Время и случай

Развязку проблемы морской пехоты, заявил М. А. Моисеев, можно найти в рамках тех уровней, которые отведены для СССР договоренностями в Вене. Там, где есть превышение «потолков», наши эксперты готовы найти взаимоприемлемые решения. Открываются тем самым хорошие перспективы для встречи президентов СССР и США, а также для ратификации. Моисеев заявил, что с 17.30 мы готовы приступить к выработке компромисса с Бартоломью.

Дж. Буш приветствовал эти высказывания. Он заявил, что не стремится к тому, чтобы получать уступки от М. С. Горбачева, которого он высоко ценит и уважает. Успех нужен обеим сторонам. Сейчас можно считать, что стороны в принципе договорились. Но он просит все же понять, что очень трудно, имея под договором подпись М. С. Горбачева, получить меньше, чем записано в договоре. Главное, обеспечить ратификацию договора таким, как он есть, или с небольшими дополнительными документами. В данном случае вопрос не в 120 танках, а в том, можно ли доверять советской подписи под договором. При согласовании деталей американская сторона постарается проявить гибкость, но важно, чтобы и в конгрессе, и среди союзников США никто не мог сказать после этого, что подписали соглашение, а потом оказалось, что в нем что-то не так. Надо показать, что подписи Буша и Горбачева что-то все же значат.

Президент подчеркнул, что он готов помочь Советскому Союзу в критический час его истории. Он уже достаточно далеко «высунул голову». Есть люди, которые против этого. Нужно ясное доказательство, что можно идти на американо-советский саммит. Если будет сейчас договоренность между американской и советской стороной, то ее поддержат и другие участники договора.

Затем с 17.30 опять начались переговоры с Бартоломью, которые продолжились с утра 23 мая. М. А. Моисеев дал согласие, чтобы вооружения и морской пехоты вошли в общие и региональные потолки по венским договоренностям. При этом он, однако, стремился сохранить в частях морской пехоты необходимое количество боевых бронированных машин (ББМ). В этих целях надо было бы хоть и ненамного, но все же превысить уровни вооружений на флангах, установленные для боевых частей. Бартоломью на это не соглашался, настаивая на строгом соблюдении уровней. В конце концов американцы выдвинули идею решить вопрос за счет такого переоборудования ББМ, которое позволило бы вывести их из зачета и тем самым решить вопрос без формального нарушения договора. Это был выход из положения.

30 мая А. А. Бессмертных вылетал в Лиссабон для встречи в Дж. Бейкером в связи с «благословлением» договоренности по Анголе. Там вопрос о наших вооружениях в бригадах береговой обороны, морской пехоте и ракетных войсках стратегического назначения был утрясен окончательно на базе специального письма М. А. Моисеева, которое до того было выработано путем напряженных переговоров нашего посла по особым поручениям О. А. Гриневского и главы американской делегации на венских переговорах будущего директора ЦРУ посла Вулси.

19—20 июня проходила встреча министров иностранных дел стран СБСЕ в Берлине. Пожалуй, главным событием этой встречи стало принятие документа о чрезвычайных ситуациях. Впервые был создан механизм, позволяющий любому государству — члену СБСЕ прийти к заключению, что в другом государстве — участнике хельсинкского процесса возникла чрезвычайная ситуация. В этом случае к этому государству можно обратиться за разъяснениями, и если ответ его будет признан неудовлетворительным, то с помощью голосов еще 12 государств созвать заседание так называемых «старших должностных лиц» (то есть «высокопоставленных чиновников МИД») и рассмотреть на нем положение. Решений, правда, принять без согласия затронутого государства нельзя, так как продолжает действовать правило консенсуса. Но, конечно, созыв совещания для затронутого государства означал бы многое. В тот конкретный момент имелась в виду Югославия, но надо было думать и о том, что такое решение может быть применено в случае обострении внутренней обстановки и в Советском Союзе. По настоянию нашего министра в документе о чрезвычайных ситуациях поэтому был специально выделен принцип невмешательства во внутренние дела. Правда, по большому счету на согласованный механизм действий в случае чрезвычайной ситуации это влияло мало.

Было принято также заявление по Югославии. В общем, оно исходило из принципа сохранения территориальной целостности СФРЮ, хотя несло в себе многие моменты, позволявшие в случае нужды модифицировать эту позицию. Вызывало некоторое недоумение, что югославские представители не особенно возражали против этих слабых мест и дали согласие на принятие документа.

В кулуарах конференции вела активную работу делегация Словении во главе с министром иностранных дел Рупелом. Она агитировала за признание независимости Словении и установление с ней дипломатических отношений. Рупел, которого я встретил в один из дней конференции в рейхстаге, был доволен своими переговорами и настроен оптимистично. Ходил слух, что он был хорошо принят делегациями Австрии и Венгрии. Югославы намекали, что благосклонно к словенским надеждам относятся и немцы.

На заключительном заседании встречи министра не было. Он беседовал в кулуарах со своими коллегами и появился лишь в самом конце. Так что согласие на принятие документа по чрезвычайным ситуациям пришлось давать мне. Мне же пришлось отвечать на выступления скандинавских министров и Поддержавших их представителей других западноевропейских стран по поводу признания независимости прибалтийских государств, которые, как и в Париже, на заседание допущены не были и находились на трибуне для зрителей и печати. Одни в нашей делегации сочли, что ответ был слишком мягкий, другие — что слишком жесткий. Я же сказал, что это наш внутренний вопрос, который будет решаться в соответствии с конституционными порядками СССР.

После конференции, наконец, осуществился давнишний план о выступлении Г.-Д. Геншера и министра иностранных дел СССР перед одним из наших гарнизонов. Правда, он сильно трансформировался. Сначала выступление намечалось провести в нашей бригаде в Берлине-Карлхорсте. Там было подходящее для этого случая здание нашего клуба. Затем был поставлен с немецкой стороны вопрос об участии солдат бундесвера. После нашего согласия было выдвинуто предложение перенести все мероприятие в Потсдам, провести его как совместное в немецком помещении и под эгидой премьер-министра земли Бранденбург Штольпе.

Памятуя о высказывании Г. Гейне, что в Германии ничто не делается просто так и все детали имеют свой смысл, я мог бы предложить версию для объяснения каждого поворота в немецкой позиции. Но я также хорошо знал, что все эти версии по долгу службы будут отрицаться нашими немецкими коллегами. Да и какой смысл был копаться в этих деталях, учитывая «новый характер» наших отношений.

Мероприятие прошло, в общем, успешно. Речи министров были искренни и неординарны. Все это происходило накануне 50-летия нападения Германии на Советский Союз. Встреча в смешанном составе наших и немецких военных под одной крышей, призывы A. А. Бессмертных и Г.-Д. Геншера к новым советско-германским отношениям звучали в этой обстановке, и весомо и символично.

По-новому была отмечена эта дата и в день самого юбилея. В Москве посол ФРГ К. Блех возложил венок к могиле Неизвестного солдата, а наш шеф государственного протокола В. И. Чернышев впервые возложил с посольством ФРГ цветы на кладбище немецких военнопленных под Москвой. Наш посол в Германии B. П. Терехов вместе с президентом Вайцзеккером возложил венки на военном кладбище в Потсдаме. В эти дни в Москве и Потсдаме состоялись «Концерты памяти», патронат над которыми взяли М. С. Горбачев и Р. фон Вайцзеккер.

Мы все же начинали шаг за шагом движение к примирению наших народов даже в тех областях, которые раньше были эмоциональными табу, особенно для советских людей. Демократизация и гласность помогали преодолению прошлого и облегчали движение вперед. Вещи, которые давно стали сами собой разумеющимися в германо-французских, германо-американских и германо-английских отношениях, стали возможными и у нас.

1 июля в Праге состоялась последняя встреча ПКК Варшавского договора. Президент СССР на эту встречу не поехал. Нас представляли тогдашний вице-президент Г. И. Янаев и А. А. Бессмертных. Рассказывать об этой встрече, пожалуй, особенно нечего. Ее итоговые документы были, как заведено, подготовлены и согласованы. Произносимые же речи заранее были осуждены на то, чтобы не привлекать особого, интереса. Варшавский договор умирал, не оставив себе наследника. Было ясно, что разговор в таком составе, как в этот последний раз в Праге, вряд ли сможет быть продолжен. Договоренности о каком-то консультативном механизме восточноевропейских стран не предусматривалось. Не все ли равно в этих условиях, кто и что скажет на похоронах?

Тусклое впечатление производила и заключительная пресс-конференция глав делегаций. Выступления были, скорее, провинциального толка. Всех озадачил, однако, президент Л. Валенса. Внезапно он заявил, что вот, мол, все радостно распускают существовавшие в Восточной Европе коллективные структуры сотрудничества. Но при этом не знают, что из этого получится, каковы будут последствия для стран-участниц и для Европы.

Зал встрепенулся, так как забота по поводу возможной дестабилизации обстановки в Восточной Европе была на уме у многих. Но говорить о ней никто не решался. Повод был неподходящий. В Праге праздновали освобождение от Варшавского договора как символа зависимости его малых членов от Советского Союза. Душок этого пропитывал все проходившие там мероприятия. Нам оставалось делать вид, что мы его не чувствуем или Сами чрезвычайно рады, что в союзе с нами больше никто состоять не будет.

В Прагу я прилетел рейсовым самолетом за полдня до прибытия основной делегации с тем, чтобы вместе с другими заместителями министров в случае нужды досогласовать проекты документов ПКК. Такого согласования не потребовалось, но улетать из Праги я должен был тоже рейсовым самолетом на утро следующего дня после завершения совещания и отлета самолета с вице-президентом. По предложению чехословацких коллег, во второй половине дня мы должны были еще раз поговорить о формулировках проекта нового советско-чехословацкого политического договора.

К тому моменту стало ясно, что повторить формулировки советско-румынского договора не удастся. Наши венгерские и чехословацкие партнеры слишком заангажировались в публичных заявлениях, отвергая статьи о неучастий во враждебных друг другу союзах. Но они понимали, что мы не захотим просто сбросить эти формулировки, — Это поставило бы в сложное положение румын. Не до конца определилась к тому времени еще и позиция болгар. Поэтому и мы, и наши чехословацкие, а также венгерские коллеги вели осторожный разговор о необходимости компромисса. В таких ситуациях компромисс обычно состоит в том, что разрабатывается формула, которую каждая из сторон затем может подавать как отражающую или даже улучшающую ее первоначальную позицию.

Обсуждая ситуацию, я предложил нашему министру попробовать на этой встрече с чехословаками одну из таких формул с тем, чтобы начать маневрирование.

A. А. Бессмертных не очень охотно, но соглашался, заметив, однако, что, на его взгляд, пока что не стоит особенно торопиться. Предстояли вскоре встречи с министрами иностранных дел этих стран, где и можно было бы объясниться. Такие встречи должны были быть не позднее сентября, когда в Москве начиналась гуманитарная конференция. Кроме того, мы твердо рассчитывали на встречи также на высшем уровне. В общем, я вспомнил в этот момент, как однажды меня на берлинских переговорах учил уму-разуму B. М. Фалин: «Вам надо отстаивать позицию. В дипломатии сдает позиции или делает принципиальные уступки только руководство».

В отель ко мне на беседу пришли в тот вечер помощник президента С. Вондра и заместитель министра А. Матейка. Они принесли формулу, которую называли компромиссной и которая сводилась к тому, что обе стороны не будут заключать договоров, противоречащих то ли Уставу ООН, то ли документам СБСЕ, а в общем, — международному праву. Когда я сказал им, что этого недостаточно, то они совершили ошибку, начав доказывать, будто только что полученное президентом В. Гавелом через Янаева небольшое послание М: С. Горбачева свидетельствует о нашей готовности отказаться от формулировки о. неучастии во враждебных друг другу союзах. Я знал, что такая мысль в послание нашего президента не закладывалась. Но мои собеседники назойливо намекали, что МИД СССР отстаивает позицию, расходящуюся с точкой зрения президента. Тут сделал ошибку я, рассердившись на этот некорректный прием. Хотя кто знает, что говорили чехам другие наши представители.

