Время и случай

Познакомились мы в поезде Львов — Москва и через год после этого решили расписаться к полному ужасу моих и ее родителей. Жили в 16-метровой комнатке моей бабушки на Сущевском валу в коммунальной квартире. Инга закончила институт раньше меня, работу по специальности, то есть учительницы французского языка, найти в Москве не могла, поступила, наконец, в школу старшей пионервожатой. Нам, конечно, помогали родители. Они вскоре убедились, что наш брак не случайность, что мы нашли друг друга на всю жизнь.

Учеба в институте подходила к концу. На шестом курсе предстояла шестимесячная загранпрактика. К тому времени я освоил норвежский язык и в срочном порядке отправился изучать голландский. Управление кадров МИД СССР приказало подготовить к выпуску несколько студентов со знанием этого языка. В группу послали наиболее сильных «немцев» (исходя из близости этих языков), которые и занимались по очень напряженной программе. Вскоре я, однако, на всю жизнь сделал вывод — к «заказам» учебного отдела управления кадров не следует относиться серьезно. Никто из выпускников голландской группы на практику или на работу ни в Нидерланды, ни в Бельгию не потребовался. Ни к чему оказалось и мое знание норвежского языка.

В ноябре 1958 года я вместе со своими однокашниками из двух немецких академических групп прибыл в Берлин для прохождения практики в посольстве. На «Остбанхофе» нас встречал микроавтобус «фольксваген», в воздухе стоял характерный берлинский запах буроугольных брикетов, было пасмурно, из радиоприемника в автобусе раздавался голос диктора «подрывной» радиостанции «РИАС». Юрка Андреев, оценив обстановку, решительно заявил: «Мне тут нравится».

Нас привезли в Карлсхорст и поселили всех в одной трехкомнатной квартире в посольском доме на Интельхаймер штрассе. На углу этого дома в те годы была маленькая пивная, где можно было поесть сосисок. Был и ресторан «Волга», где кормили совсем прилично и «по-русски». Но позволяли мы себе эту роскошь крайне редко, так как все наши доходы исчислялись 525 марками в месяц.

Карлсхорст был тогда обнесен проволочной сеткой. Действовало несколько КПП, которые охранялись немецкими солдатами. Внутри закрытого района были посольский и торгпредский жилые дома, вилла советника-посланника, военный клуб, военная поликлиника, посольская автобаза. Все остальное занимало огромное хозяйство КГБ, представительство которого в Берлине именовалось среди советских граждан «инспекцией».

От Карлсхорста до посольства — 12 км. Ежедневно утром и вечером между посольством и Карлсхорстом ходил посольский автобус. Можно было, если не успевал на автобус, ездить и берлинской электричкой. Но с электричкой надо было еще освоиться, так как она ходила безо всяких проблем в Западный Берлин. Зазеваешься и пересечешь границу. Это для студента-практиканта, как предупреждали, могло плохо кончиться.

Раньше, правда, одно приближение к секторальной границе расценивалось как попытка измены родине. Теперь после разоблачения культа личности на секторальную границу можно было сходить и постоять на ней. Но Западный Берлин оставался «табу» для большинства советских граждан, работавших в ГДР, кроме тех, кто состоял в органах разведки. Не очень разрешалось ездить туда и нашим дипломатам, даже работавшим в группе, которая в посольстве занималась Западным Берлином. Ходили они в основном на встречи с руководством западноберлинской СЕПГ или общества германо-советской дружбы. С другими политическими представителями не общались, так как считалось, что это небезопасно. Твердили, что Западный Берлин — гнездо шпионажа.

Такое настроение намеренно поддерживалось, конечно, в первую очередь карлсхорстской «инспекцией». Оглядываясь теперь назад, думаю, что все это, скорее, было местным берлинским изобретением, чем правилом, так как «чистые» дипломаты нормально работали и в Париже, и в Бонне, и в Лондоне. Только в Берлине политические контакты с Западом были практически монополизированы работниками нашей разведки и контрразведки. Однако такое положение вскоре изменилось. Этого потребовала активизация нашей внешней политики на западноберлинском направлении.

Наша группа практикантов была довольно многочисленной. В ней были старшие товарищи — В. Шипов и В. Тренделев, пришедшие в институт после армии, а также молодняк. В. Попов, который стал послом в Австрии, А. Тищенко — посол в Норвегии, Э. Скобелев, который потом работал в ЦК Компартии Белоруссии и писал книги, Ю. Андреев, который пошел по научной стезе. Нас закрепили за первыми секретарями посольства, которые должны были руководить прохождением практики.

Мне опять повезло. Не всем посольским работникам очень уж хотелось тратить свое время на практикантов. Мой руководитель П. Г. Бушманов к этому поручению отнесся, однако, со всей серьезностью и с первых дней начал учить нескольких своих подопечных уму-разуму и азам дипломатического ремесла. Был он невысокого роста, крепкого телосложения и большой подвижности человек. Родом откуда-то с Волги, он не очень хорошо знал немецкий язык, но знать его хотел и всю жизнь прилежно изучал. Человек он был честный, с хитринкой, отлично разбиравшийся в системе внутриминистерских отношений. В общем, это был типичный для конца 50-х годов работник МИД, пришедший из Высшей дипломатической школы по партнабору, но хотевший стать дипломатом и в меру своих способностей и возможностей преуспевший в этом деле. Подкупал его большой жизненный опыт, доброе, внимательное отношение к нам. П. Г. Бушманов понимал, что ребята мы совсем зеленые и к новой профессии привыкнем не сразу. Многое он вежливо подсказывал как бы намеком. Если не действовало, вызывал к себе в кабинет поодиночке и тогда разговаривал «открытым текстом».

Однажды он спросил меня, что мне говорил в автобусе один из первых секретарей. Потом поинтересовался, о чем я разговаривал с другими сотрудниками посольства. «Не помню», — беззаботно ответил я. «А ты помни и думай, — покачав головой, сказал П. Г. Бушманов, — в этом заведении просто так мало что говорят». Это было, пожалуй, преувеличением, но с большой долей правды. Во всяком случае я навсегда запомнил это.

П. Г. Бушманов вел в посольстве вопросы работы государственных органов ГДР. Конкретно сферой его интересов были Народная палата ГДР, МВД, министерство юстиции, органы госконтроля, отдел административных органов ЦК СЕПГ, который в то время возглавлял К. Зоргенихт. Большим участком его работы были также местные органы власти. Но четкого представления о состоянии этих дел Бушманов не имел. Машину он сам не водил и поэтому в командировки по стране выезжал редко. По-немецки читал не быстро и со словарем. Видимо, поэтому его первым движением души было поручить «своим» практикантам отреферировать за пару лет подшивки журналов «Социалистише демократи», «Айнхайт», специализированных юридических изданий под углом зрения состояния работы местных органов власти, тех проблем, с которыми они сталкиваются.

Надо было читать сотни и тысячи страниц, группировать материал по проблемам, делать выводы, писать затем пространные справки. Работа была утомительная и не всегда интересная. Но Бушманов был педагогом. Он использовал интересный материал из бесед со своими коллегами в министерствах ГДР, на которые брал практикантов, использовал иллюстративные факты в документах, которые уходили в Москву. Одним словом, не было ощущения, что делается бесполезная работа.

Правда, чем больше и быстрее мы обрабатывали материалы, тем больше получали заданий. В конце концов у меня начало закрадываться сомнение, а нужно ли Бушманову столько фактов, иллюстраций, повторных выводов, уже известных на основе анализа предыдущих источников. Я решился спросить его об этом и услышал в ответ: «Люди всегда должны быть заняты на службе работой, иначе они перестают уважать службу. Задача начальства все время давать им работу, причем лучше — полезную. Запомни это на будущее».

П. Г. Бушманов использовал меня в основном как своего устного переводчика. Я стал ходить с ним на беседы в ведомства ГДР, причем велись они на уровне заместителей министров, начальников крупных управлений, реже — заведующих отделами ЦК СЕПГ. Речь шла в основном о внутриполитических проблемах ГДР. Другим моим товарищам это не всегда нравилось. Какая тут дипломатия, говорили они, если только и разговору, что о работе сельхозкооперативов да о подготовке к очередным выборам. Но на самом деле это было безумно интересно. Впервые я мог видеть механизм власти в социалистическом государстве изнутри. В Советском Союзе для таких, как я, это была бы книга за семью печатями.

Нет нужды говорить, что внутренние проблемы ГДР интересовали наше посольство в первую очередь под углом зрения оценки стабильности республики.

В памяти были свежи события 1953 года, когда из-за изменения расценок на улицу вышли толпы рабочих. ГДР по-прежнему сталкивалась с многими трудностями и проблемами. Однако одной из самых неприятных был постоянный уход населения из ГДР на Запад. Эта болезнь в конце концов привела к гибели ГДР. Ее опасность была и тогда очевидна, но в те годы считалось, что по мере укрепления ГДР отток населения должен прекратится. Не надо забывать, в тот момент Советский Союз бросал вызов США, предлагая потягаться в мирном экономическом соревновании и обещая в ближайшие годы обойти американцев по многим показателям. ГДР же, как наш союзник, собиралась обгонять ФРГ, причем сделать это она хотела в условиях открытой границы с Западом.

«Бегство из республики» (Republikflucht) было одной из главных тем, которой занимался П. Г. Бушманов. Вернее, на эту тему с представителями ГДР беседовал тогда, наверное, весь верхний эшелон посольства. Беседы эти, на мой взгляд, вращались в порочном кругу. Наши работники с укоризной во взоре и ноткой превосходства в голосе всякий раз выражали недоумение по поводу того, что от наших немецких друзей убегают их граждане на империалистический Запад. Такого и помыслить себе невозможно в Советском Союзе, да и в других соцстранах тоже порядок. Слабо, видимо, поставлена идеологическая работа в СЕПГ, надо больше разъяснять, убеждать, показывать, доказывать, изучать каждый отдельный случай ухода на Запад и делать выводы для практической работы.

Немецкие друзья, наверное, чертыхаясь в душе, вынуждены были признавать, что идеологическая работа у них еще не на высоте, но просили учитывать специфику раскола одной нации на два государства, наличие открытой границы, менее выгодные для ГДР, чем для ФРГ стартовые экономические условия, намекали на то, что Сталину не следовало отдавать Польше силезский уголь и оставлять ГДР почти без всяких природных ресурсов. Иногда при этом, например, член политбюро ЦК СЕПГ К. Хагер говорил, что, наверное, не лишены для многих привлекательности и буржуазные свободы, во всяком случае этот момент никак не стоит сбрасывать со счетов. Подобные высказывания рассматривались как признак большой откровенности собеседника, так как находились где-то «на грани ереси», но, учитывая высокое положение К. Хагера, признавались достойными изучения и доклада «наверх».

Сопровождая П. Г. Бушманова в МВД ГДР на беседы с начальником управления, ведавшим вопросами борьбы с уходом населения на Запад, я вновь и вновь мог убеждаться: идеологической работой эту проблему решить невозможно. Цифры беглецов прыгали от месяца к месяцу — то обострялась международная обстановка, то власти ГДР проводили какую-то реформу, то масла в ГДР не было, то погода не благоприятствовала переселению. Но никогда не бывало так, чтобы массовый исход граждан ГДР из своей республики полностью прекращался. Анализ материалов, связанных с конкретным изучением случаев ухода на Запад, социологические исследования, проводимые на Западе, вновь и вновь свидетельствовали, что в 90 из 100 случаев дело не в идеологии, а в экономике. Сумеют Н. С. Хрущев обогнать Америку, а В. Ульбрихт — ФРГ, число переселенцев на Запад резко сократится и, наверное, начнется даже обратное движение в ГДР. Не сумеют — так ГДР при существующих условиях рано или поздно опустеет и погибнет. В конце концов это вопрос времени.

Глубоко правы были те немецкие коммунисты, которые говорили, что судьба противостояния между социализмом и капитализмом решается в естественных, «неподдельных» условиях только на немецкой земле. В. Ульбрихт в те времена пытался использовать этот тезис, чтобы побудить социалистический лагерь бросить все свои силы и ресурсы для превращения ГДР в «витрину социализма». В одиночку она, конечно, шансов в соревновании с ФРГ почти не имела.

Однако подобная постановка вопроса встречала резко неприязненное отношение в других столицах Варшавского договора. Люди в СССР, да и во многих других странах народной демократии жили в то время в материальном отношении намного хуже, чем граждане ГДР. Отдать все немцам, которые всего 10–15 лет тому назад были фашистами и проиграли войну? Пойти на замедление реализации собственных социальных программ? Ответом было возмущенное «нет». Насколько мне известно, руководству СЕПГ дали понять, что саму такую постановку вопроса можно рассматривать как националистический немецкий загиб.

Раз в квартал или в полгода П. Г. Бушманов, вздыхая, отправлялся писать телеграмму со статистическими данными о том, сколько своих граждан в очередной раз недосчиталась ГДР. Телеграмму полагалось составлять кратко, без излишней «лирики». Проблема была известна. Посол подписывал телеграмму каждый раз неохотно, так как никому в Москве она не доставляла удовольствия. Столько было несомненных внешнеполитических и внутренних успехов, а «несознательные» немцы продолжали удирать на Запад, казалось бы, в полную бесперспективность. Немецкие коммунисты, самые, казалось бы, образованные, культурные, дисциплинированные, ничего с этим не могли поделать, чем вновь и вновь доказывали, как многому им еще надо учиться у Советского Союза.

Однажды, подходя утром к двери своего кабинета, П. Г. Бушманов обнаружил в потемках фигуру нашего практиканта Э. Скобелева, сидевшего на корточках у стены. Эдуард принес ему плод своих длительных размышлений. Идея его была по тем временам почти сумасшедшей. Ясно, что уход населения из ГДР невозможно остановить, пока граница в Берлине остается открытой. Не может быть в едином городе эффективного пограничного контроля. Исходя из этого, Эдуард предлагал так повести городское строительство в Берлине, чтобы постепенно перекрыть многочисленные улицы и улочки, соединяющие две части города.

Идея Эдуарда была в мягкой форме отвергнута. Она могла дискредитировать идею превращения Западного Берлина в вольный город, вызвать панику и прочие нежелательные последствия. К тому же кто в МИД СССР особенно прислушивался к неординарным идеям практикантов! Не они разворачивают тяжелый корабль государственной политики. Мы тогда все поулыбались смелости взглядов нашего друга. Но я вспомнил о нем в 1961 году и подумал, что все же бывает так, что устами непосвященных иногда глаголет истина. Правда, в 1961 году я не знал еще, что идея закрытия границы в Берлине начала обсуждаться со Сталиным руководством ГДР еще в 1952 году. Развития она тогда не получила.

Тем временем к моей особе стало проявлять интерес руководство посольства. На новогодний прием 1959 года к В. Ульбрихту посол М. Г. Первухин взял в качестве переводчика меня. Затем меня послали переводчиком со свитой Н. С. Хрущева, приехавшего с визитом в ГДР. Бушманов дал мне понять, что, возможно, меня возьмут на работу в посольство на должность старшего переводчика.

Я воспринял это с радостью. В Москве мы с женой не имели постоянной прописки. Инга ждала ребенка. Жить дальше в одной комнате с бабушкой было бы очень сложно.

В тот момент от моего трудоустройства зависело многое. Выехать в ГДР со всех точек зрения было предпочтительным вариантом: это — поступление на службу в МИД СССР, это — решение на ряд лет жилищной проблемы, это приличная зарплата, это, наконец, более или менее знакомый коллектив и круг обязанностей.

Побыв с В. Н. Поповым на практике в консульстве в Ростоке, где нами командовал ставший впоследствии ректором Института международных отношений А. И. Степанов, мы совершили затем всей группой большую ознакомительную поездку по ГДР. Это был заключительный этап нашей практики. Нам дали старенький автобус, шофера-немца, сопровождающего дипломата и отпустили на волю недели на две. За это время мы объехали и осмотрели всю ГДР. Денег у нас не было, поэтому ночевали мы обычно в наших воинских гарнизонах — где в казармах, где в офицерских гостиницах, кормились в домах офицеров, заправлялись «военным» бензином. Но посмотрели мы в ГДР за эти дни очень многое — от Штуббенкаммер на Рюгене до Саксонской Швейцарии, от Франкфурта-на-Одере до знаменитой деревни Ширке и Брокена в Гарце, куда слетаются ведьмы на Вальпургиеву ночь. Во всяком случае, работая затем в течение 6 лет в ГДР, я таких поездок больше совершить не мог.

В конце апреля мы закончили практику и возвратились в Москву. Диплом у меня был защищен еще до отъезда на практику. — Госэкзамены были быстро сданы. Получен диплом с отличием. Вернулась из роддома Инга с маленьким и очень шумным человечком — нашей дочкой Леной. 15 августа 1959 года я отправился в ГДР. Несколькими неделями позже прилетела жена с дочерью. Началась моя дипломатическая служба.

Часть II. ПТЕНЕЦ ГНЕЗДА АНДРЕЯ АНДРЕЕВИЧА ГРОМЫКО

Берлинские годы

Свою работу в нашем берлинском посольстве я начал с должности старшего переводчика. Мои обязанности были довольно просты и немногочисленны. По сути дела, я выступал в роли помощника советника-посланника посольства, которым был в то время В. И. Кочемасов. Впрочем, его очень скоро сменил А. И. Горчаков, бывший секретарь МГК КПСС, некоторое время работавший затем в МИД СССР на должности заведующего 4-м Европейским отделом, который курировал Польшу и Чехословакию.

Кочемасов уехал в Москву заместителем заведующего 3-м Европейским отделом, ведавшим Германией и Австрией. Но долго он на этом посту не задержался и вскоре стал заместителем Председателя Совета Министров РСФСР. Он вернулся в Берлин нашим послом на закате ГДР, когда я стал послом в Бонне. Мы много раз договаривались встретиться и обсудить тревожную ситуацию, но обстоятельства сложились так, что эта встреча не состоялась.

Начав работу в приемной В. И. Кочемасова, я поначалу чувствовал себя довольно неуютно. В последние школьные, а затем институтские годы я привык трудиться по десять и более часов в день. Здесь же буквально маялся от безделья. Когда советник-посланник выезжал на беседы с высокопоставленными функционерами ГДР, я сопровождал его и делал затем записи бесед. Но таких встреч было не так уж и много.

Кроме того, в мои обязанности входило поддерживать связи с берлинской конторой кинопроката и подбирать фильмы для еженедельного показа сотрудникам посольства по принципу: смотрите, чтобы знать эту часть культурной жизни ГДР, а заодно совершенствуйте свой немецкий язык. Работа эта была неблагодарной. Хороших фильмов студия «ДЕФА» производила мало, а более половины сотрудников посольства немецкий знали средне и фильмы смотрели с трудом. Ворчанье всех недовольных направлялось обычно в мой адрес, как самого младшего по чину.

Третьей моей обязанностью была подписка посольства на газеты — и газеты ГДР, и западные издания, а также приобретение книг для посольства и Москвы. В основном это была техническая работа, которая текла по накатанному моими предшественниками руслу. Но определенного времени и настойчивости она требовала.

Была у меня, правда, и четвертая, более интересная обязанность. Я должен был обрабатывать письма немецких граждан, касавшиеся различного рода конфликтов с Группой советских войск в ГДР. Было немало конфликтных случаев, так сказать, единичного свойства, которые после соответствующего вмешательства и политического воздействия на командование ГСВГ быстро решались ко взаимному удовлетворению сторон. Однако были и «хронические болезни».

Одна из них — проблема внебрачных детей, появлявшихся в результате сожительства наших солдат и офицеров с немецкими гражданками. По договору о временном пребывании наших войск в ГДР 1957 года вопросы гражданско-правового характера, возникавшие между служащими наших войск и гражданами ГДР, должны были решаться по закону ГДР. Согласно немецкому закону доказательство факта сожительства матери ребенка с его отцом в момент зачатия являлось достаточным основанием для признания отцовства и позволяло ставить вопрос о выплате гражданке ГДР алиментов нашим военнослужащим. Так и решали во многих случаях суды ГДР.

Наши же юридические органы, несмотря на подписанный с ГДР договор, упорно применяли советский закон: если не был зарегистрирован брак, то и алиментные претензии не принимались. Чтобы избавить себя от излишней головной боли и соблюсти «интересы безопасности», военное начальство немедленно откомандировывало из ГДР любого военнослужащего, замеченного в «неслужебных» связях с местными гражданками и тем более, если оказывалось, что они стали отцами своих немецких детей. А там — ищи бедная немка ветра в поле по всему великому Советскому Союзу. Папы просто исчезали.

Выглядело все это достаточно некрасиво, особенно на фоне той настойчивости, с которой мы в те годы внушали всем, и прежде всего своим собственным официальным представителям всех рангов, что ГДР больше не является оккупационной зоной, что это суверенное государство и вести себя в отношениях с ним подобает соответственно. По поводу «алиментной темы» на основании многочисленных жалоб немецких граждан посольство направляло командованию ГСВГ немало «строгих» писем, которые я и сочинял. Эффект, правда, был слабый. Пару раз, однако, удалось заставить выполнять наши договорные обязательства и начать взыскание алиментов. Но это были, скорее, исключения из общего, не украшавшего нас правила.

В целом вся ситуация в наших отношениях с ГДР была в чем-то шизофренична. Цель укрепления ГДР и ее международного признания была одним из приоритетных направлений всей нашей внешней политики, по крайней мере в Европе. В этом виделся главный рычаг консолидации выгодных Советскому Союзу итогов второй мировой войны, закрепления результатов так дорого доставшейся победы. Наши политические деятели неустанно требовали от Запада признать незыблемость итогов войны, а следовательно, и существование первого в истории немецкого государства рабочих и крестьян. В конце концов эта цель стояла и за знаменитой инициативой Н. С. Хрущева превратить Западный Берлин в вольный город и заставить три державы подписать германский мирный договор. Берлинское наступление Хрущева вполне могло подвести нас к грани крупного международного конфликта, но СССР, казалось, сознательно шел на это ради окончательного решения германского вопроса в нашем смысле. Мы «вколачивали» в ГДР огромные средства, чтобы поддерживать «на плаву» это не очень-то в те годы жизнеспособное, лишенное всяких природных ресурсов государство. С ГДР мы подписывали уникальные по своему объему торгово-экономические соглашения, добивались с ней самого тесного кооперирования в промышленности, науке, культуре и других областях. В общем, мы ГДР в те годы занимались самым активным образом, пестуя ее как малого ребенка.

Со стороны руководства ГДР та же линия осуществлялась, так сказать, в немецкой системе координат. Промышленность республики все больше разворачивалась в сторону Советского Союза. В политическом плане В. Ульбрихт считал своим долгом быть всегда и во всем единым с советскими товарищами. В ГДР с немецкой основательностью учили русский язык, переводили и издавали нашу литературу, записывали чуть ли не все взрослое население в общества германо-советской дружбы. Улицы пестрели призывами сделать дружбу с Советским Союзом делом, «близким сердцу» каждого немца, поясняли, что учиться у Советского Союза значило учиться побеждать.

Но это была внешняя, официальная часть картины отношений между СССР и ГДР, хотя было бы неверно утверждать, что эта часть картины носила как бы нереальный, очковтирательский характер. Конечно, неуклюжие лозунги и призывы всегда и во всем смотреть в рот «старшему брату» многими немцами воспринимались, мягко говоря, скептически. Интеллигенция типа А. Зегерс и С. Хермлина критиковала партийных функционеров за неумение сохранять национальное достоинство и облекать идеи дружбы и союза с СССР в более цивилизованные формы. Люди же попроще говорили, что действует инстинкт угодничества перед победителями, что власти страны по привычке норовят все еще пресмыкаться перед ними.

Поскольку сходные явления отмечались и в Западной Германии, восточные немцы в своей массе рассматривали происходившее как что-то неизбежное в данных исторических условиях. Кому становилось невмоготу, тот уходил на Запад. Против идеи примирения немцев и русских, восстановления хороших и даже дружественных отношений между ними оппонентов было мало. Более того, за годы существования ГДР в этой стране появлялись все новые тысячи и тысячи людей, которые были нашими искренними друзьями и, наверное, останутся такими до конца своей жизни.

С советской стороны картина была во многом неоднозначной. Простой советский гражданин не очень принимал идею дружбы с немцами, ну разве что с оговоркой, что для социалистических немцев надо сделать исключение. Поскольку линия Политбюро ЦК КПСС состояла в том, чтобы всемерно укреплять ГДР и дружить с нею, наши представители, как говорится, вытягивались по стойке «смирно» и брали под козырек.

В России, однако, как известно, сия манера поведения еще отнюдь не означает, что будет осуществляться то, что приказано. Вполне возможно, что, сохраняя позу полного послушания, будут делать все наоборот или в любом случае лишь то, что сами считают целесообразным.

Поэтому, исповедуя на словах одно, многие наши люди, даже специально отобранные для работы в ГДР, поступали в практической жизни иначе. Действовал стойкий «синдром победы», в соответствии с которым считалось, что в ГДР себе можно многое позволить такого, что не потерпели бы в других странах народной демократии. Это проявлялось и на бытовом, и на политическом уровне. Ну и, конечно, всякий наш чиновник, прибывавший на работу в ГДР, считал своим правом и долгом учить своих немецких «подопечных», как им жить и понимать мир. Причем уровень этих поучений и рекомендаций, бывало, не выходил за рамки пересказа «Краткого курса истории ВКП(б)».

Я не говорю, конечно, что это было общим правилом. Как всегда, все зависело от конкретных людей, от их общего уровня развития и подготовки. Причем это касалось обеих сторон. Но высокомерное отношение к представителям ГДР, взгляд на них как на потенциальных злоумышленников или в лучшем случае «неумех», которыми просто необходимо в той или иной форме командовать, был широко распространен среди берлинской колонии служащих различных советских ведомств. Советские дети в Карлсхорсте либо не общались с немецкими детьми вообще, либо, объединившись в стаи, вновь и вновь предлагали немецким ребятам, а они всегда были в меньшинстве, «сыграть в войну», чтобы в очередной раз поколотить немцев. Должен сказать, что у наших родителей это отрицательной реакции не вызывало, скорее наоборот.

Меня, помню, этот настрой сильно озадачивал. Сначала я думал, что, может быть, эта «суровость и бдительность» в отношении немцев ГДР шла сверху. Однако вскоре я мог убедиться в том, что это не политическая линия, а, скорее, прочно укрепившаяся болезнь советского чванства, замешанного на нехватке общей культуры, чувстве вседозволенности и безнаказанности. Однажды по молодости лет я сцепился в посольском автобусе по пути на работу с одним из «зрелых» товарищей из объединенного парткома, доказывая ему, что в ГДР должны работать не бывшие директора металлообрабатывающих заводов, по слогам читающие по-немецки даже после окончания Высшей дипломатической школы, а люди, которые все же представляют себе, что имеют дело с европейским народом, который дал миру величайших представителей на всех направлениях человеческой культуры и цивилизации. Если немец воспринимает нескладное бормотание такого нашего дипломата-директора как руководство к действию, то он либо неискренен с нами, либо сам находится на том же уровне, что и его «старший друг», и от их совместной «политической деятельности» по серости и дурости может быть только вред для авторитета Советского Союза и ГДР. В автобусе народ отнесся к моим высказываниям сдержанно, а вскоре начался разговор по посольству, что надо усилить воспитательную работу с молодыми сотрудниками. Есть у них склонность к зазнайству, непонимание значения опыта партийной и советской работы старших товарищей.

Мой наставник П. Г. Бушманов сказал мне по этому поводу, что надо знать, что и кому говорить. «Чего ты ему доказываешь, что таких, как он, отсюда давно гнать надо? Думаешь, он тебя поддержит? Он сам такой. А таких, как он, здесь добрая половина».

Однако жизнь шла своим чередом, менялся состав посольства, менялись и методы работы. Сослуживцы — старшие выпускники МИМО — рассказывали, что прогресс за прошедшие несколько лет был разительный. Один из них начинал службу переводчиком в нашей военной комендатуре во Франкфурте-на-Одере. И вот в один из дней к нему в комендатуру на прием пришел немец, который положил на стол расписку какого-то командира роты или батальона, конфисковавшего для нужд Советской Армии в 1945 или 1946 году у этого немца мотоцикл. Разумеется, при этом было обещано, что после войны будет выплачена компенсация. Немец, ссылаясь на договор об отношениях с ГДР 1955 года и наши заявления о предоставлении ГДР полного суверенитета, считал, что пришло время получить причитающуюся ему компенсацию.

Наш выпускник отправился докладывать дело военному коменданту. Вроде бы немец был прав. Что делать? На этот вопрос комендант среагировал просто: вызвал дежурный караул и приказал посадить немца в подвал комендатуры. На недоуменный вопрос дипломата, за что немца арестовывать и по какому праву, комендант реагировал репликой: «Да ни за что! Я его до утра в подвале продержу, а потом выпущу, и он еще от всего сердца меня благодарить будет и больше никогда со своей распиской сюда не придет. И чему вас только в ваших институтах учат?!»

В 1959 году немецких посетителей в подвал, наверное, больше нигде не сажали. Но когда я начинал работать, нередко картина все же была следующая. Какой-либо из наших не очень сведущих в языке работников и попавший впервые в своей жизни на дипломатическую службу собирался в командировку по республике для ознакомления с положением дел на местах, скажем, в либерально-демократической партии. Перед отъездом он составлял перечень вопросов, которые хотел выяснить, и с помощью других сотрудников потел, переводя эти вопросы на немецкий язык. «Беседа» с местными представителями ЛДПГ затем строилась по схеме: «Дорогой коллега, у меня к вам есть несколько вопросов. Вопрос 1. Ага, спасибо. Теперь вопрос 2 и т. д.». Случалось, что ответы собеседника наш товарищ не вполне понимал. На этот случай считалось полезным повторять вопрос вновь и вновь, заставляя собеседника объяснять положение дел все более простыми словами. Некоторые даже считали такую тактику особенно хитрой: стараясь втолковать советскому другу суть дела, немец авось да и сболтнет чего-либо лишнего. Во всяком случае он будет стараться, так как прогневить представителя советского посольства местный функционер в любом случае вряд ли решится.

Хуже обстояло, однако, дело, когда начинали задаваться вопросы нашему представителю немецким собеседником. Нередко функционеры ГДР искренне хотели посоветоваться, как действовать в той или иной конкретной ситуации. Но было хорошо известно, что все они писали подробнейшие доклады «наверх» о всех беседах с советскими товарищами, а некоторые даже обосновывали свои те или иные политические действия советами, полученными от ответственного представителя посольства СССР. Тут легко можно было попасть впросак. Если советы советского товарища не соответствовали линии ЦК СЕПГ или попросту были неадекватны ситуации, дело могло дойти до В. Ульбрихта. Он был в этих случаях беспощаден. Незадачливого дипломата тут же отправляли домой, а иногда и увольняли с работы за попытки вмешиваться во внутренние дела ГДР.

На этот случай жизни была разработана тактика как бы косвенных ответов «немецким друзьям».

Считалось, что лучше всего вспомнить какой-либо похожий случай из истории КПСС либо из деятельности местных партийных и советских органов в СССР. Тут, естественно, на коне были те дипломаты, которые в этих органах ранее работали и имели кое-какой опыт. Немецкому собеседнику, во-первых, говорили, что ГДР — суверенная страна и будет, конечно, решать ту или иную ситуацию так, как считает это целесообразным. Но вот имел место похожий случай в Калининской, или Горьковской, или еще какой области, так там поступили вот так-то. Но это, мол, было в прошлые годы, да и условия там не совсем похожи на условия в ГДР. В общем, вся дипломатия состояла в том, чтобы и ответить намеком на вопрос, и в то же время не ответить, возложив на собеседника бремя интерпретации советов посольского товарища, который, если запахло бы жареным, на самом деле вроде бы ничего и не советовал, а лишь вспоминал о перипетиях социалистического строительства в СССР.

Ситуация эта была достаточно смешная. Неискренность ощущали, конечно, обе стороны. В. Ульбрихту не нравилось, что наши работники колесили по ГДР и все время искали непосредственную информацию о положении на местах. Она нередко сильно отличалась от оценок, которые поступали после фильтрации через райкомы и обкомы в ЦК СЕПГ. Это не позволяло В. Ульбрихту чувствовать себя уверенным при контактах с нашим руководством в Москве в том, что все его просьбы и рекомендации в германских делах воспринимаются как истина в последней инстанции. Он не скрывал своего раздражения по поводу такого порядка, норовя всякий раз ударить по рукам тех, кто особенно активничал в сборе информации. По сути дела, из ГДР не уехал «по-хорошему» ни один из работавших там за годы ее существования советских послов. ЦК СЕПГ просил о замене и Г. М. Пушкина, и М. Г. Первухина, и М. Т. Ефремова и даже П. А. Абрасимова, считавшегося лучшим другом Э. Хонеккера. Москва покорно меняла послов, убирала работников и рангом пониже, закрывала, а потом вновь открывала консульства во всех концах ГДР, но информацию о внутреннем положении ГДР в те годы мы имели всегда исчерпывающую, и не только из рук ЦК СЕПГ. Думаю, что так было вплоть до самого конца ГДР. Другой вопрос, как эта информация оценивалась и использовалась. Это всегда и во всех случаях было прерогативой и ответственностью политического руководства.

Подобная навязчивая опека, поддерживавшаяся нами над ГДР, имела, однако, и свои несомненные издержки. Главной из них являлась непоколебимая убежденность большинства функционеров ГДР в том, что они могут позволить себе совершать в политике какие угодно ошибки, но поплатиться за это властью они не могут. В любом случае Москва в решающий момент придет на помощь и бросит все силы на то, чтобы удержать ГДР, так как без ГДР развалятся все советские позиции в Европе. Думаю, что эта слепая вера определила поведение руководства и среднего звена функционеров СЕПГ и в роковом для ГДР 1989 году. В Берлине вовремя не поняли, что имеют дело с совсем другой Москвой, с совсем другим взглядом на ГДР, как, впрочем, и на другие союзные нам восточноевропейские страны.

Мне всегда казалось, хотя я ни дня не служил в армии, что жизнь в советской колонии за границей, особенно в большой колонии, должна во многом напоминать жизнь военного гарнизона. Здесь каждый сверчок знает свой шесток и поет свою, положенную ему песню. Все мужчины имеют свои должности и звания, существует жесткая система подчиненности в рамках каждой оперативной группы во главе с советником или первым секретарем, а всю эту пирамиду венчает посол и его правая рука советник-посланник. Соответственно этой табели о рангах строятся отношения и между женами, распределяются квартиры, автомашины, выдаются средства на экипировку, представительские расходы. Идет острая конкурентная борьба за продвижение по службе, предполагающая как бы естественный отбор наиболее сильных и способных, что в общем-то является здоровым началом в работе любой подобной службы, если вопрос решается действительными деловыми качествами и способностями работника.

К сожалению, этот принцип в нашей дипломатической службе во многих случаях нарушался. Нарушение шло по двум линиям. Прежде всего существовала узаконенная система постоянного «укрепления» советской дипломатической службы посредством направления на нее работников из партийного и советского аппарата. Разумеется, «сбрасывали» в МИД СССР не самых лучших, а тех, от кого хотели либо избавиться (это было в самом начале), либо (это было позднее) пристраивали по протекции тех, кто был достаточно ушлым, чтобы прийти к выводу о преимуществах активного строительства социализма не в пределах Советского Союза, а находясь по ту сторону его рубежей. В брежневские годы к тому же широко распространилась практика направления на работу за границу и быстрого выдвижения по службе детей высокопоставленных родителей. Все это мешало нормальному росту и перемещениям кадрового дипломатического состава, вызывало у одних недовольство и чувство бессмысленности честной, прилежной службы, у других порождало желание не бежать вместе со всеми по беговой дорожке, а попробовать прийти к финишу, рванув поперек стадиона: уйти на работу в ЦК КПСС хотя бы младшим референтом, с тем чтобы через пару лет вернуться на дипломатическую службу в должности советника, жениться на чьей-либо дочке, изловчиться поднести кому-либо из руководителей крупный подарок и т. д.

Я, конечно, не хочу сказать, что все «номенклатурные» дети и родственники были бездарными или что все приходившие с партийной работы никуда не годились. Среди них было много талантливых людей, доказавших вскоре, что они и умеют, и могут работать. В конце концов жизнь все расставляла на свои места, так как в отличие от других областей нашей тогдашней советской жизни дипломатическая служба во все времена предполагала острую конкурентную борьбу с противником. Тот, кто не умел или не мог вести ее, быстро сходил с круга, а люди похитрее заранее вели себя так, чтобы «колесом ходить» вокруг настоящей работы и по возможности вообще не попадать в сложные переплеты.

В ГДР мы, правда, проблем с «блатниками» и родственниками почти не ощущали. Было достаточно всякого рода выдвиженцев с советской и партийной работы, но и они были «пролетариями» в своей весовой категории. ГДР была «непрестижной» страной. Работать тут надо было много, а платили мало. В общем, Берлин не шел ни в какое сравнение ни с Нью-Йорком, ни с Парижем, ни с Лондоном, куда устремлялась «белая кость». Германская «мафия» в МИД СССР была несколько особой. Здесь отсутствовали «сливки» общества, но зато был очень тщательный отбор людей по деловому признаку. Большим специалистом этого подбора был тогдашний заведующий 3-м Европейским отделом И. И. Ильичев, в годы войны начальник ГРУ и генерал-лейтенант. Писатель он был не великий, но любую бумагу хорошо видел со всеми ее недостатками и достоинствами и, главное, отлично разбирался в людях. Из-под его «крылышек» вышло много сильных, талантливых дипломатов, таких, как В. М. Фалин, А. Г. Ковалев, А. П. Бондаренко, и других. Работник 3-й Европы в те годы в МИД СССР имел определенный престиж уже в силу самого факта, что И. И. Ильичев взял его к себе в отдел.

В нашей берлинской колонии было немало работников, пришедших из 3-й Европы и советской военной администрации в Германии, и хорошо знавших свое дело. Я с благодарностью вспоминаю А. Е. Авалдуева, A. Я. Богомолова, О. П. Селянинова, Ю. В. Бебурова. Но основное общение у меня шло с сотрудниками моего служебного уровня и возраста. Тогда в Берлине служил А. А. Слюсарь — один из наиболее талантливых наших будущих аналитиков, прирожденный полиглот и человек высокой внутренней ответственности. Тогда же здесь работали Ю. В. Манжосов, будущий заместитель секретаря парткома МИД СССР, B. И. Быков, который стал начальником консульского управления МИД СССР, А. И. Грищенко, закончивший свою службу в МИД СССР секретарем парткома, В. А. Коптельцев, о котором речь еще пойдет, В. А. Купцов — генконсул РФ в Зальцбурге, В. Б. Лoмейко, работавший послом при ЮНЕСКО, Ю. Ф. Жаров — бывший заместитель председателя ВААП, а потом начальник одного из управлений МИД. У всех судьба сложилась по-разному, многих, к сожалению, среди нас уже нет..

Мечтой каждого молодого дипломата было получить интересный и, главное, «свой» участок работы, то есть вести в посольстве, скажем, вопросы положения в профсоюзах или ситуацию в партиях, входивших в Национальный фронт, или в молодежном движении ГДР. Это предполагало возможность широких контактов с соответствующим кругом функционеров ГДР, поездки в округа, возможность самостоятельно планировать свою работу, ставить по своей инициативе перед руководством посольства те или иные политические вопросы, участвовать в составлении годового отчета посольства, а нередко и политических писем по тем или иным крупным проблемам, связанным с положением в ГДР, нашими инициативами в германских делах.

Работа переводчика или помощника посла считалась менее интересной. Эти люди были все время привязаны к «шефу», не располагали собой, не могли целенаправленно развивать связи и контакты с немецкими партнерами, их постоянно выделяли для сопровождения всяких важных делегаций, возглавляемых весьма своенравными и порой капризными руководителями. Помню, как однажды А. И. Микоян взялся сурово критиковать меня за то, что стихи Гете, отпечатанные на меню торжественного обеда в его честь, я перевел ему на русский язык не стихами. Сорвал на мне зло за то, что я не всегда понимал из-за его сильного армянского акцента, что он говорит, и переспрашивал. Микоян терпеть этого не мог и быстро раздражался.

В общем, среди молодежи в МИД СССР и в посольствах ходила тогда поговорка: «Для того чтобы получить хорошую работу, надо знать лишь один иностранный язык, и тот — по возможности плохо». Иначе попадешь в переводчики, а еще хуже — в переводчики на высшем уровне и будешь таскать на себе это ярмо долгие годы. То, что работа переводчиком на высоком уровне дает несравненно больше в плане понимания и видения действительно крупных проблем и замыслов сторон, чем занятия, например, делами Союза свободной немецкой молодежи, по молодости лет мы не очень понимали. Хотелось самостоятельности, простора для инициативы, одним словом, воли.

Дела мои тем временем шли довольно успешно. Посол все чаще брал меня на свои беседы с руководством ГДР, меня стали выпускать как синхронного переводчика на митинги и серьезные политические встречи. Помощник посла Ю. А. Гремитских, который давно собирался уйти на самостоятельный участок, всячески способствовал тому, чтобы я занял его место. Через год я стал помощником М. Г. Первухина.

М. Г. Первухина направили послом в ГДР в начале 1958 года. Это была для него форма почетной ссылки, после того как Н. С. Хрущев причислил его к группе фракционеров в составе Молотова, Маленкова, Кагановича и кого-то там еще. В общем, тогда весь этот длинный список для краткости называли «и примкнувший к ним Шепилов». М. Г. Первухин, правда, во всех разговорах со мной — а отношения у нас вскоре сложились близкие — говорил, что ни в какой он фракционной группе не участвовал, хотя его туда и приглашали. Хрущев разозлился на него за то, что он выступил на заседании Политбюро против его идеи создания совнархозов, которая, кстати, быстро доказала свою несостоятельность. Беда была, однако, в том, что эта затея с совнархозами вызывала оппозицию со стороны всей фракционной группы «с длинным названием», да и Хрущеву надо было очистить Политбюро от политических деятелей, которые могли по своему весу и авторитету тягаться с ним самим. Первухин же входил в состав ЦК, а затем и в Политбюро еще при Сталине.

В Берлин его отправили, сохранив за ним положение кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС. Он получал фельдкурьерами материалы этого высшего органа власти, при нем постоянно находилась личная охрана, он пользовался личным самолетом и т. д. За его плечами была головокружительная карьера — от простого инженера-энергетика в начале 30-х годов до наркома, члена ЦК ВКП(б), Председателя Госплана СССР, которому Сталин иногда в последние годы как бы «на пробу» позволял временно исполнять обязанности Председателя Совета Министров.

Первухин этим своим положением был приучен к определенному стилю и качеству работы своего непосредственного окружения. Вокруг него все должно было крутиться как четко отлаженный механизм, люди должны были не болтать, а давать четкие ответы по делам, которые вели, и иметь предложения по возникающим вопросам. Беспорядок и недисциплинированность он не принимал.

В моих глазах М. Г. Первухин до сих пор остался тем, что мы привыкли называть тогда «кристально чистым коммунистом». Беспощадно требовательный к себе, принципиальный в отстаивании своей точки зрения, он умел в то же время слушать возражения подчиненных, был совершенно чужд всякому блатерству и махинаторству. К его рукам за годы работы послом «не прилипла» ни одна казенная марка, ни один предмет государственного имущества. Сама мысль использовать свой пост для целей личного обогащения была как-то несовместима с моральным обликом и образом жизни этого человека. Как это разительно отличалось от того, что мне приходилось видеть потом!

В. Ульбрихт недолюбливал М. Г. Первухина. Прежде всего ему не нравилось, что послом к нему Хрущев отправил «фракционера», разумеется, не пользовавшегося особым личным доверием Никиты Сергеевича. Великий мастер коминтерновских аппаратных игр, В. Ульбрихт, конечно, не мог не задаваться вопросом, что это означает в смысле отношения в Москве к его собственной персоне. Он терпел Первухина, но в то же время старательно копил на него компрометирующий материал, который мог бы в нужный момент помочь Хрущеву «добить» неугодного человека, а заодно и выставить самого В. Ульбрихта в выгодном свете как деятеля, понимающего, что к чему.

Эта тактика, кстати, применялась «немецкими друзьями» в отношении всех наших руководящих и менее руководящих работников. Не было случая, когда при падении кого-либо из них друзья не имели бы, что сообщить нашему руководству о прегрешениях, которые числились за пострадавшим по их линии. Больше всего меня, однако, потрясло, когда В. Ульбрихт через несколько дней после отстранения «своего друга Никиты Сергеевича» переправил в Москву магнитофонную пленку с записью разговора у себя дома в самой интимной и дружеской обстановке с хрущевским зятем А. Аджубеем. Разумеется, Аджубей распустил в тот день язык, но ведь его подловить было надо, причем делать это с холодным расчетом, что материал когда-нибудь сможет пригодиться.

То, что Ульбрихт не знал о предстоявшей вскоре отставке Хрущева, было для меня совершенно ясно. Брежнев, сидевший в ГДР в дни подготовки переворота и получивший по «ВЧ» сигнал, что все готово, срочно отправился на аэродром Шенефельц, чтобы вылететь в Москву. Ульбрихт успел, однако, подъехать на аэродром проводить Брежнева. До сих пор у меня в ушах стоит его высокий бабский голос: «Передайте мой самый сердечный привет дорогому другу Никите Сергеевичу». Может быть, потому и послал пленку, что через пару дней испугался до смерти этих своих слов?

М. Г. Первухин чувствовал такое отношение к себе В. Ульбрихта. Да и по складу своего характера он был больше хозяйственником, чем танцором на политическом паркете. Бывало, он по мелочам оступался. Его опыт и знания как бывшего председателя Госплана СССР не шли ему в ГДР особенно на пользу. Сдружившись с председателем Госплана ГДР Б. Лейшнером, Первухин досконально вникал в экономические дела ГДР, знал в подробностях положение по отдельным отраслям экономики республики, нередко высказывал как специалист свои советы и мнения. Делал он это от чистого сердца, особенно когда какая-либо экономическая делегация ГДР ехала на переговоры в Москву с очередными просьбами подкинуть зерна, металла, нефти. Зачастую эти просьбы были плохо продуманы и обоснованы, и Первухин указывал Б. Лейшнеру на слабые места в их аргументации, предупреждал, что та или иная просьба не получит положительного разрешения, советовал доработать материал. Его советы не принимались во внимание, делегация ГДР ехала в Москву, получала «отлуп» именно по тем пунктам, на которые заранее указывал Первухин, после чего В. Ульбрихт приходил к выводу, что посол не помогает, а мешает решению проблем ГДР.

Однако внешне отношения между В. Ульбрихтом и М. Г. Первухиным были всегда корректными, поддерживался почти ежедневный контакт друг с другом, посла приглашали на узкие «семейные» встречи членов политбюро ЦК СЕПГ, новогодние праздники, охоты. С Первухиным мне приходилось довольно часто бывать и в доме В. Ульбрихта.

Об В. Ульбрихте написано много. Наверное, будет написано еще больше. Пожалуй, мало найдется в истории Германии политических деятелей, вокруг которых бушевало бы в годы их жизни столько страстей: преданности и уважения, страха и подобострастия, лютой ненависти и в то же время признания его политических талантов и ума. В. Ульбрихт был характерным продуктом своей эпохи, коминтерновским кадром, который прошел, как говорится, огонь и медные трубы и волчьи зубы. Он был, безусловно, самым сильным политиком из всех, которые правили ГДР. И дело, конечно, не в том, что он был мастером политической интриги, виртуозом кадровых игр и организации показательных процессов над «уклонистами», для которого служение идее оправдывало все. К тому же для железного коммуниста — не члена КПСС, идея служения коммунизму неизбежно в конце концов фокусировалась на идее служения Советскому Союзу. Ради этого можно было на время отодвинуть назад и интересы собственного народа, так как будущее всей идеи победы социализма в мире решалось через укрепление сил и возможностей СССР. И В. Ульбрихт никогда не скрывал, что интересы Советского Союза в конечном итоге для него выше интересов ГДР.

Но было бы неверно и несправедливо видеть в В. Ульбрихте зашоренную марионетку, «гауляйтера» Москвы на немецкой земле, человека, способного лишь повторять на немецкий лад то, что выдумывали советские теоретики и практики социалистического строительства. Это было далеко не так. В. Ульбрихт был личностью. Это признавали даже его самые лютые противники и недоброжелатели. А применительно к моделям организации социалистического государства он хорошо видел уже в те годы многое, что мы с энтузиазмом открывали затем для себя как бы заново в 80-е годы. Только кто его тогда слушал в обстановке упоения новой программой КПСС, обещаниями Хрущева, что «наше поколение будет жить при коммунизме»?

Наши высокие представители, приезжавшие в Берлин, любили затевать с В. Ульбрихтом разговоры: не высоковат ли в ГДР процент частной собственности, не пора ли решительнее двинуться к полному огосударствлению всех средств производства. Ульбрихт обычно держался стойко. Нет, говорил он, частник, особенно в сфере услуг, крайне важен для нормального функционирования социалистической экономики. Никто, кроме частника, не будет так тщательно заниматься индивидуальным обслуживанием клиента в своем магазине, никто, кроме частника, не будет выдумывать для своего ресторана особое, отличающееся от других ресторанов меню. Частник оттягивает клиентов от государственных предприятий, лишает их дополнительной прибыли и тем самым заставляет социалистические предприятия держать на должной высоте и ассортимент товаров, и качество обслуживания. Попробуйте ввести это у себя, говорил нашим представителям Ульбрихт, и вы увидите, как ваши продавщицы начнут разговаривать с покупателями, официанты — обслуживать клиентов, а не собираться стаями в углу ресторанов и решать там свои дела. От участия частника в экономике выигрывают люди, а значит, и государство.

«Он что же, предлагает нам вернуться в НЭП? — недоуменно пожимали плечами наши товарищи. — Как он может, будучи марксистом, столь абсолютизировать временно существующие в ГДР порядки переходного периода?»

Известно, что В. Ульбрихт провел в ГДР почти на сталинский манер в считанные месяцы коллективизацию сельского хозяйства, правда, без выселения кулаков и открытого применения полицейской силы. Думаю, он был внутренне убежден в необходимости этого шага с точки зрения создания в сельском хозяйстве ГДР экономических структур, приспособленных для прямого государственного регулирования и могущих быть включенными в единую систему хозяйственного планирования. Он считал это вопросом внутренней стабильности ГДР и необходимым шагом к унификации положения во всех странах тогдашнего соцсодружества.

В Москве этот шаг, разумеется, был воспринят с энтузиазмом. Однако по прошествии некоторого времени было замечено, что коллективизация в ГДР хоть и сплошная, да весьма непохожа на нашу. Ульбрихт создал три типа сельскохозяйственных производственных кооперативов, причем нашему колхозу соответствовал лишь третий, высший тип СХПК. Преобладали же СХПК первого типа, где при распределении доходов учитывался земельный вклад каждого члена производственного кооператива и, главное, не обобществлялся скот. В ЦК СЕПГ объясняли, что, мол, будет в дальнейшем происходить постепенный процесс перехода от СХПК низшего типа к СХПК, подобных нашим колхозам, надо дать немецкому крестьянину «дозреть» до понимания преимуществ обобществления всех средств производства.

