Если бы они могли говорить

Дядюшка Митуш без лишних слов уселся за стол, где до этого ели остальные слуги, и принялся за еду, но Аго насупился и наотрез отказался есть:

— Не буду и все тут, — сердито проговорил он. — Разве мы не работали?.. Целый день крошки во рту не было… Как это можно голодными нас держать… Все брынза да брынза…

Галунка удивленно взглянула на него.

— Другим так пирог, а нам… что ж, мы, значит, не люди.. Не хочу… Не хочу эту соленую брынзу…

— Не хочешь, как хочешь, — рассердилась Галунка и ушла.

Спустя некоторое время она вернулась, чтобы прибрать со стола и застала Аго в той же позе.

— Аго, но ты ничего не ел, — сказала она. — Я поставлю тебе хлеб вот здесь, на окошке. Проголодаешься — съешь.

— Не буду есть хлеб, — закричал Аго, поднимаясь с места… — Найдите себе других слуг, чтоб на вас работали… Голодными работали… А я ухожу. Найду себе других хозяев. Все брынза да брынза… — от злости Аго уже не говорил, а прямо рычал.

Покраснев от гнева, он отправился в поле, толком не ведая, куда идет. Как раз в этот момент покидали поместье и двое односельчан Панко. Они немного замедлили шаг, прислушиваясь к крикам Аго, а потом громко сказали:

— Прощай Панко, не поминай лихом!

— Прощайте, привет там нашим! — так же громко ответил им Панко.

Крестьяне вышли со двора и направились в сторону, противоположную той, куда побрел Аго. Галунка с облегчением вздохнула. В этот момент она не думала об Аго, просто радовалась, что незнакомцы уходят. Особенно страшным казался тот, со шрамом! Галунка вернулась в комнату и подергала крышку сундука, чтобы убедиться, что он заперт. С тех пор, как они стали торговать продуктами, в доме скопилось много денег, и эти деньги не давали ей покоя. «Нехорошо поступает Васил, что оставляет меня одну, — думала Галунка. — Хорошо, хоть Панко здесь».

Уже совсем стемнело, и на Галунку снова напал страх. Она не выдержала и побежала в сарай. Ей нечего было там делать, но она должна была еще раз убедиться, что слуги там, и что она не одна. В сарае спокойно работали Панко и дядюшка Митуш. Галунке стало смешно и стыдно за свои опасения. «Я ведь не одна, здесь столько людей», — сказала она себе и вернулась в дом. Но все же хорошенько заперла все двери.

А Аго никуда не убежал, как грозился, а пошел к волам, в поле, где их оставили пастись. Вечер был темным, и хотя на дворе стояла поздняя осень, в небе вдруг сверкнула молния, прогремел гром, и заморосил тихий мелкий дождь. Аго разозлился, что не взял с собой пастушью накидку — ямурлук и теперь промокнет до нитки. Мысленно он все еще продолжал ругаться с Панко — не было в мире человека, которого бы он ненавидел больше, чем Панко, — а перед глазами стояла та половинка каравая, которую Галунка оставила Аго на окне. Аго не выдержал и повернул к поместью. Он только хотел взять ямурлук, и снова уйти, чтобы не думали, будто он смирился. Раз ему не дают есть, он умрет с голоду, но просить не станет.

Аго совсем промок, когда добрался до места. Войдя в сарай, он с удивлением увидел там свет — кто-то поставил на полочку, прибитую к стене, зажженный фонарь. На окне по-прежнему лежал хлеб — там же, где его оставила Галунка. Аго схватил краюху и впился в нее зубами. Потом присел на корточки и принялся откусывать большие куски и глотать их, почти не прожевывая. Вскоре от краюхи осталась лишь одна корочка. Аго очень устал и, прислонившись к большой корзине, незаметно для себя уснул с открытым ртом. Гуси, спавшие в сарае, проснулись, загоготали и потихоньку стали подбираться к храпевшему Аго. Одна гусыня подошла совсем близко, посмотрела-посмотрела, склонив голову, и выдернула корочку хлеба из руки Аго. Другие гуси бросились ее отнимать и толкнули вилы, прислоненные к стене. Вилы ударили по фонарю, и он упал наземь.

Аго продолжал спать. Фонарь при ударе раскрылся, свечка выпала, продолжая гореть. И вдруг вспыхнула солома. Пламя быстро подобралось к оголившейся ноге Аго, лизнуло ее. Аго вскочил. Быстро огляделся вокруг, понял, что произошло и запрыгал, как сумасшедший, по горящей соломе.

