Время и случай

В заключение я выразил надежду, что депутаты Верховного Совета примут решение ратифицировать представленный пакет документов и выразят тем самым от имени высшего органа народовластия в нашей стране готовность и волю сторон соблюдать и использовать заключенные в них богатые возможности в интересах нашей страны, советско-германского сотрудничества, мира и стабильности в Европе.

После меня от имени комитета по международным делам выступил его председатель А. С. Дзасохов. Затем был объявлен перерыв, после которого заседание решили сделать закрыть. Обоснование этого решения, дававшееся некоторыми депутатами, было достаточно характерным: не надо ни открытого обсуждения, ни поименного голосования, так как многие из присутствующих наметили поездки в ФРГ, хотят участвовать в совместных предприятиях и т. д. В этих условиях они не осмелятся открыто выступать против ратификации, критиковать договор.

«Вот и высокая принципиальность», — подумал я в тот момент. Но заседание, конечно, должно быть закрытым. Это было политически правильное решение. В открытом заседании, когда присутствует пресса и представители дипломатического корпуса, труднее отвечать со всей необходимой полнотой на вопросы депутатов, объяснять мотивы и замыслы тех или иных наших действий.

После перерыва пришлось больше часа отвечать на вопросы. Почти все они задавались ранее на комитетах, так что отвечать было нетрудно. Все шло хорошо, пока в дело не вмешался министр культуры Н. Н. Губенко, который возражал против возвращения хранящихся у нас немецких культурных ценностей, доказывая, что за все время немцы нам практически ничего не вернули из того, что вывезли из советских музеев и библиотек в годы войны. Взаимности и теперь не будет, несмотря на статью 16 «большого» советско-германского договора. На этом основании министр подвергал сомнению целесообразность самой статьи.

Я возражал: такую позицию министра культуры не понимаю, тем более что речь идет об общечеловеческом культурном достоянии. Мы его никому не показываем, зачастую храним в неподходящих условиях, действуем по принципу — чем отдавать немцам, путь лучше мыши сгрызут. Взаимность же должна быть обеспечена. Есть идея создания специального советско-германского фонда, который должен был бы обеспечить справедливые условия передачи друг другу культурных ценностей. К тому же еще требует выяснения вопрос о самом статусе, который имеют те или иные предметы и произведения. Одно дело, если это конфискованная нацистская собственность, другое — экспонаты из частных коллекций. Возвращать надо только то, что вывезено незаконно. Так и записано в договоре. Тут надо поработать юристам.

Спор этот между МИД СССР и Министерством культуры СССР был острый и известный, хотя не по существу. Но сведения о количестве культурных ценностей, уничтоженных или похищенных у нас нацистами, будоражили многих депутатов, провоцировали призывы «ничего не забывать», поскольку «с Германией не получится все равно никакой дружбы и сотрудничества», и в конце концов приводили ко все тому же вопросу: «Кто позволил немцам воссоединиться?» Я постарался дискуссию не продолжать, хотя желающих поговорить на эту «благодатную» тему, судя по всему, в зале было достаточно.

Затем было выступление тогдашнего министра обороны Д. Т. Язова в поддержку ратификации. Его лейтмотив — нам незачем больше держать в Германии и в восточноевропейских странах свои войска. Такое заявление было очень важно, учитывая, что вопрос о наших войсках в этих странах был одним из самых острых в нашем общественном мнении и в депутатской среде. Оно должно было оказать влияние на позицию многих сомневающихся и колеблющихся. Крепко надеялись мы и на то, что наши дискуссии в комитетах по международным делам, а также по обороне и государственной безопасности не остались бесплодными, что члены комитетов поработают со своими коллегами. Многие обещали это сделать и, как показали результаты голосования, свое слово сдержали. В заключение дебатов эмоционально и умело выступил A. А. Бессмертных.

В продолжение всей дискуссии я следил за B. М. Фалиным. Он мог внести, если бы взял слово, много непредсказуемого в развитие событий. Достаточно ему было высказать какую-либо из своих фантастических мыслей, вроде того что нам надо заявить права собственности на предприятия бывшей советской военной администрации в Германии, чтобы в нашем парламенте все опять смешалось. Конечно, мы давным-давно торжественно передали все эти предприятия немецкому государству в лице ГДР, и она вольна была распоряжаться этой своей собственностью так, как считала нужным. Но тем не менее В. М. Фалин такую идею на заседаниях комитетов высказывал, и она вела к очередному витку бесплодной дискуссии, пока не выяснялось, что никаких таких возможностей у нашей политики в действительности не было. А подобных идей у моего бывшего начальника и учителя имелось предостаточно. Он считал советско-германские урегулирования, вырабатывавшиеся без его участия, неквалифицированными, дилетантскими хотя бы потому, что они делались не им.

В зале раздавались отдельные возгласы, что хорошо бы послушать В. М. Фалина. Но он мрачно молчал. Разумеется, он понимал, что выступать против договоров значило бы взять на себя большую ответственность за последствия, неизбежные для дальнейшего характера наших отношений с Германией. Выступать же в поддержку договоров не хотел. Позже я не без. удовольствия прочитал интервью В. М. Фалина, кажется, в газете «Кельнер Штадтанцайгер», что именно он обеспечил ратификацию германских договоров в Верховном Совете, СССР. Это в определенном смысле так. Обеспечил, потому что заставил себя не высказываться, перестал мешать.