Разговор принял напряженный характер. Вносить компромиссную формулировку в этих условиях не имело смысла, так как собеседники наверняка не были бы готовы ее обсуждать. Выходило, что прав министр, который советовал не спешить. Время для переговоров еще было. Мы расстались с Вондрой и Матейкой взаимно недовольные друг другом.

После этой беседы я поехал в гости к нашим хорошим друзьям Спачилам. С послом Чехо-Словакии Д. Спачилом я несколько лет работал в Бонне. После «бархатной» революции он был отозван со своего поста, некоторое время работал в пражском институте международных отношений, затем был отправлен на пенсию. Встретили Душан и его жена Ружена нас очень Сердечно.

Но встреча была печальной. Известный дипломат, знаток живописи, музыки, литературы Д. Спачил был не у дел, томился этим состоянием, тем, что в новой Чехо-Словакии он оказался ненужен ее новым властям ни в каком качестве. Разумеется, он считал это несправедливым. Встретив меня на пороге дома, он шутливо сказал: «Спасибо, что приехал ко мне. Больше всего я боялся, что ты предложишь встретиться где-либо в пивной, а мне не будет чем расплатиться». Я понял, что он вовсе не шутит.

Из Праги я улетел на следующий день с тяжелым, беспокойным чувством.

Лето 1991 года можно по праву назвать югославским. В эти месяцы югославские дела занимали все большую часть моего времени, а под конец целиком захватили меня.

25 июня Словения и Хорватия объявили о своей независимости. Югославская народная армия двинулась через Хорватию на словенскую границу с Австрией. Опираясь на мандат, полученный на встрече министров и Комитета старших должностных лиц СБСЕ в Берлине, в Югославию устремились представители ЕС. Быстро была организована миссия для наблюдения за прекращением огня, а затем начато и политическое посредничество между правительством СФРЮ, Словенией и Хорватией. В этих целях «тройка» ЕС 7 июля направилась на Бриони и предложила югославам убрать части Югославской народной армии с северной границы, отвести ЮНА и республиканские воинские формирования в казармы, прекратить применение силы, начать 1 августа переговоры между республиками о политическом урегулировании конфликта, разразившегося после решения о независимости Словении и Хорватии и ввода в северные районы Словении частей ЮНА.

Решение было, безусловно, конструктивным. Однако весь вопрос состоял в том, как оно будет соблюдаться. Вскоре стало ясно, что словенцы и хорваты не очень торопятся его выполнять, а «тройка» не очень склонна нажимать на них, предпочитая ругать ЮНА и коммунистическое центральное правительство Югославии. Кризис в СФРЮ с каждым днем обострялся и обнаруживал черты, весьма напоминавшие обстановку в нашей собственной стране.

Нам нельзя было сидеть сложа руки. Развал Югославии грозил дестабилизацией на Балканах и даже в Европе. В Югославии у нас были большие интересы. По традиции югославы придавали нашей позиции, нашему слову большое значение. В го же время было ясно, что особенно много мы сделать все равно не сможем, учитывая наше внутреннее положение и нараставшую финансовую и экономическую зависимость от наших западных партнеров.

Надо было постараться помочь югославам найти выход из их проблем, но действовать осторожно, тактично, в рамках документов СБСЕ и в максимальном контакте с нашими западноевропейскими партнерами, которые уже присутствовали в Югославии и пытались взять целиком на себя решение проблемы. Это даже было и не так уж плохо, потому что тот, кто брался за работу, должен был и отвечать за ее результат. Так оно и получилось в конце концов. ЕС, поначалу рьяно взявшийся за дело, вскоре почувствовал, что югославский кризис не решить с ходу, что эта проблема не имеет, кроме того, простых и быстрых решений вообще.

«Тройка», однако, вовсю работала в Югославии. Пора и нам было показывать свой флаг, иначе наша позиция могла вызвать в дружественной СФРЮ непонимание. Я предложил А. А. Бессмертных срочно выехать в Белград либо же направить туда кого-либо из авторитетных членов руководства СССР. Министр доложил этот вопрос президенту и сказал, что решено послать меня в качестве его специального представителя для ознакомления с положением на месте и изложения нашей позиции. Мне надлежало вылететь немедленно, но потом поездка была перенесена на 6 июля, так как на 5 июля была назначена встреча М. С. Горбачева с Г. Колем в Киеве.

5 июля прилетели президентским самолетом в Киев. На аэродроме долго дожидались прибытия Г. Коля, в это время М. С. Горбачев беседовал с украинскими руководителями. Отложив на осень решение о присоединении к будущему союзному договору, Украина поставила президента в сложное положение. Так что поговорить, видимо, было о чем.

Канцлер прибыл в отличном расположении духа. На дачу в Межигорье, которая раньше была загородной резиденцией руководителя КПУ Щербицкого, поехал через Киев. На Крещатике канцлер с президентом вышли «пообщаться с народом». Вышли не очень удачно, так как попали на самых «рухманов». Были слышны крики за «самостийну Украину», махали желто-голубыми флагами, потом началась давка. Я не выходил из машины, так как колонна оказалась в толпе и в любой момент могла вновь тронуться. Да в такой толкучке все равно ничего не увидишь и не услышишь. Слава Богу, все это продолжалось не очень долго, но немцы явно насторожились, поскольку было много выкриков, что президент не имеет права устраивать свои встречи на территории суверенной Украины. Чушь какая-то. А на территории суверенной Швейцарии он с Колем встречаться может?

По прибытии в Межигорье сразу же начались беседы с глазу на глаз. Речь, как потом рассказывали, в основном шла о нашем участии во встрече «семерки» в Лондоне. В самом начале беседы меня позвали к «ВЧ». Наш посол в Белграде В. П. Логинов передал просьбу югославского союзного секретаря по иностранным делам Б. Лончара высказаться на переговорах с канцлером в поддержку позиции югославского правительства, то есть за сохранение территориальной целостности страны и против какой-либо поспешности в деле признания Словении и Хорватии.

Передав записочку в комнату, где шел разговор с Колем, я отправился на беседу, которую вел С. А. Ситарян с немецкими представителями по делам наших экономических отношений. Вопросов тут было много. Они обсуждались и этажом выше, и в этом кругу. Немецкая сторона высказывалась за то, чтобы все решить в одном пакете — и пересчет нашего «рублевого» долга ГДР в марки ФРГ, и возможность увеличения расходов на транзит наших войск, и паушальную выплату за имущество наших войск, и выплату лицам, пострадавшим от нацистских преследований. Они хотели знать, о чем в конце концов идет речь и в какую общую сумму с учетом взаимных претензий все это может вылиться.

Мы с Д. Каструпом в этих обсуждениях активного участия не принимали. Обменивались мнениями по югославским делам. Он все повторял, что СФРЮ практически больше нет, что берлинские решения по Югославии в значительной мере устарели и что из этого надо делать выводы. Я возражал. Распад Югославии без кровопролития вряд ли обойдется. Тот, кто полезет сейчас вперед с признанием Словении и Хорватии, рискует оказаться в глазах югославов виновным в начале вооруженного конфликта. Кроме того, с точки зрения наших внутренних дел Югославия очень опасна как прецедент. Проблемы во многом у нас сходные. Д. Каструп не очень возражал, но тяжело вздыхал при этом, давая понять, что у него указания другие.

Все закончилось обедом в страшной жаре. Атмосфера, однако, была прекрасная. Украинские хозяева один за одним поднимали тосты за сотрудничество с Германией. Во время обеда позвонил Б. Н. Ельцин и сообщил, что Верховный Совет РСФСР выступил за союзный договор. Это была важная весть, и она по достоинству была оценена канцлером.

На обратном пути мы ехали в объезд Киева. Было темно. Ребята из украинского МИД говорили, что на Крещатике в ожидании колонны на мостовую улеглись около 400 человек, которые тем самым вновь протестовали против встречи президента СССР с канцлером Колем на Украине. На суверенной украинской земле, мол, такие встречи могут проводиться только украинским руководством. Тут оставалось только руками разводить. Дело зашло уже достаточно далеко.

На обратном пути мне удалось получить от М. С. Горбачева весьма краткие указания к предстоящей поездке в Югославию. Он высказался о своем видении проблемы при встрече с журналистами в Межигорье и рекомендовал мне руководствоваться тем, что я услышал. Президента СССР волновало в тот момент лишь предстоящее вступление Б. Н. Ельцина в должность российского президента.

6 июля я с В. М. Поленовым должен был ранним утром вылететь в Югославию. По дороге на аэродром сломалась машина. С автобазы прислали другую. По прибытии на аэродром выяснилось, что воздушное пространство над Югославией закрыто. Возникла тревожная мысль, что возможно начались широкомасштабные военные действия. Приехавший на аэродром посол СФРЮ А. Рунич пытался наводить по своим каналам справки. В Белграде, однако, было все спокойно.

Вылетели мы с опозданием на несколько часов. Время это использовали для активной беседы с послом.

Рунич рассказал много полезного для понимания ситуации, особенностей ее эмоционального восприятия различными народами Югославии, напомнил о фактах истории, которые я, как неспециалист по Балканам, либо не знал, либо подзабыл. Посла было интересно слушать. Он по национальности хорват, профессор-гуманитарий, парламентский деятель, на дипломатической службе человек новый. Говорил, что позиция правительства СФРЮ целиком окрашена в великосербские цвета. В изложении ее А. Руничем можно было почувствовать его в любом случае несколько иное понимание проблемы, стремление смотреть на вещи объективно с учетом позиций всех участвующих в конфликте сторон. Но посол при всем том убежденно выступал за решение вопроса самими югославами, за сохранение югославского государства в обновленном виде.

График нашего визита в Югославию был до предела уплотнен. В Белграде нас принял союзный секретарь Б. Лончар, президент Сербии С. Милошевич, а затем глава правительства А. Маркович. Готовность СССР поддержать югославов в решении их внутренних вопросов на демократической основе, без применения силы и в условиях сохранения единства воспринималось с благодарностью. Маркович отмечал, что, по его мнению, есть возможность прийти к согласию на основе реформы югославской государственности при сохранении единства прав граждан во всей Югославии, единой денежной и налоговой системы, единства обороны и внешней политики. Это была известная сараевская программа, на основе которой все еще, на его взгляд, можно было бы договориться в президиуме СФРЮ, если все проявят добрую волю. Участники наших бесед не исключали при этом возможность преобразования югославской федерации в конфедерацию. Любая договоренность между республиками, подчеркивали они, лучше распада СФРЮ на ее составные части, так как такой распад без крови не обойдется.

Вместе с тем из беседы с А. Марковичем и Б. Лончаром складывалось впечатление, что югославская сторона понимает особенности нашей нынешней ситуации и рассчитывает в основном на две вещи: политическую поддержку Югославии на международной арене и наведение порядка в наших экономических связях. Что касается поддержки СФРЮ на. международной арене, то мы сообщили, что в рамках СБСЕ и на других форумах будем одобрять лишь то, что будет приемлемо самим югославам. Им судить, в какой мере и каким образом задействовать для решения своих дел международный фактор. Быть югославами больше, чем сами югославы, мы, конечно, не могли. По вопросу об экономических связях требовался предметный разговор с нашим Кабинетом министров. Для подготовки этого разговора А. Маркович передал специальную памятную записку.

В этот же день в 16 часов вместе с послом В. П. Логиновым мы вылетели из Белграда в Загреб. Там состоялась получасовая беседа с новым председателем президиума СФРЮ С. Месичем, который торопился ехать на Бриони для встречи с представителем ЕС. После этого началась беседа с хорватским президентом Ф. Туджманом.

С. Месич произвел впечатление человека мягкого и интеллигентного. Он сказал, что видит возможность реформировать югославскую федерацию и в этом случае не считает обязательным настаивать на выходе Хорватии из состава СФРЮ. Был приветлив, вспоминал о своих родственниках, отметив, что кто-то из них, кажется бабушка, был с Украины. В общем, было ясно, что председатель президиума СФРЮ настроен на добрые отношения с нами, а во внутриюгославских делах хочет показать себя как фигура гибкая. Правда, настораживало, что до этого он звонил в Бонн и, кажется, Лондон и ратовал за введение в Югославию «голубых касок», то есть иностранных войск для разведения враждующих сторон. В Белграде слух об этом вызвал очень резкую реакцию, настолько резкую, что я не стал эту тему там обсуждать, не желая попадать между молотом и наковальней.

Разговор с Ф. Туджманом длился весь вечер, было видно, что это умный, тертый политик. По ходу беседы я чувствовал к нему растущее уважение и определенную симпатию. Он тоже говорил, что Хорватии не обязательно уходить из СФРЮ. Но она будет вынуждена уйти, если уйдет Словения, — оставаться один на один с сербами в общем государстве для хорватов рискованно. В то же время он отлично понимал, что «развод» Хорватии и Сербии вряд ли обойдется без войны, и явно предпочитал не доводить дело до этого. Правда, ему нужно было считаться в своих действиях с позицией радикальных националистических группировок в хорватском парламенте. Туджман подчеркивал: при всех обстоятельствах Хорватия хочет сохранять добрые отношения с СССР. Это отвечало, конечно, и нашим интересам.

В Загребе я познакомился и с будущим премьер-министром Хорватии Грегуричем. Раньше он был главой фирмы «Астра», о которой говорили, что она завозила из Венгрии оружие в Хорватию. Грегурич долгие годы работал в Москве, прекрасно говорил по-русски. Он всем своим поведением демонстрировал дружественное расположение, много говорил о перспективах развития сотрудничества хорватских предприятий с Советским Союзом, готовился вновь приехать в Москву с неофициальным визитом. В тот момент Грегурич был заместителем премьер-министра Хорватии.

На следующий день мы отправились в Словению. Самолеты не летали, так как “аэропорт в Любляне после обстрела трансляционных антенн УКВ самолетами югославской авиации был закрыт. Автострада была тоже закрыта, или нас решили по ней не возить. Ехали мы по живописному шоссе вдоль красивой горной реки. Все деревни патрулировались словенскими республиканскими гвардейцами. Солдат ЮНА нигде не было видно, хотя словенское радио все время говорило о нарушениях перемирия со стороны регулярных войск. По дороге видели сгоревшие грузовики и автобусы, подорвавшийся на мине танк без башни. Все это неприятно контрастировало с великолепным ландшафтом, ухоженными деревнями и городками, сильно напоминавшими горные части Швейцарии или Австрии.

Прибыли мы в Любляну, когда там не было никого из высокого начальства. Все они находились на Бриони — встреча с «тройкой» ЕС не закончилась. Нас разместили на вилле, где в прежние времена останавливался маршал Тито. Вечер провели в обществе одного, из членов словенского руководства писателя Злобца. Перед ужином словенские хозяева показали нам без комментариев видеокассету о действиях ЮНА после объявления самостоятельности Словении. На экране шла настоящая гражданская война, наводившая на тяжелые размышления не только о будущем Югославии, но и об угрозе, которую создают межнациональные конфликты в нашей стране.

Злобец оказался интересным и тактичным собеседником. Он не очень хотел спорить, больше старался выяснить наш взгляд на происходящее, намерения в отношении Словении на будущее. Считая некоторые действия словенских властей чрезмерными, Злобец в то же время ясно давал понять, что в составе Югославии Словения после происшедших столкновений с ЮНА оставаться не сможет.

На следующий день с утра мы завтракали с премьер-министром Словении Петерле, с которым я познакомился незадолго до этого в Москве, куда он приезжал лоббировать в пользу дипломатического признания Словении. Позиция у Петерле была жесткая, ни о каких компромиссах с центральным югославским правительством он не помышлял. Отложить выход Словении из состава Югославии на несколько месяцев, прекратить применение силы он был согласен, но рассматривал это лишь как способ утвердить независимость Словении и добиться ее признания другими государствами.

Заключительная беседа была с президентом Словении М. Кучаном. Участвовал министр иностранных дел Рупел. Президент выслушал изложение нашей позиции, доводы в пользу договоренности между республиками, мирного решения конфликта на базе сохранения государственного единства Югославии. Было видно, что он настроен более гибко, чем Петерле. Он понимал, что уход Словении будет побуждать к выходу из состава СФРЮ и Хорватию. Это война. Однако Кучан тоже повторял, что в состав СФРЮ Словения не вернется. Скорее всего, складывалось у меня впечатление, в словенском руководстве не только не боятся, но и даже хотят обострения конфликта. Сейчас все внимание сосредоточено на Словении. Если же начнется хорватско-сербский конфликт, это внимание сместится, и Словения «отчалит» от СФРЮ без лишнего шума. Ей это сделать легче, чем другим, учитывая, что Словения в отличие от других республик, мононациональна, имеет четкие этнические границы. «Война? — возразил на мои доводы Петерле. — Ну и что? Кровь уже льется». Разница в позициях хорватов и словенцев в тот момент, пожалуй, в основном состояла в том, что, если хорваты хотели действовать только вместе с Любляной, Любляна вполне представляла себе возможность решать свои проблемы в одиночку.

По окончании встречи с Кучаном мы вышли в город. Повсюду сновали вооруженные гвардейцы. Хозяева предложили нам подняться на смотровую площадку высотного здания люблянского банка. Оттуда открывался прекрасный вид на город, лицо которого было уже искажено начинавшейся гражданской войной.

Во второй половине дня по той же живописной дороге вернулись в Загреб, где нас ждал самолет. Вечером были в Белграде. Еще раз встретились с Б. Лончаром, рассказали ему о впечатлениях от бесед с хорватским и словенским руководством. Затем последовало приглашение зайти к министру обороны генералу Кадиевичу.

Беседа с ним была довольно продолжительной. Вел ее Кадиевич в строгом тоне, как бы экзаменуя, понимаю ли я, что и кто в действительности стоит за этим кризисом. Он, как, впрочем, и многие другие югославские политики, усматривал за югославскими событиями руку объединившейся недавно Германии, которая добивается теперь расширения сферы своего влияния на Адриатике и действует через Австрию и Венгрию.

Мне эти доводы казались в тот момент не очень убедительными. Зачем немцам ради проникновения в Югославию было устраивать кризис, связанный с угрозой гражданской войны? Ведь Югославия сама настойчиво просилась в ЕС, готова была открыть для ЕС свои рынки, принять участие не только в экономической, но и в государственно-политической интеграции стран — членов ЕС. В этом случае Германия получила бы максимальный доступ к югославскому рынку. Зачем же Германии захватывать какие-то порты, делить Югославию на части? Все это как-то попахивало нафталином прошлых представлений.

Я дал понять это Кадневичу в беседе. Кажется, он на меня рассердился: «Вы действительно так думаете? Посмотрим, кто будет прав. Наступит день, и немцы постучатся и в вашу дверь. Не верьте им!»

Жесткая экономическая и финансовая привязка Югославии к ЕС ощущалась с первых дней кризиса. В поисках выхода из создавшегося положения югославская внешняя политика делала ставку прежде всего на помощь стран ЕС. Иного варианта в Белграде просто не видели. Конечно, Югославия нуждалась и в более широкой международной поддержке, искала рычаги воздействия на ЕС. Советский Союз в этом уравнении был немаловажной величиной. Но, говоря о решительности противостоять вмешательству извне, защищать свой нейтралитет, Югославия в то же время хотела иметь у себя наблюдателей за прекращением огня из стран ЕС, а не от СБСЕ, пользовалась политическим посредничеством «тройки» ЕС, а не какой-либо иной международной организации.

Это должно было трезво учитываться при определении нашей позиции. При всех обстоятельствах наш долг состоял, однако, в том, чтобы действовать как последовательные друзья Югославии и ее народов, проявляя равно доброжелательное отношение к каждому из них. Настаивая на поисках решения проблемы на базе единства Югославии и силами ее народов, мы тем самым добивались решения вопроса на путях политической договоренности, а не войны и вмешательства извне.

Вместе с тем было ясно, что надо не только твердить о поддержке территориальной целостности Югославии. Обстоятельства могли сложиться по-всякому, и надо было быть готовыми к их различным поворотам, продолжая поддерживать позицию югославского правительства и сохраняя контакт со всеми силами, которые определяли дальнейшее развитие обстановки в стране. При этом оставалось очевидным, что в долгосрочном плане — с точки зрения утверждения наших позиций на Балканах — ставка должна делаться все же на наиболее близкую нам Сербию. В МИД СССР был подготовлен соответствующий анализ ситуации и возможных вариантов ее развития. Он в основном оказался правильным.

Югославский кризис продолжал тлеть. Шли бесконечные переговоры между представителями союзных республик, заседания президиума СФРЮ, принимавшие решения о неприменении силы, отводе в казармы ЮНА и республиканских формирований. Они не выполнялись, спорадически обстановка обострялась. От миссий ЕС особого толку не было.

1—2 августа в Москву прилетел председатель Союзного исполнительного веча А. Маркович. Переговоры с ним шли довольно спокойно. Маркович просил нас особо не волноваться, уверял, что они сами справятся с обстановкой. От Советского Союза СФРЮ требуется политическая поддержка в форме заявлений, визитов официальных лиц. Очень важно, чтобы Советский Союз своевременно оплачивал югославский импорт, так как раздираемой внутренними неурядицами СФРЮ очень трудно еще и кредитовать советское хозяйство.

Обстановка, правда, резко переменилась к моменту отлета А. Марковича в 17 часов 2 августа. Нашему министру позвонил Ван ден Брук, председательствовавший в «тройке» ЕС, сказал, что ситуация в Югославии не нормализуется, и упомянул, что, возможно, дело дойдет до ввода «голубых касок». Голландский министр собирался вылететь в Белград, так что было ясно, о чем пойдет у него разговор с югославами. Маркович был явно расстроен этим известием.

Прилетев в Белград, Ван ден Брук объявил 3 августа о провале миссии «тройки», возложив вину за невозможность договориться на Сербию, представители которой якобы не пожелали явиться на переговоры с «тройкой». Сербы отрицали злой умысел, утверждая, что их ввел в заблуждение хорват С. Месич, который якобы условился с сербским президентом, что сербы придут на переговоры попозже, а голландцам вместо этого сообщил, что сербы вообще приходить не хотят. После этого в ЕС громко заговорили о необходимости признать Хорватию и Словению, создать силы СБСЕ, или силы ЕС, или силы Западноевропейского союза, передать вопрос в Совет Безопасности ООН, созвать международную конференцию по Югославии и т. д.

Правда, особого единства в подходах стран — членов ЕС не чувствовалось. Шумели в основном немцы при поддержке французов. Англичане вели себя сдержанно. В тот момент у нас были телефонные разговоры с Д. Каструпом. Он был настроен довольно непримиримо, но на один аргумент реагировал с пониманием. Иностранные силы по поддержанию мира, говорил я, нельзя вводить вопреки воле югославских сторон. Если они встанут на официальной границе между Хорватией и Сербией, разрежут районы компактного расселения сербов, в них будут стрелять спереди и сзади — и сербы хорватские, и сербы сербские. Если же они встанут по этнической границе, это будет означать изменение границ Хорватии и вызовет конфликт с хорватами. Любое югославское урегулирование поэтому должно начинаться с политической договоренности, «голубые каски» сами по себе ничего не решат.

Югославская обстановка вызывала и серьезную тревогу у нашего руководства. К тому времени М. С. Горбачев был на отдыхе в Форосе. Оттуда поступило указание подготовить энергичное заявление от имени Советского правительства. Оно было опубликовано 6 августа. Одновременно мы вступили в контакт с сербским руководством. От его готовности продемонстрировать гибкость и конструктивность в тот момент зависело многое. Милошевич предпринял в этом направлении ряд полезных шагов.

6 августа поздней ночью черногорскому представителю Костичу и другим эмиссарам от республик СФРЮ удалось уговорить сербов и хорватов прекратить 7 августа с 6 часов утра огонь и начать развод враждующих сторон на расстояние выстрела. Это должно было быть сделано к 18 часам того же дня, а в освобождавшуюся зону должны были войти войска МВД СФРЮ, а также полиция Македонии, Боснии и Герцеговины, Словении. Затем должны были начаться переговоры, приниматься меры по демобилизации и т. д.

Как и следовало ожидать, реализация этой договоренности натолкнулась на трудности, так как ни сербы, ни хорваты не хотели отходить с занимаемых позиций. Однако ситуация все же существенно изменилась: впервые президиум СФРЮ единогласно принял решение о прекращении конфликта, и, более того, для разведения воюющих сторон в качестве сил по поддержанию Мира должны были использоваться югославские полицейские формирования, включая словенцев, а не иностранные «голубые каски». Югославы ясно показывали, что хотят обойтись в этом вопросе без услуг ЕС.

На 8 августа в Праге по инициативе стран ЕС было назначено заседание Комитета старших должностных лиц СБСЕ. От нас на заседание поехал посол Ю. С. Дерябин. Накануне у меня был телефонный разговор с Д. Каструпом. Он высказался за то, чтобы поддержать последнее решение президиума СФРЮ о прекращении огня и предложить расширить на Хорватию географическую зону действия миссии наблюдателей, а также взвесить возможность задействовать вооруженные силы СБСЕ по поддержанию мира. Он был также за то, чтобы поддержать намерение югославских сторон вступить в переговоры и продолжить миссию добрых услуг СБСЕ, состав которой можно было бы обсудить в Праге. МИД ФРГ представлялась также привлекательной идея созыва международной конференции по Югославии, созыва, в случае необходимости, заседания министров иностранных дел государств СБСЕ.

Со своей стороны, я сказал, что поддержать решение президиума СФРЮ, конечно, надо. Мне представлялась в целом конструктивной схема шагов, которую изложил Д. Каструп. Однако сам характер решений президиума СФРЮ свидетельствовал о том, что идея направления иностранных войск в Югославию является преждевременной, как и созыв международной конференции." Что же касается созыва совещания министров СБСЕ, то исключать такую возможность не следовало. Но решать этот вопрос надо было бы в зависимости от конкретной обстановки. Хотелось надеяться, что решения президиума СФРЮ при аккуратной поддержке через механизмы СБСЕ все же сработают и обстановка начнет меняться в лучшую сторону.

Югославы ехали в Прагу с намерением пояснить, что силовое вмешательство СБСЕ не нужно, так как будет лишь затруднять работу их собственных сил и государственной комиссии по обеспечению перемирия. К услугам СБСЕ они были намерены прибегнуть тогда, когда в этом возникла бы необходимость. Югославия, доказывали они, никому из своих соседей не угрожает и ей самой тоже никто не угрожает. Поэтому лучше обойтись своими силами, без «голубых», «белых» и каких угодно других иностранных касок.

Заседание в Праге к вечеру 8 августа успешно закончилось принятием трех документов. Они предусматривали поддержать решение президиума СФРЮ о прекращении огня, оказать содействие, если попросят о том Югославы, через миссию добрых услуг переговорам заинтересованных сторон о будущем Югославии, расширить деятельность миссии наблюдателей за прекращением огня географически (включив Хорватию) и увеличить ее состав за счет включения канадцев, шведов, чехословаков и поляков, а также тех стран, которые могут попроситься участвовать и которые возьмут в состав миссии ЕС. Следующее заседание Комитета старших должностных лиц должно было состояться не позже сентября.

Президент, находившийся на отдыхе на юге, внимательно следил за развитием обстановки в Югославии. Каждое утро я связывался по телефону с нашим послом в Белграде, чтобы получить последние сведения прямо с мес+а, сообщить ему представляющую интерес информацию от нас. Затем докладывал обстановку по телефону на юг помощнику президента А. С. Черняеву. К вечеру мы готовили для президента информационную сводку на несколько страничек. Ее подписывал министр..

Наряду с югославскими в конце июля и первой половине августа немало хлопот доставляли болгарские и румынские дела..

В связи с истечением срока действия старого советско-болгарского договора МИД Болгарии предлагал выступить с совместным заявлением о денонсации этого договора. При этом болгары соглашались обозначить в заявлении цель скорейшего заключения нового договора, который мог бы заменить прежний. Однако смысл их позиции состоял в том, что старый договор утрачивал через год силу независимо от того, будет или не будет к тому времени заключен новый.

Наша позиция: старый договор не надо будет продлевать на следующие пять лет, поскольку он в ближайшее время будет заменен новым. С его вступлением в силу прекратит свое действие прежний договор, однако ни на каком этапе не должно возникать «бездоговорного» состояния в советско-болгарских отношениях.

Суть этого спора в общем-то была простой: на кого ляжет вина за расторжение союза наших народов?

Болгарская сторона хотела заявить в своем парламенте, что денонсирует старый договор с СССР не одна, а совместно с Советским Союзом. Мы не возражали против такого шага болгар, так как не имели на то юридических оснований. Однако политически не считали целесообразным присоединяться к болгарскому заявлению о денонсации, предоставляя Софии право решить этот вопрос самой. Исход вопроса был ясен заранее, речь шла лишь о том, кто и как будет в конце концов выглядеть перед общественностью и историей.

Болгария в конце концов односторонне денонсировала договор с СССР. Однако в этой связи было сделано совместное заявление двух МИД о намерении заключить в сжатые сроки новый советско-болгарский договор.

С Румынией в этот период усиливались шероховатости. Появлялось все больше публикаций и заявлений, которые можно было понимать как выдвижение открытых притязаний на Молдову. Их, конечно, можно было по-прежнему воспринимать как отражение желания румынского руководства успокоить свою оппозицию по территориальным делам. Но кто мог гарантировать, что суть румынской позиции не состоит в желании соединиться с Молдовой, а объяснения насчет оппозиции в своем парламенте предназначены не для успокоения этой оппозиции, а для убаюкивания Москвы. Будучи в Японии, румынский министр иностранных дел А. Нэстасе несколько раз повторил, что, начав с конфедерации с Молдовой в хозяйственной, а затем в культурной и других областях, Румыния придет к воссоединению с ней по немецкому образцу.

Пришлось сделать румынам по этому поводу 16 августа представление. Как и следовало ожидать, они отвечали, что их позиция неверно изложена японской печатью. Звучало это не очень убедительно..