Вскоре все было погашено, все, до последней искорки. Сначала Аго хотел позвать дядюшку Митуша и рассказать ему о случившемся, но потом раздумал. Подождал немного, осмотрелся — кругом было темно. Аго нашел ямурлук, взял его и вышел наружу. Загоготали гуси — значит было два часа ночи. Аго набросил ямурлук на плечи и уже собрался было идти, как тишину прорезал пронзительный женский крик… Потом крик повторился… И еще раз…

Аго швырнул ямурлук на землю и бросился к хозяйскому дому. Возле стены, где была сложена поленница дров, он остановился и поднял с земли полено — оно было ровным, крепким, словно специально сделанным для топорища. Сжав полено в руке, Аго заторопился дальше.

Он бегом преодолел лестницу; дверь в гостиную была открыта. Как раз в эту минуту упала дверь, ведущая в другую комнату, и Аго увидел, что, ступая прямо по ней, в комнату прошли трое. Следом за ними вошел и Аго. Он увидел, как Панко и двое крестьян, приходивших днем в поместье, с ножами в руках окружают Галунку…

Раздалось мощное «э-эх», точно Аго собрался рубить дрова. Вне себя от злости, он пошел на разбойников, яростно размахивая поленом…

На следующий день вернулся Васил и привез с собой Василену. Панко и тех двух крестьян и след простыл. Лишь капли крови по лестнице и внизу, на дорожке, пунктиром обозначили их путь отступления. Галунка уже пришла в себя, хотя лицо ее было еще бледным.

— А я, дурак, считал его преданным мне, кормил, ставил его над всеми, а у него вот что на уме было, — никак не мог успокоиться Васил, нервно расхаживая по комнате.

— Змею пригрел за пазухой, змею подколодную!

Герой дня тоже был здесь. Поняв, что Васил говорит о Панко, он нахмурился и, вспомнив о вчерашней обиде, сказал:

— Да, ему так пирог, а мы голодными сиди… Все брынза да брынза…

Василена обернулась и посмотрела на Аго глубокими черными глазами. В замужестве она еще больше расцвела, даже вдовство не испортило ее красоты. Василена стала стройнее и статней. Она поняла обиду Аго и весело сказала:

— Не печалься, Аго! Вот посмотришь, какой пирог я тебе испеку. Но как же ты мог справиться один с тремя разбойниками, а?

— Как? — переспросил Аго. — Как заиграло полено у меня в руке, как они побежали… только пятки засверкали… Ишь, пироги он будет есть… Я ему покажу пироги…

Хмурое лицо Аго вдруг озарила широкая улыбка, и он громко, весело захохотал.

МЛАДШАЯ СЕСТРА

Васил привез с базара двух молодых кобылок. Их отвязали от телеги и пустили в ригу, которая в то время пустовала, да к тому же была окружена высоким дувалом. Обе кобылы еще не были объезжены; их совсем недавно поймали в диком табуне, привыкшем к свободной, вольной жизни. Дядюшка Митуш и другие батраки любовались ими, глядя в щелку двери, не забывая, однако, тонко подмечать то одну, то другую сторону их нрава. Одна кобыла была каурая, звали ее Айа (она родилась в мае), а другая — черная, как смоль, имени у нее не было. На шею каждой была накинута новая веревка, конец которой волочился по земле. Ничего другого — ни уздечки, ни хомута на них никогда не надевали, копыта еще не были подкованы. Густые хвосты почти касались земли.

Айа была живая, резвая кобыла. Когда дядюшка Митуш вошел в ригу, она испугалась, отпрянула в сторону, потом помчалась, но натолкнулась на каменную стену и стала биться об нее грудью. Митуш подошел поближе — она проскользнула между ним и стеной и отбежала на другой конец. А потом (так всегда поступают кони, когда они напуганы) повернулась мордой навстречу опасности, навострила уши, даже сделала несколько шагов, но снова остановилась и сильно зафыркала, захрапела. Длинная грива спадала на черные горящие глаза.

Пока Айа металась туда-сюда, черная кобылка вела себя более спокойно и сдержанно. Но старалась быть поближе к Айе, будто для того, чтобы успокоить ее, остановить. Васил сказал, что кобылки — сестры, и что Айа — младшая.

На другой день их запрягли в телегу, чтобы научить ходить в упряжке. Это было совсем нетрудно сделать в таком ровном поле, какое простиралось вокруг поместья. Но Айа сразу воспротивилась: она взбрыкивала, трясла головой. Иногда становилась на дыбы или же пыталась лечь на землю. Удары плетью и вскрики слуг приводили ее в бешенство. Кроме поводьев, которые держал в руке дядюшка Митуш, на шею Айе была накинута веревка, которую держал один из слуг. С помощью этой веревки Айю останавливали, когда она пробовала свернуть в сторону. Такая же веревка была накинута и на шею черной кобылки, но она вообще не понадобилась. В то время, как Айа всячески сопротивлялась, черная кобылка безропотно покорялась требованиям конюха (для того, чтобы было легче Айе), бежала вслед за сестрой. Казалось, она вообще не думает о своих страданиях, страстно желая облегчить участь младшей сестры.

Наконец Айа поняла, что она не сможет победить человека и что ей остается только покориться. Она перестала брыкаться и, устремив затуманенный взор в поле, широкое, ровное поле, где ей не раз удавалось убежать даже от волков, Айа ударилась в бег. Черная кобылка бросилась следом. А этого только и ждали дядюшка Митуш и слуги. Те, кто сбоку придерживал веревки, едва успели запрыгнуть в телегу. Телега с шумом и треском неслась по полю, то и дело меняя направление. Наконец лошади устали, запыхались; с крупов падали на землю хлопья пены. Теперь они безропотно шли туда, куда их направляла рука погонщика. Тогда дядюшка Митуш повернул телегу к поместью. Когда телега остановилась, он спрыгнул и подошел к Айе. Бока ее лоснились от пота, вся она мелко подрагивала. Черная же кобылка, тоже бесконечно уставшая, вела себя тихо и спокойно, будто боялась, как бы не накликать беды на голову Айи. Дядюшка Митуш потрепал Айю по холке, погладил ее, подергал за уши, затем легонько дунул ей прямо в ноздри. То же самое он проделал и с черной кобылкой. Затем лошадей выпрягли, отвели на конюшню и привязали к яслям.

Спустя два месяца Василу довелось возвращаться из города. Айа и черная кобылка тянули телегу так легко и умело, будто всю жизнь только это и делали. Они были очень красивы — особенно Айа, гордо выгнувшая шею, — в своих новеньких хомутах, смазанных дегтем, чтобы были мягче. На шеях у них были ожерелья из голубых бусин, а на лбу — красные кисти. Васил торопился, подгоняя лошадей, которые то и дело переходили в галоп, а потом снова шли рысью. Они не миновали еще и пяти километров, но бока их уже лоснились от пота.

У корчмы, что близ мельницы, Васил остановился. Айа будто и не чувствовала никакой усталости, стояла, задрав голову, нервно жуя узду. Черная кобылка обнюхала Айю и легонько подтолкнула ее мордой — для этого ей пришлось повернуться к ней почти полностью, так как глаза ей прикрывали шоры, мешая смотреть на дорогу. Проделав все это, черная покорно затихла, как и раньше.

На пороге корчмы показался жестянщик Велико. Картуз у него был лихо сдвинут назад, открывая кудри над лбом; через плечо на широком ремне висела гармонь.

— О, бай Васил, здравствуй, — воскликнул он. — Подвези меня до села, не поскуплюсь на угощенье. Эхма, что за лошадки! Вот на таких кататься страсть как люблю! Но что это… откуда ты едешь? — удивленно произнес он, подойдя поближе. — И когда только успел их загнать?

Васил с отчаянием махнул рукой:

— Не жалко, даже если околеют! Доктор сказал, что у них сап. Хочет пристрелить их… Ну, полезай, поехали!

— Подожди, выпьем по рюмочке!

— Не стоит, поехали!

Велико постоял немного, широко раскрыв глаза от удивления, и полез в телегу. Гармонь его при этом несколько раз жалобно пискнула. Васил принялся подробно рассказывать, что ему сказал ветеринар:

— Даже если околеют мне не жалко! — снова повторил Васил, закончив свой рассказ, и дернул за поводья. Кобылки тронулись с места галопом, после поворота пошли рысью, а потом снова перешли в галоп.

Великово село располагалось в трех-четырех километрах от поместья. Когда они добрались до дома Велико, он спрыгнул с телеги, придерживая рукой гармошку, и достал из кармана часы. Посмотрев на циферблат, удивленно присвистнул:

— Как на скором поезде! Ну и лошадки! Эх, люблю таких!