Началось голосование. Его результаты были от. личные. Верховный Совет СССР ратифицировал договор «2+4», советско-германский «большой» договор, новое советско-германское экономическое соглашение. По договору «2+4» было 19 голосов против, по «большому» договору — 6, а по экономическому соглашению — всего три. Правда, по каждому из документов было по 30–40 воздержавшихся. Но даже с учетом этого показателя группа противников договоров в Верховном Совете СССР сколько-нибудь значительной поддержки не получила.

Я тут же позвонил по телефону Д. Каструпу и сообщил ему результаты голосования. Он поздравил и сказал, что немедленно доложит Геншеру. На следующий день поступили поздравительные телеграммы от канцлера и министра иностранных дел. Чувствовалось, что в Бонне вздохнули с облегчением.

В этот вечер я, правда, не имел возможности прочувствовать в полной мере значение этого события. Было много звонков с поздравлениями, но я спешил на аэродром, так как с визитом к нам прибывал новый английский премьер-министр Мейджор. К тому же Верховный Совет СССР не проголосовал еще по договору о наших войсках и переходному соглашению. Дебаты по ним должны были быть продолжены.

15 марта наш посол в Бонне В. П. Терехов сдал нашу ратификационную грамоту к договору «2+4» на хранение правительству ФРГ. Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии вступил в силу. В Бонне был праздник. Это событие совпадало с мероприятиями по поводу 40-летнего юбилея МИД ФРГ.

Заодно оно несколько амортизировало вывоз 13 марта из нашего военного госпиталя в Беелитце для продолжения лечения в СССР Э. Хонеккера, на арест которого имелся ордер берлинских властей. Задним числом правительство ФРГ заявило нам против этой акции протест, но он носил больше формальный характер. В действительности они знали о предстоящем вывозе Хонеккера. Судить Э. Хонеккера, который провел 12 лет в фашистских лагерях и в последнее десятилетие активно сотрудничал с различными правительствами в Бонне, в политических кругах Германии на самом деле мало кто хотел. В наш военный госпиталь Э. Хонеккер был взят по настоятельной просьбе тогдашнего нового правительства ГДР.

Наше положение было тоже непростое. Некоторые советские газеты в то время писали, что, мол, тогда нам надо вывозить и из Болгарии Т, Живкова. Но параллель была неправильной. Т. Живков находился в руках болгарских властей. Э. Хонеккер же был в нашем госпитале, и без нашего согласия немецкие власти получить его не могли. Да и не очень на этом настаивали. Во всяком случае в ряде немецких газет появился в связи со сдачей советской ратификационной грамоты к договору «2+4» 15 марта такой тезис: «Германия обрела полный суверенитет лишь 15 марта, а советские военные, отправившие Э. Хонеккера в Москву на своем самолете 13 марта, действовали в соответствии с сохранявшимися еще у СССР четырехсторонними правами в отношении Германии». Для немца юридический аргумент всегда имеет почти неотразимую силу, особенно если он выдвигается самими немцами. Во всяком случае вопрос об Э. Хонеккере в тот момент быстро заглох.

Продолжение обсуждения германских договоров в Верховном Совете СССР состоялось 2 апреля и длилось около четырех часов. Рассматривались договоры, связанные с нашими войсками в Германии. Повторного доклада от МИД СССР не требовалось, и в целом я чувствовал себя достаточно уверенно. Если бы депутаты попробовали «завалить» эти договоры, то последствия их действий были бы ясны последнему чудаку. Прежде всего немцы не были бы обязаны платить те 12 млрд марок в пользу наших войск, о которых была достигнута договоренность осенью 1990 года. Большие трудности возникли бы для нормальной деятельности в Германии и нашей Западной группы войск, которая оказалась бы в бездоговорном положении. Начальник Генштаба М. А. Моисеев прямо говорил, что отсрочка ратификации этих договоров в условиях, когда принято решение одобрить все основные политические урегулирования в связи с объединением Германии, представляется ему неразумной, любые затяжки не соответствуют интересам Советской Армии. Он был совершенно прав.

Тем не менее я опять отстоял на трибуне больше часа, отвечая порой на злые вопросы, зачастую не имеющие к обсуждаемым договорам никакого отношения. В конце, этой дискуссии слово взял депутат Соколов из Белоруссии, который бросил мне обвинение, что я отстаиваю в парламенте не советские, а немецкие интересы.

От меня ждали ответа. Наверное, кто-то надеялся, что после этого начнется свалка. На заседаниях комитетов я бывал, достаточно резок. К тому же обвинение было самое обидное, которое можно было публично бросить. Человек не понимал, что в отличие от него, попавшего, наверное, в юношеские годы на фронт и с тех пор не имевшего с Германией никаких дел, мои коллеги и я отдали практически все лучшие годы жизни борьбе за укрепление ГДР, ее международное признание, заключение четырехстороннего соглашения по Западному Берлину и Московского договора. В наших семьях тоже было достаточно погибших и пропавших без вести. А такие наши работники, как А. П. