Если бы они могли говорить

Если бы они могли говорить

ВСЯК СВОЕ ИМЯ ЗНАЕТ

Как раз на Новый год Васил праздновал свои именины. Он служил в поместье поваром, был человеком уважаемым, а потому и решили устроить ему именины попышнее: посадили его в телегу и с криком и гиканьем погнали ее к колодцу, чтобы там, как водится, окатить Васила студеной родниковой водой. Телегу тащили Балан и Чивга — лучшие волы в хозяйстве поместья — крупные, круторогие, оба белые, как первый снег. Рога им обвили тонкой золотой мишурой, украсили веточками самшита и низками жареной кукурузы, а жена Васила, Галунка, повязала им на шеи вышитые рушники, как на свадьбу. Купать Васила не стали, пожалели, лишь опрыскали водой, чтобы был крепким и здоровым. Но что шуму было, что смеху! Пронзительно пищали волынки. А кто-то крикнул:

— Смотри, Васил, в твой день даже скотина радуется. Эва, Балан и Чивга какие нарядные!

Все это происходило десять дней назад, но дядюшка Митуш, старейшина батраков поместья, сегодня неожиданно вспомнил об этом. Он вдрызг разругался с Василом — тот положил в похлебку мало мясных косточек, а этого дядюшка Митуш не мог ему простить.

Вечером Митуш вышел из хлева во двор подышать воздухом как раз в тот момент, когда волы возвращались от колодца. Он тут же повернул обратно, чтобы приготовить волам стойло для ночлега.

Мерилом богатства здешних жителей служило то, сколько у них плугов. В поместье два плуга, а значит — две дюжины волов — по дюжине на плуг. Вот и сейчас, они чередой брели по дороге. А погонял их батрак Аго. Пока волы чувствовали кнут Аго, они мирно брели себе рядышком. Но, подойдя поближе к поместью, волы вдруг остановились, как вкопанные. Аго куда-то запропастился, и волы не двигались с места, будто и сил-то у них было ровно столько, чтобы дойти досюда. Головы они повернули к сеновалу, ноздри жадно раздуваются, ощущая запах свежего сена, прядут ушами, но упрямо стоят на месте. Как им преодолеть какую-нибудь сотню метров? Вот если бы кто-то взял да и отнес их туда!

Кажется, что сама погода предрасполагает к подобной лености. Вокруг тишина, воздух сравнительно теплый, хотя земля покрыта тонким слоем инея. На востоке, меж хмурых облаков, алеет узкая щелочка, и оттуда протягивает к земле свои лучи солнце. Нежный, как паутина, туман легкой дымкой окутывает поле.

Большинство волов стоят, понурив головы, там, где остановились, но некоторые подходят поближе. Чуть поодаль, где высыпают золу из печей, два вола борются, лениво сцепившись рогами. Делают они это нехотя, словно пытаются получше схватиться рогами друг за дружку. Черный до половины вол меланхолично жует какую-то бумажку — не выплевывает ее, но и не глотает. А другой подошел к плетню и почесывает об него обломанный рог. Крупный серый вол уставился прямо в открытую дверь хлева, будто ожидая, пока оттуда выйдет дядюшка Митуш. От нетерпения он шумно пыхтит, словно выдыхая сигаретный дым, стараясь обратить на себя внимание Митуша. А тот даже не смотрит в его сторону, продолжая заниматься своим делом.

Но вот возвращается Аго. Митуш еще издали принимается бранить его.

— Где ты шляешься, пустая твоя голова! Иди, помоги мне привязать волов.

Аго действительно несколько туповат, но и Митуш чересчур строг, когда что-то делает, или когда он в ссоре с Василом. Митуш — уже в летах, но еще крепкий. У него широкое татарское лицо кирпичного цвета, редкая, клинышком бородка. Из-за этой бороды все почтительно называют его дядюшкой Митушем. И лишь Васил, словно в насмешку, окрестил его «дядюшкой Козлом».