В то же время все более остро ощущалось, что в отношениях с Румынией накапливается много неприятных проблем, которые не могут не оказывать негативного воздействия на их состояние. Конечно, все это были проблемы, типичные и для отношений с другими восточноевропейскими странами. Но от этого румынам было не легче. Подписав с нами 5 апреля новый договор, причем такой, на который не хотели идти другие восточноевропейские страны, румыны вскоре начали жаловаться, что в наших практических отношениях после этого ничего не изменилось к лучшему. Торговля по-прежнему не функционировала, ориентированные на экспорт продукции в СССР румынские предприятия работали на склад или простаивали. Росла безработица. Обещанные во время переговоров Горбачева с Илиеску объемы нефти и газа мы, в общем, поставляли, но румыны задерживали валютные платежи за них, ссылаясь, что советская сторона не закупает у них законтрактованные ранее промышленные и продовольственные товары и им неоткуда взять валюту на оплату наших энергоносителей.

В правительстве СССР в ответ беспомощно разводили руками. Теперь у нас была свобода предприятий на внешнем рынке. Тот, кто производил и поставлял, в Румынию газ и нефть, хотел класть в свой карман заработанную валюту и вовсе не собирался делиться ею с теми, кто должен был закупать по заключенным контрактам в Румынии железнодорожные вагоны, вино, зерно и то есть Механизм перекачки валюты между советскими организациями, работающими на внешнем, рынке, перестал действовать, а у Кабинета министров не было прежней власти, чтобы скомандовать и поправить положение. Надо было искать экономические решения. Их не было, а тем временем отношения с Румынией и другими восточноевропейскими странами на этой почве все более обострялись.

Румынская сторона говорила также, что ратификации советско-румынского договора помогло бы, если бы произошли подвижки по другим вопросам, имеющим значение в их внутриполитических дискуссиях. Она настаивала на ускорении переговоров по экономической зоне вокруг острова Змеиный, интересовалась предметами румынской истории и культуры, которые могли попасть в Россию в 1916 году вместе с румынским золотом.

Поскольку все это так или иначе привязывалось к теме ратификации советско-румынского договора, в этом был, конечно, элемент политической игры и нажима. Но в то же время было ясно, что эти вопросы требовали решения по существу, а значит, деловых, предметных переговоров. Была необходима встреча премьер-министров обеих стран, вопрос о которой не раз уже ставился с румынской стороны.

Согласие на эту встречу удалось подучить 17 августа, но из-за последовавших событий она не смогла состояться. Ничто, однако, не предвещало наступления этих событий. Шла обычная работа, согласование бумаг между ведомствами, отправка их на юг на рассмотрение президенту. Я уже готовился к отпуску, получив согласие министра на двухнедельный отдых начиная с 1 сентября.

18 августа я провел на даче, вернувшись к вечеру в Москву. С утра в злосчастный день 19 августа готовившая на кухне завтрак жена включила телевизор и через некоторое время позвала меня послушать какие-то, как она сказала, странные сообщения. Чертыхнувшись, я пошел к телевизору.

Явно смущенный, запинающийся диктор читал один из документов ГКЧП. Из того, что он говорил, было ясно, что вводится чрезвычайное положение. Опять что-то похожее на 28 марта, подумал я и стал слушать дальше. Передаваемые документы исходили практически от всего высшего руководства СССР — вице-президента, премьера, министра обороны, председателя КГБ. М. С. Горбачев якобы был болен.

Через некоторое время зазвонил телефон. Из секретариата министра меня просили поторопиться с выездом на работу, так как министр ждал меня. Странно, опять подумал я, откуда взялся министр. Ведь он только что уехал в Белоруссию. Сам его на вокзале провожал. Тем не менее решил дослушать телевизор, но он вскоре начал передавать классическую музыку.

В МИД я приехал с опозданием минут на двадцать. Поспешил к министру. Там уже шла работа. Поступали запросы от наших посольств с просьбой подтвердить сообщения, распространяемые ТАСС. Поэтому министр распорядился подготовить обычные в таких случаях телеграммы с поручением передать документы ГКЧП властям страны пребывания, то есть действовать по накатанной схеме. Меня А. А. Бессмертных попросил, кроме того, быстро прикинуть проект послания вице-президента нашим основным зарубежным партнерам, где повторить основные моменты распространенных по ТАСС документов, подчеркнув, что политика М. С. Горбачева будет продолжаться. Все это надо было сделать к 10 часам, времени оставалось не более получаса. Помню, я заметил, что послания в таком темпе не пишутся. Министр посоветовал мне продиктовать какой-либо текст и побыстрее возвращаться.

Так я и сделал. Текст послания министр редактировал в моем присутствии. Я сказал, что надо бы также написать, что М. С. Горбачев в безопасности, ему ничто не угрожает. Знать я этого, конечно, в тот момент с уверенностью не мог. Но считал такую фразу в любом случае полезной. Во-первых, наших послов наверняка стали бы спрашивать, что с президентом. На этот вопрос послам надо было отвечать. Во-вторых, если Янаев подписывается под этой фразой, он берет на себя обязательство перед всем миром, от которого потом никуда не отступишь. Подумав, министр согласился. Вскоре он уехал с проектом на совещание.

Фраза эта осталась в послании Янаева, хотя первоначальный проект подвергся в ряде мест правке и переработке.

Из МИД СССР и сопроводительные телеграммы, и телеграмма с подписанным Янаевым посланием были отправлены с моей визой. По этой причине я впоследствии подвергался критике в газетах, хотя действовал по поручению своего министра и до сих пор считаю, что иного образа действий в тот момент, наверное, и быть не могло. Эти документы ушли бы так или иначе, если не за моей подписью, то за подписью другого заместителя министра, или самого министра, или заведующего общим секретариатом. К тому же было еще утро 19 августа. Сомнения по поводу происходящего если и были, то весьма слабые. Позади было все же 6 лет перестройки. Гласность, демократия, разрядка международной напряженности. Было объявлено о предстоящей пресс-конференции Б. Н. Ельцина, и она состоялась. Никто ей не мешал. Было объявлено о созыве Верховного Совета РСФСР — опять никто не мешал. В город стали втягиваться войска, но они демонстрировали телерепортерам, что у них нет боевых патронов. Телевизор показывал балет «Лебединое озеро». То, что Б. Н. Ельцин выступит достаточно резко, можно было предполагать заранее. Союзный центр и руководство РСФСР за последние месяцы не раз входили в крутое противостояние, которое, однако, затем всякий раз заканчивалось худым миром.