Айа стояла, вытянувшись в струнку. Черная снова повернула к ней морду и легонько подтолкнула ее…

С того дня кобылок стали держать в отдельном хлеву и уже не выводили. Там их и кормили, и поили — так приказал ветеринар. Айа с трудом привыкала к заключению, все дергала поводья, вертелась в стойле, а глаза ее, горевшие огнем надежды, были устремлены на дверь, к свету. Черная терпеливо сносила все, но когда Айа нервничала, она тоже вела себя беспокойно: переставала есть, прижимала уши к голове и не двигалась.

Айа тоже часто отказывалась есть, подолгу лежала, вообще, стала ленивой. Порой Митуш заставал кобылок одну напротив другой — они будто обнимались, почесывая зубы. В такие минуты дядюшка Митуш замирал в дверях: он знал, что лошади делают так из чувства нежности друг к другу.

Однажды он переводил Айю из одного стойла в другое (хотя это ему строго запрещалось) и случайно выпустил ее наружу. Сразу же кликнули батраков, чтобы поймать. Им удалось загнать ее в ригу — ту самую, куда ее впервые привели вместе с черной кобылкой. Однако все усилия накинуть на нее узду оказались тщетны: Айа разбежалась и легко, без видимых усилий перелетела через высокий дувал. Крик восхищения и удивления вырвался у всех из груди. Айа ветром понеслась по полю. Лишь копыта зацокали где-то вдали, а потом все стихло.

Наигравшись вволю, Айа вернулась и остановилась у хлева. Ноздри у нее раздувались. Потом она сильно фыркнула, словно вздохнула, и устало замерла. Хвост медленно опустился. Айа притворилась, что не видит дядюшки Митуша и безропотно позволила поймать себя.

Прошло довольно много времени. Однажды в имение приехал ветеринар. Осмотрев лошадей, он предложил проделать последний опыт: нарочно свести вместе кобылиц и тощего осла, которого Васил не так давно купил.

— Если осел выживет, — сказал ветеринар, — значит лошади здоровы, но если сдохнет — они больны сапом, и тогда делать нечего, нужно их пристрелить.

Осла закрыли на ночь в пустом овечьем загоне, а утром его нашли мертвым. Сомнений больше не оставалось: лошади больны. Однако Васил все еще продолжал надеяться на чудо. «Как же можно погубить такую здоровую, крепкую скотину? — думал он. — Как можно убить Айю!»

Но однажды утром, гораздо раньше, чем ожидали, прибыл ветеринарный фельдшер в сопровождении стражника. Васил с горя ушел со двора, и тяжкий жребий выпал вновь дядюшке Митушу. Расстроенный, он вошел в хлев, дрожащими руками отвязал поводья — думал сначала вывести черную, а отвязал Айю, и на длинной веревке повел ее наружу.

Во дворе Айа остановилась, подняла голову, глубоко втянула в себя воздух и посмотрела на поле. Два-три раза тяжело вздохнула и фыркнула, словно сбросила с себя тяжкий груз. И вдруг запрыгала, заиграла, совсем как шаловливая девчонка.

— Э-эх, Айа, э-эх! Э-эх! — выкрикивал дядюшка Митуш, чувствуя, как глаза его наполняются слезами.

Вместе с фельдшером и стражником, который снял с плеча карабин и нес его в руке, все направились в ближайший овраг. Айа продолжала весело взбрыкивать. Вскоре процессия скрылась из виду, и из оврага один за другим донеслись два выстрела.

Не прошло и получаса, как Васил увидел, что дядюшка Митуш возвращается. Еще издали было заметно, как он расстроен: брови у него были нахмурены, он сердито ругался.

— Что случилось? — спросил Васил.

— Что может случиться — напрасно кобылу загубили, вот что случилось! Абсолютно здоровую кобылу. Ничем она не болела. Фельдшер разрезал ей вот здесь, в горле — и ничего. Простудилась немного, только и всего. Совсем здоровая. А я ведь, старый дурень, так ведь и думал!… Э-эх!

Позднее поняли, что осел сдох не от болезни, а от холода. И без того он был хилый, а та ночь выдалась особенно холодной, к тому же и дождь со снегом шел, а потом все заледенело.

