Время и случай

1961 год был заряжен политическим напряжением огромной силы. Мы все более настойчиво требовали заключения германского мирного договора, грозя в противном случае подписать его с одной ГДР со всеми вытекающими из этого последствиями для позиций трех держав в Западном Берлине. Три державы не поддавались нажиму Хрущева, его встреча с Кеннеди в Вене закончилась почти на угрожающих нотах.

Руководство ГДР нервничало. В. Ульбрихт не был уверен, что мы действительно пойдем на сепаратный мирный договор с ГДР, но в то же время был вынужден все больше раздувать в пропаганде кампанию, обещая своим гражданам, что мирный договор вот-вот будет подписан и весь Берлин станет столицей ГДР. Волна беженцев из ГДР месяц от месяца нарастала. Все, кто хотел уйти на Запад, спешили это сделать до того, как начнется финальный акт решения германских дел в соответствии с нашим сценарием. Положение становилось отчаянным. В ряде районов ГДР не осталось ни одного врача-окулиста, отоларинголога, гинеколога. Они, как и многие высококвалифицированные технические специалисты, уходили и уходили на Запад. Неспокойно было и на предприятиях. Рабочие прямо говорили, что не могут жить в государстве, где неизвестно, выйдет ли завтра на работу твой сменщик, или окажется, что его и след давно простыл.

В один из летних дней, наверное в конце июня или начале июля, В. Ульбрихт пригласил М. Г. Первухина на обед к себе на дачу. Тогда правительственного поселка Вандлитц еще не существовало. Был небольшой дом километрах в 60–70 в лесу к северу от Берлина. Мы были в тот день там с Ульбрихтом одни. Он был совершенно спокоен, даже несколько спокойнее обычного. Говорил, что обстановка в ГДР быстро ухудшается. Нарастающий поток беженцев во все большей степени дезорганизует всю внутреннюю жизнь в республике. Вскоре должен произойти взрыв. Есть первые признаки намечающихся бунтов, но министр госбезопасности Мильке успевает пресекать развитие событий, арестовывая зачинщиков. Он (Ульбрихт) дал указание повысить боеготовность рабочих дружин. Но положение серьезное. Сейчас не 1953 год, он боится, как бы не вмешался бундесвер. Это война.

Он просит сообщить Хрущеву, что если нынешнее положение с открытой границей продолжится еще некоторое время, то неизбежен крах. Он, как коммунист, предупреждает об этом и снимает с себя ответственность за все, что может произойти. Он не берется на сей раз удержать положение. Пусть об этом знают в Москве.

Насколько я помню, М. Г. Первухин особенно не комментировал эти высказывания Ульбрихта и вопросов не задавал. Сообщение, собственно, предназначалось не ему, а Хрущеву. Требовалось политическое решение, последствия которого могли полностью оценить только в Москве. В такой ситуации чем меньше скажет посол, тем лучше. Всю обратную дорогу М. Г. Первухин был молчалив.

Затем наступила какая-то пауза. Мы занимались обычными делами, и я даже про себя решил, что в Москве расценили сообщение В. Ульбрихта как попытку драматизировать положение, чтобы ускорить принятие решения о подписании мирного договора с ГДР. Но в один из дней М. Г. Первухин вдруг приказал мне немедленно отыскать Ульбрихта, где бы он ни был, и попросить о срочной встрече. Ульбрихт оказался в этот момент в Народной палате ГДР, но выразил готовность поговорить, коль дело такое срочное.

От посольства до тогдашнего здания Народной палаты было рукой подать. Через несколько минут мы были у Ульбрихта, которому Первухин передал коротенькое сообщение от Хрущева с согласием закрыть границу с Западным Берлином и приступить к практической подготовке этого мероприятия, сохраняя максимальную секретность. Акцию необходимо было провести быстро и неожиданно для Запада.

Выслушав сообщение, Ульбрихт никаких эмоций не проявил. Он кивнул головой, просил передать благодарность Хрущеву и тут же начал говорить о том, как мыслит себе осуществление операции. По его словам, быстро закрыть по всему периметру границу с Западным Берлином можно, только используя колючую проволоку. Ее надо найти в нужном количестве, как и столбы, и скрытно доставить в Берлин. Надо продумать систему мер, чтобы прервать связи с Западным Берлином также через метро и городскую электричку. Ульбрихт предусматривал даже такую деталь как необходимость на пограничной станции городской электрички Фридрихштрассе разделить перроны стеклянной стенкой, а выходы из метро в районе Митге просто закрыть.

Заметив на лице у Первухина некоторое удивление столь глубокой своей осведомленностью, Ульбрихт сказал, что не надо недооценивать сложность предстоящей операции. Здесь ни в чем нельзя ошибиться, так как, скорее всего, придется иметь дело с толпами народа, открытыми попытками неповиновения, драками, а может, дело дойдет и до стрельбы. Что же касается выбора времени, то надо действовать в одно из воскресений. Сейчас прекрасная летняя погода, и Берлин будет полупустой. Все активные граждане уедут за город на отдых. Пока они вернутся, дело будет сделано.

Ульбрихт прекрасно понимал, что решающее значение имеет секретность подготовки. Он знал, что его партийный и государственный аппарат сильно засорен западногерманской агентурой и доверять никому особенно не стоит. Поэтому к подготовке акции он решил подключить только министра госбезопасности Мильке, министра внутренних дел Марона, министра обороны Хоффмана и министра транспорта Крамера. Им всем было приказано готовить материалы только лично и писать их от руки, храня в своих сейфах. Составление общего плана взял на себя сам Ульбрихт. Лишь через несколько дней он сообщил, что в роли начальника штаба он решил использовать Э. Хонеккера.

Связь с нами Ульбрихт условился держать через своего охранника Ваглера. Он привозил документы своего шефа к нам в посольство и отдавал их с рук на руки мне. Затем Ваглера сменил полковник госбезопасности Отто, работавший в отделе безопасности ЦК СЕПГ. Документы эти переводились и отправлялись в Москву.

Первые документы было решено даже не отправлять телеграфом, так как опасались, что шифр вдруг может оказаться ненадежным. Первухин писал письма Хрущеву, причем, помню, колебался, направлять ли второй экземпляр А. А. Громыко, зная, что Хрущев недолюбливал своего министра иностранных дел. Но в конце концов он включил Громыко в разметку, решив, что без Громыко дело все равно в Москве не обойдется, а неловкость в отношениях с министром, если его не держать в курсе дела, возникла бы неизбежно.

Секретность секретностью, но для разработки операции по закрытию границы все же требовались исполнители. Времени было в обрез. Не знаю, как выглядело дело по линии КГБ и Министерства обороны, но в МИД и в посольстве особенно в первые дни царил полный ералаш, который разыгрывался среди, очень узкого круга лиц, внезапно получивших задание, о котором они и думать не думали. Не было представлений о конкретных особенностях прохождения границы на местности в самом Берлине и в пригородах, о количестве и характере коммуникаций, которые предстояло перерезать, о последствиях этого шага для жизнеобеспечения столицы ГДР. Со времен кризиса 1948 года Берлин во многих отношениях был уже фактически разделен на две части, но жил-то он по-прежнему как единый город. Из Москвы сыпались запросы, на которые надо было давать ответы, рисующие прямо-таки сюрреалистические картины. Однако механизм был запущен и начал действовать.

В начале августа М. Г. Первухин широко объявил, что пора лететь в отпуск. Сделал он это в порядке маскировки, сбивания с толку противника, если он имел какую-то настораживающую информацию через советскую колонию в Берлине. В самолете по пути в Москву он сказал мне, что в отпуск идти не следует.

Будет встреча руководителей стран Варшавского договора. Надо информировать их и заручиться их согласием. Нельзя допустить, чтобы действия ГДР выглядели как ее собственная затея, это может спровоцировать ФРГ и ее союзников на слишком резкие и необдуманные действия. ГДР надо прикрыть и нам, и всему Варшавскому договору, чтобы всем было ясно, что обратного хода не будет. Но готовы ли к этому наши союзники, еще предстоит прояснить.

Едва я приехал в Москву, как мне позвонили и сказали, что надо быть на следующее утро на аэродроме Внуково. Появилось в печати краткое коммюнике о встрече руководителей стран Варшавского договора, из которого ничего конкретного нельзя было вычитать. Но М. Г. Первухин сказал, что все в порядке. Договоренность есть. Теперь надо очень поторопиться: о предстоящей акции знают все наши союзники, так что вопрос об утечке информации на Запад становится лишь вопросом времени. Мы не очень-то доверяли в то время «водонепроницаемости» наших друзей, особенно польских и венгерских.

Жена Первухина, Амалия Израилевна, тоже оказалась в самолете. Она решила вернуться с мужем в Берлин, несмотря на все его возражения.

Закрытие границы было намечено на ночь 13 августа. Главкомом ГСВГ в то время был сравнительно молодой И. И. Якубовский. Видимо, его сочли недостаточно опытным для такого ответственного дела. В Берлин прислали маршала И. С. Конева. Каких-либо специальных уполномоченных от руководства КГБ я в те дни не видел. А. Коротков, один из опытнейших генералов КГБ с коминтерновским стажем, который возглавлял представительство своего ведомства в Берлине, пользовался, судя по всему, полным доверием Центра.

Если мне не изменяет память, заключительное совместное совещание руководства ГДР и наших представителей прошло за сутки до начала операции. Выступил В. Ульбрихт, обосновавший политическую необходимость этого шага и изложивший общую схему действий. Я должен был переводить Ульбрихта, но плохо запомнил его речь, так как с самого начала допустил «ляп»: он сказал, что до сих пор мы находились в германских делах «in der Defensive», то есть в обороне, а я перевел оборону как «отступление».

Прекрасно говоривший по-русски министр обороны ГДР Хоффман тут же громко запротестовал, мне пришлось извиняться, Ульбрихт с обидой в голосе сказал, что он никогда не отступал, и все собравшиеся воззрились на меня как удавы на кролика. Но потом все пошло своим чередом.

Военную часть операции докладывал начальник штаба ГСВГ генерал Арико. Он сильно нервничал от присутствия такого количества высокого начальства, тем более что говорил о действиях и ННА ГДР и наших войск по единой схеме. Смысл ее был довольно прост. Ночью в Берлин вводились части полиции и ННА ГДР, которые перекрывали границу и начинали быструю установку проволочных заграждений. Особых осложнений при этом не предвиделось, так как город еще спал, а в Западном Берлине, судя по данным разведки, никто ни сном ни духом не ведал о готовящейся акции. Осложнения, как считалось, могли начаться лишь поздним утром, а затем усилиться пополудни.

Тактика действий на этот период намечалась такая. Контроль над улицами берут в свои руки рабочие дружины. Они действуют в первом эшелоне, вступая в непосредственный контакт с недовольным населением и в случае нужды разгоняя опасные скопления. Во втором эшелоне должна была действовать народная полиция ГДР, вмешиваясь только там, где дружинники не справлялись бы с обстановкой своими силами. Армия ГДР была как бы третьим эшелоном, то есть должна была использоваться лишь в крайних случаях, когда иного выхода не было бы. Советские войска, частично подтянутые к Берлину, должны были находиться в готовности № 1, но по возможности никак в происходящее не вмешиваться. Их черед действовать наступал в случае каких-либо акций со стороны гарнизонов трех держав в Западном Берлине, попыток бундесвера перейти границу с ГДР, двинуться по коммуникациям в Западный Берлин и т. п.

Большие надежды возлагались на использование в ходе акции хорошо подготовленных агитаторов — членов СЕПГ. Они должны были идти в толпу и вести дискуссии с гражданами, разъясняя смысл и необходимость закрытия границы. Немец, как известно, всегда не против того, чтобы «немножко подискутировать». Каждый из таких агитаторов образовывал бы вокруг себя группу людей, желающих выяснить с ним отношения как с представителем правящей партии. Тем самым скопления людей как бы дробились на многие отдельные группы и группки, люди удерживались от каких-либо коллективных действий погромного характера, одним словом, толпа как бы связывалась изнутри. Надо сказать, что эта тактика оказалась довольно эффективной, хотя многим агитаторам пришлось несладко.

Днем 12 августа все было готово. Э. Хонеккер заканчивал составление политических заявлений и приказов по войскам и полиции. Их должны были принести к нам в посольство часам к 10 вечера, чтобы мы успели перевести и передать документы в Москву. В тот вечер мне пришлось изрядно попотеть, так как из-за треклятой секретности переводить должен был только один я, а печатать только одна машинистка, причем время тех или иных акций и она не должна была знать: в последний момент я проставлял цифры от руки.

Вечером накануне М. Г. Первухин провел последнюю беседу с В. Ульбрихтом. Он прямо сказал ему, что можно по-разному относиться друг к другу, но сейчас наступает критический момент. Он просит поэтому действовать во всех вопросах только совместно, ничего не скрывать друг от друга. «Это и в ваших собственных интересах, — заметил Первухин, — если что будет не так, нам обоим головы снимут».

Ульбрихт кивнул и сказал, что Первухин может не сомневаться в его полной лояльности. Хитро прищурившись, он сообщил, что собирает у себя на даче всех руководителей партий Национального фронта. «Мы с ними пообедаем, я расскажу им о закрытии границы, почти полностью уверен в том, что они одобрят этот шаг. А главное, я их никуда не выпущу, пока дело не будет сделано. Sicher ist sicher», — закончил он, то есть береженого и бог бережет.

Личный состав посольства был проинформирован о готовящейся акции к вечеру 12 августа. Были образованы группы сотрудников, которые с ночи были разбросаны по различным районам Берлина для наблюдения за обстановкой, настроениями людей, действиями властей ГДР и сената Западного Берлина. Среди них были и уже имевшие в подобных делах опыт.

Аналогичная тактика использовалась посольством и во время событий 1953 года, причем наши сотрудники под видом немцев вместе с забастовщиками ходили на штурм здания ЦК СЕПГ, были при этом биты полицейскими, откатывались вместе с наступавшими назад и «между прочим» успевали передавать информацию о том, как обстоят дела и что собираются делать дальше восставшие.

Приемы этой работы интернациональны. Во всяком случае 19–20 августа 1991 года сотрудники многих посольств в Москве занимались тем же самым, о чем мне потом с увлечением и рассказывали.

Разумеется, мне очень хотелось попасть в состав одной из таких групп, но посол решительно завозражал. Будут, мол, дела поважнее и без помощника он не может оставаться. Увидев мой расстроенный вид, сказал, что, если мне уж так хочется, я могу исполнять 13 августа роль оперативного дежурного по посольству, то есть принимать всю телефонную и иную информацию, поступающую от наших сотрудников из города, обобщать ее и докладывать ему.

Первый звонок поступил около 6 часов утра от А. Слюсаря. Он сообщил, что солдаты вышли на границу с французским сектором и вместе с полицейскими перекрыли ее. Никаких волнений по этому поводу нет. Народ, видимо, еще спит. Скандалят несколько стариков, которые собрались, как всегда, играть со своими друзьями в карты в пивной по ту сторону секторальной границы. Обнаружив, что их туда теперь не пустят, они и вступили в словесную перепалку с полицейскими. С других точек докладывали примерно аналогичные зарисовки. Ульбрихт оказался прав. До обеда все было, в общем, довольно спокойно.

Однако затем улица Унтер-ден-Линден начала заполняться людьми, которые стремились двигаться в направлении Бранденбургских ворот. По улицам носилось много западноберлинских автомашин, водители нещадно давили на клаксоны и что-то кричали. Довольно большая толпа собралась левее Бранденбургских ворот на пустыре в районе бывшей рейхсканцелярии. Я вышел из посольства и пошел по Унтер-ден-Линден на пустырь. Шла яростная дискуссия с функционерами СЕПГ, по улице продвигались группы бойцов рабочих дружин, одна из которых зачем-то волокла за собой старый станковый пулемет «максим».

Толпа нарастала, но вела себя скорее недоуменно-нерешительно, чем агрессивно. Солдаты ННА продолжали ставить столбы и натягивать колючую проволоку. По западноберлинскую сторону границы также собралась толпа, которая кричала, иногда бросала в солдат и полицейских ГДР пустые бутылки и камни, но, в общем, определенной черты в буквальном смысле этого слова не переступала. Западноберлинские полицейские всем своим видом показывали, что столкновения с восточногерманскими полицейскими не будут допускаться.

Судя по поведению западной стороны, там царила полная растерянность. С резкими заявлениями выступил В. Брандт и другие представители сената. Были призывы к союзникам немедленно разрушить проволочные заграждения с помощью танков. Но никакие танки не появились. Три западных коменданта толковали что-то о нарушении четырехстороннего статуса Берлина, Бонн молчал, молчал и Вашингтон.

В этот момент все решалось на улицах столицы ГДР. Ситуация была под контролем ее властей. Усиливавшееся скопление людей на Унтер-ден-Линден было «рассосано» с помощью специальных подразделений народной полиции. Затем, правда, произошел эпизод, сильно переполошивший всех. На электростанции Клингенберг произошел взрыв, подача энергии резко сократилась, так что пришлось остановить работу станций, питавших город питьевой водой.

«Ну, началось, — сказал Первухин, — теперь дело дойдет до драки». Он считал, что это диверсия, которая способна вывести на улицы еще тысячи недовольных людей. Я предложил ему распорядиться, чтобы все наши сотрудники, пока есть еще напор в водопроводной сети, создали запасы воды. Он махнул рукой с таким видом, что, мол, воду можно и нужно набирать, но не в этом сейчас дело. Ульбрихт был тоже очень взволнован и приказал Мильке срочно выслать специальную оперативную группу МГБ на электростанцию, причем действовать самым решительным образом.

Оказалось, однако, что произошел взрыв масляного выключателя высокого напряжения. Такие вещи случаются, признаков злого умысла не было. Вскоре подача энергии возобновилась, а я дал отбой по поводу приказа запасаться водой. Супруга Первухина заметила в этот момент:

«Видишь, как я была права, настояв на возвращении в Берлин. Представляешь, что бы сказали в твой адрес сейчас наши женщины, если бы очутились без воды и электроэнергии в блокированном посольстве. Свою жену спрятал в Москве, а других?..»

Последующая неделя была напряженной. Город бурлил, но забастовок не было. Западная сторона по-прежнему бездействовала. Заявления В. Брандта звучали все более одиноко и бессильно. Отдельные попытки сопротивления — драки с бойцами рабочих дружин, нападения на полицейских быстро пресекались, виновных привлекали тут же к суду, причем приговор выносился весьма скорый, чтобы, так сказать, неповадно было другим.

Ульбрихт, однако, не был спокоен. Он ждал следующего воскресенья. Либо в городе произойдет решающее столкновение, либо люди поедут отдыхать, смирившись со случившимся. И это воскресенье, и следующее прошли сравнительно спокойно, напряженность спадала, и Ульбрихт обретал все большую уверенность.

Наконец, он пригласил к себе Первухина. На беседе, кажется, был и маршал Конев. Ульбрихт констатировал, что острая фаза операции позади. Теперь надо консолидировать положение и заняться укреплением границы. Колючая проволока не может вечно стоять в городе, это раздражает людей, провоцирует все новые попытки прорыва границы. Мы заменим проволоку, сказал Ульбрихт, на бетонную стену и даже оштукатурим ее. Придется несколько сократить в этой связи строительные программы. Но ничего не поделаешь.

Как бы подводя общий итог, Ульбрихт сказал тогда Первухину: «Melden Sie dem Genossen Chruschtschow: Befehl erfüllt, alles in Ordnung» («Доложите товарищу Хрущеву: приказ выполнен, все в порядке»).

В истории ГДР начался с этих дней новый период. Я бы назвал его периодом консолидации. Разумеется, население республики не было в восторге от насильственного разделения живого города на две части. На границе возникали то и дело инциденты, причем имелись убитые и раненые. Однако в сознании основной массы людей ГДР в тот момент утвердилась какая-то определенность, сменившая прежнюю неуверенность в завтрашнем дне, когда никто не знал, быть или не быть ГДР, бежать на Запад или оставаться дома. Стало ясно, что жить надо в ГДР, а следовательно, постараться сделать эту свою жизнь возможно более комфортной, стабильной, зажиточной. Если суждено жить при социализме, то немецкий социализм должен быть лучше, чем у других. Трудолюбивый, талантливый и высокоорганизованный немецкий народ действовал в сложившейся объективной ситуации в соответствии с чертами, присущими его национальному характеру. И, надо сказать, он быстро и во многом преуспел. Из Золушки социалистического лагеря ГДР быстро становилась его витриной, в ГДР начал расти свой патриотизм и государственная гордость.

В последующие годы немало писалось, будто Запад в те дни крупно «оконфузился». Не думаю, что его реакция объяснялась только внезапностью, нерешительностью, растерянностью. Вмешаться можно было лишь вооруженной силой, то есть идти на риск военного конфликта. Учитывая наше превосходство в обычных вооруженных силах, безнадежное с военной точки зрения положение Западного Берлина, исход такого конфликта было нетрудно предвидеть. Использовать же ядерное оружие вряд ли кто-либо был готов на Западе: «Умереть за Германию? — спрашивали тогда некоторые газеты. — Конечно, нет».

Вместе с тем Запад явно рассчитывал, что, решив главную для него проблему спасения ГДР, Хрущев спустит на тормозах и свою идею превращения Западного Берлина в вольный город, и заключение германского мирного договора. Назревавший в Европе опасный кризис тем самым получил свое разрешение. Борьба по германскому вопросу вновь переходила в затяжную фазу, причем Запад не поступался никакими своими позициями ни в вопросе о присутствии в Западном Берлине, ни в германских делах в целом. Отнюдь не случайными были последующие заявления президента Кеннеди, что ответственность Запада кончается у границы с Восточным Берлином.

Пропагандистски же Запад получил в лице стены, которую Ульбрихт окрестил «антифашистским защитным валом», долгоиграющий козырь и против ГДР, и против Советского Союза. Этот козырь использовался в последующие годы, что называется, на полную катушку. Как-никак, а удерживать немецких строителей социализма в ГДР оказалось возможным только путем закрытия границы. Но существование ГДР было продлено еще на 30 лет, кризис в Европе пошел на убыль. Многое из того, что затем совершилось в Европе — и Московский договор, и начало хельсинкского процесса, — уходит своими корнями в состоявшееся 13 августа 1961 года повторное размежевание сфер влияния в Европе после 1945 года, признание обеими сторонами необходимости соблюдать статус-кво и решать на этой основе вопросы дальнейшего сосуществования своих стран и народов.

Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. После закрытия границы обстановка в Берлине была еще долго очень острой. Сенат Западного Берлина в первое время сделал ставку на обострение напряженности, каждодневно демонстрировал неприемлемость для берлинцев разделения города с тем, чтобы, как выражался тогдашний бургомистр Западного Берлина от ХДС Ф. Амрен, четыре державы убедились в необходимости убрать стену «в интересах своей собственной безопасности». Иными словами, четыре державы были предупреждены, что немецкая сторона не остановится даже перед крупными инцидентами у «стены позора», а может быть, и хотела бы их возникновения в расчете столкнуть Советский Союз с США, Англией и Францией и добиться в конце концов пересмотра созданного властями ГДР положения.

Возбуждаемое этими призывами население западных секторов города бурно реагировало на каждую попытку прорыва границы гражданами ГДР. А таких попыток хватало. Западноберлинская полиция получила глупый приказ «оказывать огневую поддержку» тем восточным немцам, которые пытались бежать из ГДР, то есть открывала прицельный огонь по пограничникам ГДР всякий раз, когда начинался какой-либо инцидент. В результате нам приходилось буквально держать за руки военачальников ГДР, которые хотели отвечать огнем на огонь, тем более что несколько пограничников ГДР были убиты. Страдали при этом и сами перебежчики, если оказывались ранеными. Их не выносили и не подбирали — никто не хотел попадать под возможный огонь западноберлинских полицейских. Весьма характерным для этой ситуации был случай с Петером Фехтером в августе 1962 года, о котором речь будет ниже. Истекая кровью, он пролежал несколько часов на ничейной земле при стечении народа и занявших огневые позиции полицейских и в конце концов погиб.

В западноберлинской печати бушевали страсти. Нашим работникам было небезопасно появляться в Западном Берлине. Восточногерманские номера на машинах выдавали их, на улицах начинался свист, улюлюканье, крики: «Восточные свиньи, убирайтесь!» Такая ситуация заставляла и нас огрызаться. На одном из приемов в Западном Берлине наш второй секретарь В. Н. Белецкий (будущий посол в Нидерландах, а затем один из первых советских успешных предпринимателей в годы перестройки) был зажат в угол группой агрессивно настроенных журналистов во главе с редактором газеты «Курир» Райссом. Разговор, как заведено, шел о стене, становился все более острым и в конце концов свелся к требованию немедленно снять стену и предоставить немецкому народу право на самоопределение, как всем другим народам.

Взбешенный натиском Белецкий ответил ставшей впоследствии крылатой фразой: «Немцы сожгли свое право на самоопределение в печах Майданека и Треблинки». На следующий день вой в западноберлинской прессе стоял оглушительный. Белецкий получил прозвище «бульдозер», но тем не менее продолжал после этого ряд лет успешно работать в Западном Берлине, причем его принимали на высоком уровне и в сенате, и в союзнических администрациях. Среди поколения немцев, живших в те годы, было сильно чувство огромной неискупленной вины перед нашим народом за преступления, совершенные фашистской Германией. Это чувство заставляло немцев прощать нашим людям многое и в то же время постоянно, несмотря на самые острые ситуации, с готовностью откликаться на все шаги с нашей стороны, сулившие хотя бы в конце пути примирение и взаимопонимание наших народов.

Обстановка продолжала накаляться. В годовщину 13 августа у стены начались с западноберлинской стороны демонстрации. Затем в один из дней произошел инцидент с Петером Фехтером. Толпа у КПП «Чекпойнт Чарли» требовала вмешательства союзников. По городу начались демонстрации, которые в ряде мест стали принимать антисоюзнический характер. Произошли нападения на машины американской военной полиции. В общем, В. Брандт, обращавшийся к демонстрантам с речами и пытавшийся урезонивать их, оказался в тяжелом положении. Стену он убрать не мог, а союзники делать этого и не собирались, вновь и вновь поясняя, что их ответственность кончается у границы с восточным сектором Берлина. У сената был выбор: либо разогнать демонстрации западноберлинцев силами своей полиции, либо же пойти на то, что это сделают сами оккупационные власти трех держав. В последнем случае политический ущерб для отношений немцев с союзниками был бы огромный. Сенат подавил демонстрации собственными силами.

Это был переломный момент в развитии ситуации в Западном Берлине, в развитии германских дел и в мышлении самого В. Брандта. Стало очевидно, что политика прямой конфронтации с Востоком зашла в тупик. Она ничего не давала немцам ни на Западе, ни на Востоке. Нужен был новый взгляд на вещи, новый подход к отношениям с ГДР и Советским Союзом. Думаю, именно тогда в головах В. Брандта и его ближайших сподвижников, прежде всего руководителя пресс-службы сената Э. Бара, совершился поворот к новой восточной политике. Начиналась новая эпоха в истории Европы. Концепция Аденауэра и ее основные атрибуты, вроде доктрины Хальштейна, явно исчерпали себя.

В 1963 году, выступая в евангелической академии Тутцинга (Бавария) Э. Бар изложил свою программу действий на ближайший исторический период. Эту программу он, конечно, согласовал с В. Брандтом, но авторство идеи, бесспорно, принадлежит Бару, которому было суждено сыграть огромную роль во всем последующем развитии событий.

Смысл его плана состоял в том, чтобы перейти от политики конфронтации к политике все более широкого сотрудничества с социалистическими странами. В результате такого сотрудничества и все более расширяющегося общения населения с обеих сторон в странах соцлагеря должны были со временем возникнуть такие материальные и духовные запросы населения, которые правящие там режимы в силу своего характера не смогут удовлетворять. Это будет создавать, считал Бар, все более нарастающее внутреннее давление на правящие коммунистические партии. Конечная цель, по Бару, — заставить правящие коммунистические партии своими собственными руками начать демонтаж своих режимов. С помощью военной силы вопрос ликвидации социализма в Восточной Европе не поддавался решению. Его следовало решать с помощью баровской политики «поворота путем сближения». Она, кстати, гениально корреспондировала с нашими призывами к мирному сосуществованию и мирному соревнованию с Западом. Бар как бы шел нам навстречу с распростертыми объятиями.

Надо сегодня признать, что он далеко смотрел. Опасность его замыслов тогда мало кто понял. Что за чушь, говорили у нас, КПСС будет сама демонтировать свою власть? Да не будет этого никогда в жизни. К тому же замыслы Бара в штыки встретили тогда ХДС и все окружение Аденауэра.

Но Бар мыслил точно. И главным объектом этой стратегии вскоре стали ГДР и СССР. Почему СССР? Да потому, что, по словам Брандта, ключ к воссоединению всегда лежал не у китайской стены, а в Москве.

Работая помощником М. Г. Первухина, я попросил его согласия одновременно подключиться к деятельности одной из оперативных групп посольства, иметь, так сказать, свой собственный «участок». Он дал на это согласие, так что я смог с начала 1961 года заняться изучением западноберлинской экономики, а затем и внутриполитического положения в городе. Постепенно стал «обрастать» и соответствующими связями и знакомыми.

Поскольку в то время у нас все только и занимались идеей вольного города, работа западноберлинской группы посольства была сильно окрашена этим политически неисполнимым тезисом. Чем больше мы кричали о вольном городе, тем громче кричало правительство ФРГ и сенат, что Берлин является землей ФРГ. Чем больше мы старались установить с Западным Берлином связи напрямую, то есть минуя ФРГ, тем изощреннее работали в Бонне над тем, как не допустить этого либо же подчинить любой самый безобидный контакт с Западным Берлином юрисдикции ФРГ. Эта возня продолжалась вплоть до самого объединения Германии, причем большая часть крупных западногерманских дипломатов выросла именно на этом занятии, пройдя несколько лет службы в реферате по германскому и берлинскому вопросам. Постепенно эта борьба принимала все более крючкотворские, понятные лишь специалистам формы. Но поначалу происходили вещи, о которых сейчас можно рассказывать, скорее, как о курьезах германской дипломатической жизни.

Уже в 1962 году, несмотря на очень враждебное к нам отношение основной массы западноберлинцев, удалось наладить контакт с западноберлинской земельной организацией Либерального союза студентов Германии.

После долгих переговоров либералы пригласили в Западный Берлин делегацию наших студентов, затем последовал ответный визит западноберлинских студентов в Москву. Каждая из сторон пыталась изображать происшедшее как доказательство победы своей точки зрения. Наша «Комсомольская правда» радовалась прямому (без Бонна) контакту с «прогрессивными студентами» из Западного Берлина, а «прогрессивные студенты» доказывали на пресс-конференциях у себя дома, что ездили в Москву лишь как одна из земельных организаций федерального союза. К спору было привлечено внимание высших политических инстанций, причем никто не думал, что студенческие и прочие контакты могут быть полезны сами по себе, а в политическом смысле ничего в положении Западного Берлина изменить просто не могут.

После отъезда М. Г. Первухина в Москву в декабре 1962 года я окончательно перешел на работу в западноберлинскую группу. К тому времени я был уже 3-м секретарем и выступал в амплуа культур-атташе по Западному Берлину. В театре, гастролях артистов и прочих «хитростях» этой работы я смыслил не очень много. Западноберлинские импресарио быстро утешили меня, сказав, что отнюдь не все они сами очень уж разбираются в культуре. Тут надо больше знать рынок, ориентироваться на надежных партнеров и держать слово. Тогда дело пойдет.

Я условился с концертной дирекцией Ребер о выступлении в Западном Берлине С. Т. Рихтера. Была назначена дата концерта, снят зал, доставлен рояль. За несколько дней до концерта сенат запретил, однако, его проведение, усмотрев в концерте коварную политическую интригу. Реакция музыкальной общественности была настолько неблагоприятной для сената, что следующая моя акция удалась. В Западный Берлин приехал М. Л. Ростропович. Ему не разрешили жить в Западном Берлине, так как он не имел западногерманской визы, но с концертами выступил, причем с большим успехом.

Затем сенат, однако, сорвал договоренности о съемках в западноберлинских ателье телевизионного фильма-балета «Лебединое озеро», причем сделано это было уже после приезда коллектива ленинградского балета в Берлин. Опять выдвинули условие — съемки должны вестись не той фирмой, с которой был подписан контракт, и не в Западном Берлине. Новому послу в ГДР П. А. Абрасимову пришлось в пожарном порядке договариваться о гастролях балета в ГДР — не отправлять же его назад домой.

Но самая, пожалуй, гротескная ситуация возникла в связи с приглашением наших конников принять участие в бегах на западноберлинском ипподроме. Приглашающая сторона, несмотря на все увещевания сената, не шла на отказ от договоренности с нашими спортсменами. И в конце концов наши лошади были водворены в западноберлинские конюшни. Правда, ни жокеям, ни конюхам сенат жить в Западном Берлине опять не разрешил, требуя получения западногерманской визы. Но о какой западногерманской визе могла идти речь, коль скоро в Западном Берлине сохранялся оккупационный режим, постановления западноберлинской конституции о вхождении города в состав ФРГ в качестве «земли» были приостановлены специальным решением союзников, а наши жокеи и конюхи были гражданами одной из четырех держав-победительниц? «Лошадиный вопрос» приобретал острую политическую окраску. Шел ноябрь 1963 года.

Не пустить наших наездников в Западный Берлин для участия в соревнованиях западноберлинские власти не могли. Требовать выдачи виз для лошадей было бы смешно. Но сорвать соревнования им, видимо, очень хотелось. И вот нам сообщили, что при лошадях ночью в Западном Берлине не имеют права находиться ни конюх, ни кто-либо из членов команды. Союзнические власти, мол, не потерпят пребывания ночью в конюшне никого из команды, так как это равносильно проживанию в отеле. Наши спортсмены дрогнули. Они боялись, что лошадям как минимум дадут перед соревнованием слабительное, чтобы они проиграли заезды, а то и покалечат животных.

Решение было принято неординарное. Конюха мы демонстративно вывезли в Восточный Берлин к 12 часам ночи, а я остался в машине на ипподроме сторожить лошадей. Ко мне подходили немецкие конюхи, кляли сенат и начальство, божились, что не позволят сделать с нашими лошадьми ничего плохого. Было видно, что эти люди по-настоящему любят животных и им можно доверять. Но меня оставили дежурить, и поручение есть поручение.

Было полнолуние, ярко светила луна, по кучам навоза лазили многочисленные кошки. Я слушал радио, скучал и ждал возвращения В. А. Коптельцева, который повез в Восточный Берлин конюха с его старомодным сундуком. Через некоторое время тьму ночи прорезал свет сигнальных фар. Появились три машины американской военной полиции. На переднем сиденье головной восседал толстый майор с сигарой в зубах. Звали его, как помню, Пайонесса и знаменит он был в американском гарнизоне как крутой малый, «пожиратель коммунистов». Американские полицейские направились к моей машине, и Пайонесса потребовал предъявить документы. Я показал ему свой диппаспорт.

— Что вы здесь делаете? — строго вопросил Пайонесса.

— Дышу свежим воздухом, — ответил я. Некоторые из сопровождавших майора полицейских прыснули со смеху, что взорвало Пайонессу.

— Вы здесь не имеете права находиться! — заорал он.

— Я сотрудник посла СССР, который сохраняет за собой некоторые функции верховного комиссара в Германии, так что могу находиться там, где считаю нужным.

— Немедленно откройте конюшню, чтобы я мог ее осмотреть, — потребовал майор.

— Там ничего нет, кроме лошадей. — ответил я. — А кроме того, я ее не закрывал и открывать не умею. Хотите, так открывайте сами.

Взбешенный Пайонесса ворвался в конюшню и зачем-то полез с зажженным электрическим фонарем под брюхо лошадям. Они захрапели и начали взбрыкивать.

— Майор, если она вас лягнет, вы сами будете виноваты, — заметил я. — Чего вам надо?

Пайонесса молча повернулся на каблуках и, не попрощавшись, вышел. В этот момент и появился Коптельцев, который, по-моему, не только успел отвезти конюха, но и выпить с ним по рюмке «за удачу дела». Во всяком случае он был в прекрасном настроении и, выйдя из машины, приветствовал американцев возгласом: «Хэлло, бойз!» — а затем спросил, не поймали ли они конюха.

Бормоча ругательства, Пайонесса захлопнул дверь машины, и вся кавалькада удалилась. До утра все было спокойно.

Но предстояла следующая ночь. Оставаться наедине с нарядом американской военной полиции мне больше не хотелось. Поехали поэтому втроем — Белецкий, Коптельцев и я. Решили в машинах больше не сидеть. Все же холодно. Устроились в конюшне, прихватив с собой кое-какой провиант.

Часа в два ночи американская полиция появилась опять. На этот раз команду возглавлял капитан, представлявший полную противоположность Пайонессе. Он был вежлив, сдержан, даже не отказался выпить с нами по рюмке. Мы поговорили о том о сем и расстались.

Но часа через два капитан появился опять. Он сообщил, что американское командование не считает возможным наше пребывание на ипподроме в ночное время, и попросил нас уехать. Мы ответили, что сами принять такое решение не можем и должны доложить послу. Мы это, кстати, и сделали, связавшись с посольством по телефону через английский военный коммутатор. Тогда между посольством и английским штабом действовал ручной телефон.

Разбуженный П. А. Абрасимов сначала не очень понимал, чего мы от него хотим. Была глубокая ночь, звонка от нас он не ждал, даже был рассержен. Но решение принял быстро: не уходить и американцам не подчиняться.

Но просто сказать американскому капитану, что мы никуда не уйдем, значило пойти на риск столкновения. С капитаном были не только ребята из военной полиции, но и какие-то мрачные личности в штатском. А по тем временам попасть в полицию было равносильно тому, что подвергнуться попытке вербовки. Виноват — не виноват, за это могли уволить со службы.

Мы решили действовать дипломатично, то есть создать ситуацию, при которой и капитан бы не саботировал приказ своего начальства, и мы не отступили бы. Я сказал капитану, поскольку был единственным из троих, кто говорил по-английски, что мы созвонились с послом и он приказал нам оставаться. Наверняка капитану отдал приказ кто-то из начальников американской военной полиции, не посоветовавшись с комендантом американского сектора. Если, конечно, капитан будет настаивать, то мы уйдем, но в этом случае в столице ГДР будут тут же задержаны и выдворены находящиеся там американские патрули или дипломаты. Будет, таким образом, политический скандал. Мы его не хотим. Поэтому просим капитана доложить обо всем самому коменданту американского сектора, чтобы он подтвердил или отменил решение своих полицейских начальников.

Капитан, конечно, согласился. Было ясно, что никакой капитан не будет будить своего генерала в четыре часа ночи. Капитан не вернулся, а мы благополучно доставили утром в конюшню нашего конюха.

Нет нужды говорить, что все происходившее на ипподроме чрезвычайно развлекало в эти дни западноберлинские газеты. Живейшим образом «сопереживало» и наше начальство. Впоследствии П. А. Абрасимов любил вспоминать этот эпизод.

Как бы там ни было, но наши конники в ноябре 1963 года выиграли бега на Мариендорфском ипподроме в Западном Берлине.

В конце концов союзнические власти пришли к справедливому выводу, что все эти игры с запретами концертов Рихтера, отменами выступлений балета и войной против конюхов на конюшнях просто глупы. В этом направлении действовал также и сенат. В результате появилось распоряжение союзнической комендатуры, в соответствии с которым советским гражданам разрешалось въезжать и Западный Берлин и проживать там без виз, если речь шла о мероприятиях экономического, культурного, религиозного и иного характера.

Определяющим при принятии этого решения была линия сената на то, чтобы найти пути обеспечения жизнеспособности Западного Берлина. Раньше он был как бы носком сапога, вставленным в приоткрытую дверь ГДР, и в этом видел главный смысл своего существования. Теперь эта дверь захлопнулась. Западный Берлин стал аппендиксом ФРГ, поддержание которого в жизнеспособном виде становилось все более трудным делом. Население города после возведения стены стало сокращаться, потребовались дополнительные финансовые впрыскивания в экономику города, система специальных мер по поддержанию его привлекательности как культурного и научного центра. Пошел разговор о превращении Западного Берлина в некий мост для поддержания контактов между Западом и Востоком. Одним словом, контакты с Советским Союзом оказались нужны самим западноберлинским властям, правда, «без ущерба для юридической позиции по берлинскому и германскому вопросу».

Так родилась идея проведения западноберлинских международных фестивалей искусств. Ее горячим проводником был В. Брандт. На пост генерального директора фестивалей назначили видного русского эмигранта Николая Дмитриевича Набокова. Мы с ним вскоре познакомились, затем постепенно, несмотря на разницу в возрасте, даже сдружились и в течение нескольких лет поддерживали контакт друг с другом и после моего отъезда в Москву.

Набоков был из семьи известного русского кадета, убитого в Берлине в 20-е годы. По матери он был из Фальц-Фейнов, владевших Асканией Нова. На Запад он эмигрировал вместе с остатками армии Врангеля, когда ему было 14–15 лет. Знавал видных представителей русской эмиграции тех лет, был композитором, хотя и не очень известным. Со своим родственником писателем Владимиром Набоковым тесных отношений не поддерживал, имея, как он говорил, расхождения с ним на идейной почве. Владимир Набоков полагал, что Россия и русская история в 1918 году кончились, и ничего больше знать о своей стране не хотел. Николай же Дмитриевич считал, что не может Россия кончиться, что обстановка в стране по сравнению с прошлыми годами заметно улучшилась и будет эволюционизировать дальше. В этом смысле ему нравился Хрущев, не побоявшийся развенчать Сталина.

Н. Д. Набоков имел за плечами сложную и бурную жизнь. Он был много раз женат, весьма не чужд всем удовольствиям жизни, знаком со многими сильными мира сего. Приобретя в 30-е годы американское гражданство, участвовал в работе американской разведки против власовцев, затем основывал передачи «Голоса Америки» на русском языке, был генеральным секретарем антикоммунистического «Конгресса за свободу культуры» и не скрывал, что эта организация финансировалась ЦРУ. Когда об этом, однако, стало известно в печати, Набоков ушел с этого поста, так как считал свое дальнейшее пребывание на этом подмоченном месте неприличным. Занятия музыкой, как он признавался сам, особых доходов ему никогда не приносили. Поэтому в последние годы специализировался на организации крупных международных фестивалей, используя свои старые связи со многими видными музыкантами.

Такое место и предложил ему В. Брандт, предоставив в его распоряжение большой особняк, автомашину, аппарат сотрудников и возмещение расходов, связанных с его директорской деятельностью. Зарплату, если верить Н. Д. Набокову, он не получал, но и на отсутствие средств никогда не жаловался. Он говорил, что помогает Брандту «по дружбе». Аденауэровский Бонн он не любил, всякий раз попадая в этот город, чувствовал себя как бы среди жирных и самодовольных карпов, которые становятся, однако, очень злыми и агрессивными, если кто-то пытается нарушить их привычную жизнь какими-либо нововведениями. Он делал ставку на скорую смену лиц в Бонне и не скрывал, что видит в Брандте фигуру, которая приведет в движение германскую политику и откроет путь к выходу Европы из паралича послевоенной конфронтации. Вероятно, Набоков повторял то, что слышал в то время от американских политиков из окружения Кеннеди. Во всяком случае попусту он не болтал. П. А. Абрасимов охотно принимал его и разговаривал с ним.

С приходом Н. Д. Набокова наши культурные контакты с Западным Берлином встали на надежные рельсы. Он приглашал на фестивали наших исполнителей, помогал осуществлению обменов и вне рамок фестиваля. Глубоко русский человек, он испытывал гордость, когда оркестр берлинской филармонии играл музыку Чайковского или Мусоргского. Толкая меня в бок, шептал: «А ведь эту красоту наши, русские, написали!» Когда Ростроповича встречала овациями публика, чувствовал себя примерно так, как будто аплодируют и ему. Не раз он повторял, что величайшая вина большевиков перед страной состояла в том, что после 1917 года на Запад ушел цвет русской интеллигенции. Помните, говорил он мне, что все самое прекрасное в культурной жизни Запада 20-х и 30-х годов сделали наши люди. У них-то ведь у самих и талантов раньше таких столько не было, а мы им все «за так» отдали — и Дягилева, и Шаляпина, и Баланчина. Один Прокофьев вернулся, а других потеряли безвозвратно.

Немцы чувствовали эту приверженность Набокова русской культуре. По городу ходило много слухов, что Набоков попал «в сети советской мафии», что ему надо дать крепкого заместителя, который бы приглядывал за политическим направлением берлинских фестивалей и особенно расходованием сенатских денег. Отношения Набокова с городскими властями становились все более натянутыми. Но он не обращал на это особого внимания, считая, что, пока в Западном Берлине правит Брандт, его не тронут, а уйдет Брандт, так и ему все равно надо будет тоже уйти. Так, кстати, в конце концов и получилось.

Через Набокова я получил возможность заглянуть в дотоле неизвестный мне мир русской эмиграции. Эмиграции старой, довоенной. Послевоенной нашей эмиграции ярый антикоммунист Николай Набоков, как, впрочем, и большинство его сотоварищей по послереволюционной судьбе, не любил. Это были люди либо запятнавшие себя сотрудничеством с нацистами, либо личности с сомнительным прошлым, так что старая русская эмиграция относилась к ним свысока и даже с некоторой брезгливостью. Во всяком случае такое положение было довольно характерным для середины 60-х годов. Меняться в позитивную сторону оно стало значительно позже, причем процесс этот шел весьма постепенно.

Набоков познакомил меня однажды с И. Стравинским. Мы должны были вместе обедать в каком-то ресторане и появились с Набоковым там в момент очередного выяснения отношений между женой Стравинского Верой и его американским личным секретарем. Как я понял, уже тогда шли трения вокруг вопроса, кто должен управлять архивом композитора. Наш приход прекратил «семейный» спор, переключив внимание на живого советского культур-атташе. Для всех русских за столом, а был еще и известный пианист Никита Магалофф, как мне показалось, было не только занятно порасспросить, что делается в Москве, но и просто послушать живую современную русскую речь. Их русский язык носил на себе отпечаток длительного пребывания в эмиграции. Они собирались «взять авион» и лететь завтра в Париж, на разные лады повторяли и смаковали сказанное мною слово «самолет», живо обсуждали, откуда в русском языке взялось слово «светофор». И. Стравинский, опершись на свою палочку, все повторял, что считает своим долгом играть перед русской публикой, хотя ему уже трудно стоять за дирижерским пюпитром. В заключение обеда он подарил мне свою биографию, написанную Н. Д. Набоковым, с трогательным посвящением.