на службе?» Гнев все не проходил, и, обернувшись назад, к погранпосту, Митуш пригрозил: «Погоди, ужо, ты ко мне еще вернешься, тогда узнаешь!»

Но пес все не появлялся. А однажды дядюшка Митуш встретил одного из пограничников.

— Ну, как там наш солдат? Службу исправно несет? — спросил дядюшка Митуш.

— Какой солдат?

— Да пес наш рыжий… Как службу-то несет?

— А, вот ты о ком, — засмеялся пограничник. — Да нет его больше, убежал от нас…

Дядюшка Митуш подумал, что уж теперь-то пес непременно вернется домой. Но дни шли за днями, а Рыжего все не было…

Он вернулся домой темной осенней ночью. Моросил мелкий дождик. Дядюшка Митуш заслышал снаружи шум, как будто кто-то пытался открыть дверь. В тот год зачастили кражи лошадей. Конокрады, валашские цыгане, обычно устраивали подкопы под стены конюшен, забирались внутрь и уводили коней. Именно это и пришло прежде всего в голову дядюшке Митушу. Он встал, взял ружье, но дверь не стал открывать, а вышел во двор через хлев, чтобы застать воров врасплох. Но перед конюшней никого не было. Дядюшка Митуш постоял немного, прислушался — тихо. И все же, там кто-то был. Дядюшка Митуш подошел поближе: в дверь толкался пес. Присмотревшись, Митуш узнал Рыжего.

Так же, через хлев, он вернулся в дом и, взяв лампу, пошел открывать дверь. Рыжий от радости хотел броситься ему на грудь, но дядюшка Митуш окриком остановил пса, боясь, что тот его измажет. Поджав хвост, пес поплелся к стене, дрожа всем телом. Он здорово отощал, весь промок, на передней лапе зияла огромная рана, которую он время от времени зализывал. У стены Рыжий свернулся в клубок и затих, глядя на дядюшку Митуша человеческими скорбными глазами…

ОДИН ПРОТИВ ТРОИХ

Поездка в город была успешной: все три телеги, возившие продукты, стояли у ворот. Слуги, довольные, что благополучно добрались до дома, не торопились слезать. Первым соскочил на землю Панко и сразу бросился распрягать лошадей. Он был невысокого роста, приземистый, поступь у него была тяжелой, размеренной; работал он медленно, но все его тело излучало решительность и силу. Глядя на него, Галунка чувствовала, как все ее страхи постепенно рассеиваются и в душе воцаряется спокойствие. Даже когда ее мужа Васила не было дома, она знала: раз Панко здесь, все в имении будет в порядке.

Такого батрака у них еще не было. Правда, Панко все больше помалкивал, да и не знали о нем ничего: откуда родом, где раньше служил, есть ли семья, дети. Однако был он послушным и отличным работником. Бывало телега сломается или что другое, он тут же с легкостью мог починить. И сам работал за семерых, и других мог увлечь. Потому-то несмотря на откровенное недовольство дядюшки Митуша, Панко был первым среди всех батраков поместья. Об этом думала Галунка, глядя с балкона хозяйского дома на прибывшие телеги. Она и не заметила, как Панко подошел к ней.

— Ну, Панко, приехали? — встретила его улыбкой Галунка. — С благополучным возвращением! Вот видишь, ничего с вами не случилось, хотя и ходят слухи, будто грабят путников на дорогах. Я нынче о чем только не передумала ночью… Ведь ничего же с вами не случилось, верно?

Панко промолчал в ответ, только улыбнулся, пожал плечами и отрицательно покачал головой. Потом достал из кармана не особенно чистый носовой платок, развернул его и протянул Галунке большую пачку банкнотов.

— Панко, я их считать не стану, — быстро проговорила Галунка. Словно испугавшись такого количества денег, она густо покраснела и огляделась вокруг, не подсматривает ли кто. И действительно, за ними наблюдали двое крестьян. Они пришли в поместье сегодня утром и сказали, что хотят поговорить с Панко.

— Я их положу в сундук, — сказала Галунка, спрятав руку с деньгами за спину, и даже немного отступила назад. — Я ведь ничего не понимаю. А когда вернется Васил, тогда и проверите с ним все счета.

Панко улыбнулся и согласно кивнул. Смущенная Галунка уже не знала, что ей говорить.

— Васил поехал за Василеной, — продолжала она скороговоркой. — Не знаю, известно ли тебе, моя сестра была замужем за одним из Преселцев. Полгода назад муж ее умер, а она у свекра так и живет. Любят ее старики, не хотят отпускать. Но так ведь нельзя… Раз уж не судьба, нечего у чужих людей горе мыкать, пора домой возвращаться. Вот Васил и поехал за ней. Да и приданое ее забрать. Ведь когда мы ее замуж отдавали, две телеги добра нагрузили.

Панко и на это ничего не сказал. Но и уходить не торопился.

— Что это за люди? — спросила тихо Галунка и указала на крестьян, стоявших на солнцепеке. — Спрашивали тебя…

— Это из нашего села, работу ищут. Отдохнут маленько и уйдут восвояси, — медленно вымолвил Панко. — Хозяйка, — добавил он как-то стыдливо и, можно сказать впервые, поднял глаза на Галунку. — Они добрые люди, бедняки. Нельзя ли их накормить, ведь они голодные. Да и я проголодался в дороге.

— Конечно, конечно, — радостно воскликнула Галунка, — еда, слава богу, есть. Ты иди, а я сейчас принесу.

Спустя немного времени были накрыты два стола: один для Панко и его односельчан — там же, где они стояли, а другой — в сарае — для остальных слуг. Галунке очень хотелось угодить гостям — ради Панко. Она доверху наполнила их тарелки, отрезала и большой кусок слоеного пирога с брынзой, который сама испекла. А, убедившись, что они не наелись, отдала и ту еду, которую приготовила для дядюшки Митуша и Аго.

Лишь одно ее смущало: она постоянно ощущала на себе упорные, наглые взгляды незнакомых мужчин. Один из них, тот, что помоложе, откровенно дерзко глазел на нее, многозначительно при этом усмехаясь. Другой глядел исподлобья, нахмурясь, зло, как волк. Он был невысокого роста, широкоплечий, слегка сутулился; одну бровь рассекал шрам.

Когда Галунка убрала со стола, уже стало смеркаться. Вернулись домой дядюшка Митуш и Аго, нужно было и их накормить.

— Вам еды не осталось, все съели, — засмеялась Галунка, но было видно, что ей неловко перед своими батраками: лицо ее покраснело. — Вашу долю пришлось гостям отдать. Ничего, как-нибудь сегодня потерпите… Но я вам оставила хлеб с брынзой. Хлеб совсем свежий…

Она поставила на стол миску с брынзой и положила хлеб.