Так черная кобыла спаслась от смерти. После гибели Айи она еще долго продолжала прислушиваться к звукам снаружи; бывало, жует сено, потом на мгновение замрет, а глаза ее готовы выскочить из орбит: слушает, не сестра ли возвращается? За год-другой черная очень изменилась: стала огромной, костлявой, неуклюжей. Два года подряд она приносила по жеребенку, страшно похожему на мать. Но на третий год жеребенок был совсем иным. Дядюшка Митуш сразу понял, что он будет походить на Айю, и страшно обрадовался. Как и Айа, жеребенок был очень живым, подвижным, хотя едва держался на тоненьких, как у косули, ножках. Следом за ним, как когда-то за Айей, шла черная кобыла. Сердце ее было исполнено материнской нежности, доброты и скорби.

ГОЛУБЬ НА ОКНЕ

Держа в одной руке пилу, а в другой — топор, дядюшка Митуш остановился перед акацией, что росла у господского дома. Огромное дерево — почерневший, толстый ствол, черные толстые ветви — кряжистые, узловатые, а на верхушке (как это бывает у старых деревьев) — редкая поросль — молодые зеленые листья и ароматные белые соцветия. Солнце припекало, и вокруг цветов жужжали пчелы. Дядюшка Митуш обошел ствол с другой стороны и вновь задрал голову вверх.

— Осторожней, дерево проглотишь! — сказала Галунка, стоявшая позади него, и громко засмеялась. Она любила смеяться вот так — заливисто, радостно. Тогда глаза ее сияли, а на одной щеке появлялась ямочка. — Чего ты на акацию уставился дядюшка Митуш? Что собираешься с ней делать?

— Спилю напрочь! — сердито отрезал Митуш, но потом улыбнулся и добавил: — Да нет же, нет. Разве на такое дерево рука поднимется? Просто отпилю те ветки, что упираются в черепицу. Васил когда еще мне поручил это сделать. Настал черед и эту работу выполнить.

Он принес лестницу прислонил ее к стволу и, взявшись за нее обеими руками, собирался уже занести ногу на ступеньку, но вдруг сказал:

— Поди-ка сюда, Галунка, слушай, что я тебе скажу.

Галунка подошла поближе.

— Если я найду деньги, что мы с ними сделаем? Давай поделим поровну — тебе половину и мне половину.

— Какие деньги? О чем ты говоришь? И где, интересно, ты собираешься их найти?

— Вверху, на дереве…

Галунка внимательно посмотрела на Митуша и поджала губы.

— Ты что, смеешься надо мной?.. Еще в земле откопать — это я понимаю, но чтоб на дереве… Уж не растут ли они на дереве, как груши, а?

Она крутнулась на месте, перебросила одну косу через плечо и залилась смехом.

— Смеешься, а ведь ничегошеньки-то ты не знаешь, — сказал Митуш и опустил ногу на землю. — Вот послушай, что я тебе расскажу. Вон там, на той поляне, видишь ту поляну? Так вот, на той поляне когда-то стояло село. И селом-то его трудно назвать — пять-шесть турецких домов да два-три цыганских, но все же… Жил в том селе цыган Махмуд — голый, босый, вечно голодный. Обычно ходил по дворам, и где увидит полено или хворостину какую, тут же подберет. Однажды Махмуд пришел к этой акации, увидел на вершине сухую ветку и попросил старого хозяина, хаджи Петра, разрешить ему срубить эту ветку, чтобы затопить в доме печь и обогреть ребятишек. Хаджи Петр согласился.

Махмуд взобрался на дерево и принялся рубить ветку. Рубит, а под топором что-то звенит. Посмотрел, а там, где он срубил ветку, дупло открылось. В дупле — пастушья торба, а в ней — золотые монеты, лиры. И вместо того, чтобы поскорее ноги унести, глупый цыган остался под деревом и давай пересчитывать деньги. А тут откуда ни возьмись — хозяин.

— Вот так — так! — засмеялась Галунка.

— Откуда это у тебя, пес шелудивый? — кричит. — Небось на дереве взял? Так они мои! Отдавай!

Отобрал он у Махмуда деньги, обругал его и выгнал, даже ветку сухую не дал, что цыган срубил.

— Даже ветку не дал? — воскликнула Галунка. — Ну и скупердяй, этот хаджи!..