Не слушая, что бормочет Аго в свое оправдание, Митуш оборачивается к волам и кричит:

— Балан! Балан!

Голос его, камнем рассекая воздух, летит туда, где остановились волы, но ничего не происходит: те, кто был недвижен, так и стоят, бездумно уставясь вдаль; а кто сцепился рогами, продолжают бороться. Митуш снова громко кричит:

— Балан!

Неизвестно откуда вынырнувший Балан неторопливо направляется к хлеву. Митуш зовет теперь другого вола:

— Чивга! Чивга!

Вслед за Баланом степенно трусит Чивга. Оба белые с красиво изогнутыми, почти что оленьими рогами. Это они возили Васила к роднику. Оба ступают гордо, размеренно, словно они — представители царского рода.

Дядюшка Митуш любовно похлопывает их по бокам, направляя в раскрытые двери хлева. Почуяв у себя за спиной присутствие батраков, волы убыстряют шаг. Вбежав в хлев, они становятся точно на свои места и наклоняют морды к пахучему сену. Дядюшка Митуш и Аго ловко накидывают им на рога веревку.

Затем Митуш вновь появляется в дверях и кричит:

— Текеш! Текеш!

Крупный вол с желтыми завитками на лбу (отсюда и прозвище Текеш, то есть «желтунчик»), услышав свою кличку, направляется к хлеву. Он даже оборачивается назад и смотрит на других: а вдруг кто-то из них по ошибке двинется на зов! Аго подгоняет его. Текеш заходит в свое стойло и становится у яслей так же, как до этого сделали Балан и Чивга.

А Митуш продолжает выкликать: Сиври! Ак-койрук! Комур! Карагьоз! Гюверджи!

Наконец приходит очередь волов, которые остановились первыми и до сих пор стоят неподвижно, как истуканы. Тот, кто слышит свое имя, вдруг оживает, но остальные не шевелятся. Никто не ошибается, не старается опередить другого. Даже дядюшка Митуш, хоть все еще серчает на Васила, восхищенно восклицает:

— Браво, ребятушки! Вот такими вы мне нравитесь! А ты что думал? — обернулся он к Аго. — Они ведь тоже не лыком шиты, тоже ученые…

Этими словами он хочет посильнее уязвить Васила, часто любившего хвалиться тем, что окончил три класса.

Наконец все волы привязаны. Митуш любовно оглядывает их: все мирно жуют сено. Убедившись, что все сделано как надо, они с Аго выходят из хлева выкурить по сигаретке. Аго любит, когда его угощают сигаретами. Он жадно затягивается, и сразу же заходится в кашле, поперхнувшись дымом. Глаза у него слезятся. А Митуш продолжает разговор, начатый там, в хлеву:

— А что ты думаешь? Я скотину ставлю даже выше человека. Разве есть какая-то живность лучше вола, ну-ка скажи мне. Пройди мимо него — он тебя не укусит, не лягнет. Говорят — бодается… Так ведь нет же! И в телегу его запряги, везет, не жалуется, не охает. До конца будет везти, пока не упадет…

— Гм… — произносит Аго, усмехаясь.

— И ведь все понимают, все понимают… Вот мы разговариваем с тобой, а они все могут понять.

— Ну да, поймут они, как же! — басом отвечает Аго и громко смеется. — Черта с два поймут…

Дядюшка Митуш с сожалением смотрит на него:

— Дурак ты, дурак! Ведь ты что думаешь — волы, они умней и тебя, и меня. Начни их запрягать, так только слово скажи, они сами голову в хомут сунут.

— Гм… — снова усмехается Аго.

— А коли упрутся, ни за что не сунут. Машет вол головой, не хочет хомут надевать. Как будто сказать хочет: «Это не мое место». Всяк свое место знает…

Дядюшка Митуш на минуту умолкает, а потом продолжает:

— Вот ведь ржешь, а ничегошеньки-то ты не знаешь. А я так считаю: вол — он и коня умнее. Не видишь разве — как Балан и Чивга плуг тянут — как по струнке, в сторону ни на шаг, ни вправо, ни влево, все одной борозды и держатся. А передняя пара, та, что плуг ведет? Ты что, думаешь, ты их оборачиваешь, когда они борозду закончат? Ты только покрикиваешь: «цоб-цобе», а они уж сами знают, что им делать. Их потому проводниками и кличут, что борозду ведут. Дойдут до конца и поворачивают обратно… И идут: раз-два, раз-два.