В руководстве КПСС этот вопрос, однако, кому-то никак не давал покоя. Наши визитеры вновь и вновь возвращались к нему, пока однажды не состоялся откровенный разговор между В. Ульбрихтом и членом Политбюро ЦК КПСС Ф. Р. Козловым. Руководитель ГДР прямо заявил, что не собирается действовать по нашему образцу, он в 30-е годы видел коллективизацию и связанное с ней падение производства. Поэтому и не может позволить в условиях ГДР повторить этот опыт. Или СССР готов еще больше увеличить поставки своей сельхозпродукции в ГДР? Если нет, то пусть советские товарищи от него отстанут.

В СХПК первого типа, доказывал Ульбрихт, крестьянин идет без особых возражений, так как земля остается его собственностью, а обрабатывать ее с помощью государственных сельхозмашин для него даже выгоднее. А вот скот обобществлять ни в коем случае не надо. Для его коллективного содержания нужны соответствующие помещения и другие инфраструктуры, иначе произойдет массовый сброс поголовья. Таких инфраструктур нет в ГДР и не было в 30-е годы в СССР. Не надо загонять в колхоз и женщин, иначе скот останется без присмотра. Ни в каком колхозе женщина не станет работать по 12–14 часов в день, она будет требовать «революционно справедливого» 8-часового рабочего дня. А за своей коровой, свиньей и птицей будет ходить столько, сколько надо, да еще и мужа заставит помогать.

В общем, резюмировал В. Ульбрихт, не уговаривайте меня разваливать наше сельскохозяйственное производство. Лучше посмотрите сами, как оно у нас действует. А что касается ваших колхозов, то в большинстве из них и производительность намного хуже, и порядка намного меньше. С этим Козлову пришлось согласиться, после чего наши радетели коллективизации несколько поутихли.

Был однажды у В. Ульбрихта с одним из наших руководителей, весьма резкий и откровенный разговор о необходимости радикальной реформы партии, пересмотра всей методики ее работы. Посла тогда в Берлине не было, и на беседе был советник-посланник А. Я. Зубков. Хоть разговор и был весьма неординарный, А. Я. Зубков, вернувшись в посольство, поглядел на меня и спросил: «Думаешь, я побоюсь подписать эту телеграмму? Не побоюсь, пиши все как было»..

А было вот что. В. Ульбрихт спросил нашего высокого собеседника, не задумывается ли Политбюро ЦК КПСС над тем, что так дальше править государством нельзя. Партия постепенно будет терять власть. Мы, говорил он, решили, что способны диктовать законы развития общества. Живем по схеме: решаем на Политбюро, что надо что-то создать либо отменить или запретить. Остальное — вопрос оргпартработы. Если решение не выполняется, то, значит, плохо организована его реализация, надо кого-то наказать, кому-то накрутить хвост. Но в «божественном характере» своих решений, их безусловной правильности и нужности мы никогда не сомневаемся. Если посмотреть, сколько решений принимал ЦК ВКП(б) или ЦК СЕПГ по борьбе с бюрократизмом, то это явление давно должно было бы исчезнуть из нашей жизни. А оно не исчезает. Значит, руководство партии принимает либо неосуществимые, либо ошибочные решения. А таких примеров все больше. Мы все решаем и решаем, от имени партии приказываем наладить то городской транспорт, то обувную промышленность. А потом ничего не получается. Это бьет по авторитету партии, ее высшего органа. Это ставит вопрос, своим ли делом мы занимаемся. Эго, наконец, остро ставит и вопрос о том, каковы должны были бы быть в новых условиях партийные кадры.

Я, продолжал В. Ульбрихт, всерьез подумываю о том, не прекратить ли направление наших партийных кадров в вашу Высшую партийную школу в Москве. Чему вы там людей учите? Все то же самое, что и двадцать — тридцать лет тому назад. Тогда были нужны комиссары-агитаторы. А зачем они нам теперь? Зачем наш функционер учит наизусть решения ваших пленумов ЦК ВКП(б), историю борьбы с левыми эсерами или бухаринцами? Ведь больше-то он по выходе из вашей партийной школы ничего не знает, а значит, и авторитета в коллективе иметь не будет. Сейчас прошло время универсальных партийных руководителей, которые сегодня ведут за собой коллектив химического комбината «Лейна», а завтра могут руководить и металлургами на комбинате в Айзенхюттенштадте.

Нужен совсем другой тип кадров, следует изменить их роль и положение в госаппарате и на производстве, надо опереться везде и всюду только на авторитетных специалистов. Иначе партийный аппарат станет кастой и вскоре сам заведет себя в тупик.

Старик Ульбрихт говорил по тем временам неслыханно смелые вещи, правда, доверительно, как бы на ушко советским товарищам и в отсутствие других членов политбюро ЦК СЕПГ. Он знал, что говорит ересь, но коль делал это, значит, был убежден в своей правоте, предвидел будущий кризис партийных структур власти и старался предотвратить его.

Далеко глядел Ульбрихт и в национальном вопросе. Он считал недопустимым для СЕПГ снимать вопрос о воссоединении. В то время как наши теоретики во главе с В. С. Семеновым в 60-е годы бросились доказывать, что в ГДР складывается новая социалистическая немецкая нация и вопрос о воссоединении теряет всякую актуальность, даже более того — вреден, отвлекая внимание граждан ГДР от магистральной перспективы развития, Ульбрихт упорно гнул свою линию. Разумеется, он не хотел никакого воссоединения, прекрасно сознавая, что ГДР будет подмята ФРГ. Но, понимая взрывоопасность национального вопроса в условиях Германии, он упорно выстраивал всякого рода политические схемы воссоединения — то путем выборов в паритетный общегерманский парламент, то путем создания немецкой конфедерации, то организуя в составе своего правительства статс-секретариат по общегерманским делам. Он не хотел выпускать и саму эту проблему, и политическую инициативу в германском вопросе из своих рук, считал необходимым в случае любого обострения национальных дел иметь продуманную до деталей и инициативную схему действий. В этом он был глубоко прав. Имей мы вместе с СЕПГ в 1989 году такую схему, кто знает, как повернулось бы дело, не сумела ль бы ГДР вырулить на ту или иную форму конфедерации с ФРГ. Но ГДР в 1989 году не имела какой-либо продуманной политики в национальном вопросе, кроме установки на то, что воссоединение не может быть практической политикой.

Сложной фигурой был Вальтер Ульбрихт. При все том он оставался самим собой со всеми привычками и ухватками партаппаратчика. Одно прекрасно уживалось в нем с другим.

На одной из первых бесед с П. А. Абрасимовым, сменившим М. Г. Первухина в 1962 году, В. Ульбрихт как бы между прочим поинтересовался, как новому послу нравится аппарат посольства.

— А что, — насторожился сразу Абрасимов, — у вас есть к кому-либо претензии?

— Да нет, — с некоторой ленью в голосе ответил Ульбрихт. — Просто, когда приходишь на новое место, лучше всего сменить сразу весь аппарат. Оно надежнее, когда вокруг только люди, вами подобранные и обязанные всем лично вам. Я так всегда поступал, даже во времена Тельмана, когда стал руководителем окружного комитета партии в Дрездене.