Митуш полез вверх по лестнице. Когда его голова показалась над крышей, голуби, гревшиеся там на солнышке, вспорхнули и переместились наверх. Их было много и разного цвета, но больше белые. Лишь один из них, тоже белый, крупный не сдвинулся с места, а только искоса взглянул на дядюшку Митуша. Потом втянул голову в перья, взъерошенные на груди, и вновь задремал. Дядюшка Митуш присмотрелся к этому голубю, какое-то далекое воспоминание мелькнуло у него в голове, но Митуш не мог понять, с чем оно связано. Он сильно свистнул, как поступают в таких случаях мальчишки, и замахал рукой. Все голуби взлетели. Крупный беляк остался один. Но потом он огляделся по сторонам и, никого не увидев, тоже вспорхнул.

— Погуляйте, милые, порезвитесь немного! — сказал дядюшка Митуш, не отрывая глаз от голубей.

С лестницы он перебрался на дерево и взглянул окрест. Насколько хватало глаз простиралось ровное зеленое поле. В одном его конце паслись лошади, рядом с ними важно вышагивали три аиста. Дядюшка Митуш принялся за работу — пила запела у него в руках. Закончив работу, он спустился вниз. Крона над крышей здорово поредела — Митуш поспиливал все сухие ветки. Земля под акацией была усеяна белыми цветами, листьями и сучьями. Пришла Галунка и принялась подметать двор.

— Насорил мне тут, — ворчала она, а Митуш собрал ветки и отнес их к поленнице дров. — Ну, а где ж твои деньги? — поддела она Митуша.

— Деньги… Деньги забрал хаджи Петр, я же тебе сказал. Земля ему пухом… Уже вроде скоро год будет как преставился.

Митуш взглянул наверх:

— Гляди! Гляди, что вытворяют!

Долетев, наверное, до колодцев или до нив, голуби возвращались назад, но не торопились опускаться на крышу, а взлетали ввысь. Потом каждый по очереди на мгновенье задерживался в воздухе, прижимал крылья к туловищу и, кувыркаясь, камнем падал вниз. Достигнув так определенной высоты, голубь снова распрямлял крылья и взмывал вверх, стараясь догнать других.

— Рассказывают, — продолжал дядюшка Митуш, — что некоторые любят выносить во двор огромные котлы с водой и смотреть в них, будто в зеркало, как кувыркаются голуби. Говорят, так красивее. А старый хаджи Петр смотрел на них с балкона.

— Да, я помню, — задумчиво подтвердила Галунка.

Дядюшка Митуш достал сигареты и закурил.

— Вообще-то хаджи Петр был человеком настроения, — вновь заговорил он. — Когда злым, а когда во всем мире добрее его не сыщешь. Сердце у него было добрым, жалостливым. Знаешь, как он голубей разводить стал? Однажды отправились мы с ним в город, я был за кучера. Когда проехали Сарнено, встретилась нам старуха. В руках у нее два голубя — белых голубя. «Что за голуби?» — спрашивает хаджи Петр. А она и отвечает: «Да вот купила. Один мне был нужен, но их продают в паре, вот и пришлось взять обоих. Сынок у меня сильно хворает — лошади испугался и от страха занемог. Сказали, что ему нужно проглотить сердце живого голубя, тогда поправится».

Боже, как прогневался хаджи Петр, побагровел весь, палкой на старуху замахивается. «Ты, — говорит, — что это надумала ведьма старая! Как тебе не совестно, это же грех! Убью! Отдавай голубей!..»

Старуха задрожала от страха, и отдала голубей хаджи. А он вынул из кармана два наполеона[3] и ей протягивает: «Вот, — говорит, — возьми и лечи своего сына». А два золотых наполеона, должен тебе сказать, в то время большими деньгами были… С тех пор и стал разводить голубей хаджи Петр. Сначала у него были только сизари, а потом он завел всяких: капуцинов, дутышей, рябых, беляков с маленькими клювами, как рисовое зернышко. Много их у него было, самых разных… Были даже такие, которые, когда ворковали, распускали хвост веером. Хаджи Петр, бывало, целыми днями ими занимался. Ловил их, осматривал со всех сторон, перо какое-то бывало из хвоста выдернет и тогда только выпустит. Лечил он их так, что ли, не знаю… Но любил сидеть на балконе и наблюдать, как они парят в воздухе.

— Да, так оно и было, — задумчиво вымолвила Галунка. — А когда он разболелся, я за ним ходила. Однажды открыла окно и на подоконник сел большой белый голубь. На другой день опять прилетел, заглядывает в комнату, все смотрит, смотрит. «Гляди, дедушка, — говорю ему, — голубь прилетел. Это хороший знак, значит ты выздоровеешь».

— А он что?