Аго бросает сигарету и громко смеется.

— Дурной ты, потому и гогочешь, — вздыхает дядюшка Митуш. Некоторое время он молчит, задумавшись, потом говорит: — Скотина ведь, а душа у нее живая. Когда-то в нашем селе жил дед Стоян, Индже Стоян. Сам-то я его не помню, но люди сказывали… Так вот, разболелся он сильно, умирать собрался… Однажды и говорит: «Приведите сюда волов, вот сюда, к порогу. Помоги мне, Димитр, — позвал он сына и, опершись рукой на его плечо, поднялся. С другой стороны старуха его поддерживала… Так и заковылял к двери. А волы уже у порога стоят. Обнял одного, поцеловал его в лоб. Потом — другого. Ну вот, говорит, теперь и помирать можно. Лег, скрестил на груди руки, а к вечеру и преставился.

Дядюшка Митуш обернулся к хлеву, зорко оглядел все вокруг, а потом выдернул из-под стрехи вилы и сказал:

— Давай, пошли! Принесем сена, а то скоро стемнеет. Пошли, Аго!

И они направились к стогам — дядюшка Митуш с вилами, а Аго — с большими веревочными носилками.

СВАДЬБА ВАСИЛЕНЫ

— Ну как, Аго, нравится тебе мой жених?

Василена немного подождала, но, поняв, что Аго не собирается отвечать, отвернулась, поплотнее прижавшись к своей сестре Галунке. Тут же неподалеку были дядюшка Митуш, и Васил, и пастух Петр. Все смотрели вслед двум всадникам, которые неслись по полю, удаляясь от имения. Один из них был жених Василены, а другой — его товарищ. Вскоре они перевалили через вершину холма и скрылись из виду.

Тогда Василена вновь повернулась к Аго. Радостно улыбаясь, сияя черными очами, она спросила:

— Что молчишь? Понравился тебе мой жених?

Вместо Аго отозвался Петр:

— Что ты заладила: понравился, не понравился… Что Аго покупать его собрался, что ли?

Аго громко захохотал и, смешно выпятив губы, повторил слова Петра:

— Что я покупать его собрался, что ли?

А Василена крикнула с деревянной галереи, опоясывающей дом:

— Ну, так знай: на свадьбу тебя не позову!..

Аго еще больше развеселился. Он еще и еще раз повторил слова Петра, и так смешно надулся, так заважничал, что все засмеялись. Аго же подумал, что смех этот вызвали его очень умные слова, сказанные как раз к месту, а потому еще сильнее захохотал.

Галунка с сожалением взглянула на него, дернула мужа за руку, и они вошли в дом. Дядюшка Митуш и Петр, отсмеявшись, направились к хлеву, за ними поплелся и Аго, бормоча себе что-то под нос и тихонько посмеиваясь…

Василена выросла в доме сестры Галунки и ее мужа Васила, и потому именно они выдавали ее замуж за парня из соседнего села. Помолвка состоялась десять дней назад, и все сразу заметили, что стоило жениху прийти к Василене, как Аго тут же становился злым и раздражительным. Никто не задумывался, чем вызвана такая перемена в настроении Аго, наоборот, каждый старался подшутить над ним. От этих шуток, а может, и по какой-то другой причине, Аго, который и без того был слабоумным, казалось, терял последние остатки разума и вершил одну глупость за другой. Или же, бывало, упрется и ничего не хочет делать. Никто его в таких случаях не бранил, а просто посылали Василену, чтобы она вразумила его. Василена умела уговорить его, более того — Аго беспрекословно ее слушался. А когда он работал на пару с Василеной, то старался за двоих: не зная усталости, играючи поднимал тяжести, казалось, его силе нет предела. И говорил, говорил без умолку — громко, прерывисто, будто выговаривал кому-то, часто заливисто смеялся.

Вечером того же дня, когда проводили жениха Василены, Аго поволок веревочные носилки на задний двор. Уже совсем стемнело. Он был ужасно зол, и ничего не сказал дядюшке Митушу, думая, что тот и сам догадается и придет. Но позади послышались быстрые, легкие шаги — его догнала Василена.

— Давай я тебе помогу, Аго, вдвоем мы быстрее управимся, — мягко вымолвила она.

Василена успела снять одежду, в которой была утром, но все равно в ее облике появилось что-то новое. На груди поблескивало и ожерелье из золотых пендаров[1]. Прежде всего бросались в глаза ее радостное возбуждение, взволнованность. Лицо ее светилось, стройное тело было напряжено, словно натянутая струна; она ступала легко и свободно, и все забегала вперед, обгоняя Аго на несколько шагов. Аго же молчал, глядя на нее исподлобья.

Когда они подошли к сеновалу, Аго схватил огромную охапку соломы, сколько мог, и сердито положил ее на носилки. Василена стояла немного в стороне и без умолку болтала:

— Ты ведь знаешь, что в воскресенье у меня свадьба? Мой жених так сказал Василу: «В воскресенье, говорит, приедем за невестой». Ах, Аго, недолго мне осталось тут быть. А знаешь, как-то грустно мне, тяжко на душе!..

Аго еще яростнее принялся утрамбовывать солому. Василена продолжила:

— И как так получилось, что не нашлось никого поблизости. А вот теперь… придется ехать так далеко… Как начнутся дожди, развезет дороги, тогда совсем не смогу приехать. Больше не увидимся, Аго… Постой, ты чего? Случилось что? — спросила вдруг она, увидев, что Аго поднес руку к глазам.

— Да вот палец уколол… все колючки, колючки, — сердито ответил Аго.

— А тебе меня не жалко, Аго. Смотри ты… Все молчишь, слова не скажешь… С кем ты теперь солому станешь носить? А кто тебе хлеба принесет? Да куда же ты? Куда?

Аго отошел в сторонку и сел на землю.

— Я больше не буду носить солому… Не хочу, — сказал он. — Все я, все я… А вот не хочу и не буду… Мне и так ничего не дают, обувка и та износилась, а новую не покупают… Хоть бы лапти какие-нибудь… И бьют меня… Чего они от меня хотят, зачем бьют…

Послышался тяжкий вздох, Аго заплакал. Было темно, и Василене пришлось подойти совсем близко: некрасивое лицо Аго скривилось, слезы градом катились у него по щекам. Время от времени он вытирал глаза ладонью и шмыгал носом.

— Эх Аго, Аго, — укоризненно сказала Василена, — и ты туда же… Зачем ты все выдумываешь?.. Никто никогда тебя даже пальцем не тронул.

— Да-а, не тронул… А бай Васил? Разве он не набил меня там, у колодца?

— Так это же было в прошлом году! — воскликнула Василена и уже готова была рассмеяться, но вдруг одна мысль молнией пронзила ее, и она сказала спокойно и рассудительно: — Не плачь, Аго, не надо… Ты ведь всегда меня слушался… И право, Аго, не знаю… свадьбы может и не быть в воскресенье. И потом, до воскресенья еще есть время… Еще много времени… А сейчас вставай, отнесем солому! — закончила она и подошла к носилкам.

Охая и вздыхая, постоянно шмыгая носом, Аго тоже подошел к носилкам и ухватился за один край, а Василена — за другой. В темноте Аго споткнулся и чуть не упал. Это рассмешило его. Он громко захохотал; серебряным голоском ему вторила Василена…

Ночью с севера на юг летели дикие гуси. Они тоскливо-протяжно кричали во мраке. Затем повалил крупный, густой снег, он шел, не переставая, весь следующий день, образовав высокие сугробы. Но потом потеплело; телеги стали оставлять в снегу глубокие колеи, которые быстро наполнялись водой.

Приближалось воскресенье, и в поместье стали готовиться к свадьбе. Хозяева поместья жили постоянно в городе, так что главным тут был Васил; он и устраивал свадьбу. Ко всеобщему удивлению, Аго был весел, много болтал, смешил всех глупыми побасенками. И только когда на лицо Василены набросили красную вуаль, и она опустила глаза, разом перестав смеяться, Аго тоже притих. Он все крутился подле нее, глядя, как ее готовят к предстоящему торжеству. Улучив удобный момент, Василена шепнула ему:

— Прощай: Аго, я уезжаю…

Все уже было готово, ждали только приезда жениха. В подвенечном платье, под фатой, Василена вышла на середину комнаты. Подружки запели. Галунка бегала туда-сюда, глаза ее, полные радостных слез, сияли. Васил все поглядывал на часы. В комнату вошел Аго. В последние два часа его никто не видел, и за это время он где-то успел напиться. За ним шли двое парней и тихонько посмеивались.

— Раз хозяина нет, значит, я тут хозяин! — кричал Аго, нисколько не стесняясь Васила. — Я требую, чтобы меня слушались! Меня нужно спросить…

— О чем, Аго? — насмешливо бросил один из парней.

— На кой они нам сдались те сельские простаки… Не желаю видеть таких сватов…

— Но ведь они приедут, чтоб невесту забрать, Аго!

— Забрать? Я им заберу! Ну-ка, гляди, гляди! — Он приподнял полу армяка и показал большой нож, заткнутый за пояс.

Васил посмотрел на него с веселым недоумением. Он ничего не сказал Аго, но было видно, что слова его заставили Васила задуматься. И в тот же миг кто-то прокричал:

— Едут, едут! Вон там, на холме, телеги.

Васил встал и подошел к Аго.

— Пойдем со мной, — спокойно сказал он. — Нужно, чтобы ты мне помог.

Он повернулся и вышел, за ним поплелся Аго. Во дворе Васил поднял с земли веревку и сунул ее батраку:

— Возьми, пригодится…

Они вышли со двора, прошли через сад и остановились перед сараем. В глубине его было темно, крышу подпирала толстая балка. Васил взял веревку из рук Аго.

— Протяни руки, Аго, — сказал он, улыбаясь.

Аго подумал, что Васил шутит, но так как соображал он в эту минуту туго, то не стал сопротивляться. Васил завел ему руки назад и стянул их веревкой. Потом притянул Аго к балке и стал его привязывать.

— Бай Васил… что это ты делаешь? — бормотал Аго, все еще думая, что Васил решил сыграть с ним веселую шутку.

Но, почувствовав себя привязанным к балке, Аго рассвирепел. Кровь бросилась ему в лицо.

— А ты что думал, что я позволю тебе срамить меня перед всем честным народом? — ответил Васил, направляясь к выходу.

— Посиди покуда здесь! Так лучше будет.

И Васил вышел, не слушая сдавленных криков Аго. Как раз в этот миг в раскрытые ворота въехали телеги сватов. Двор наполнился веселыми выкриками, песнями, прибаутками.

Дальше все пошло как по маслу. Поднесли богатое угощенье, выпивку. Потом плакали и голосили, провожая молодую. Василена взобралась на одну из телег, рядом уселись ее золовки и запели. Телеги выехали со двора, поползли по белому полю, как черные жуки.

Некоторое время Васил глядел им вслед. Потом перевел взгляд в глубину двора, вспомнив вдруг об Аго. Быстрыми шагами направился к сараю. Аго, притихший, стоял у балки. Он даже не посмотрел на Васила, а когда тот его отвязал, бросился наружу. Сначала он было направился к дому, но увидел, что все собрались у раскрытых ворот и смотрят вдаль. Аго взглянул туда — далеко в поле ползли телеги, доносились песни. Василена уехала.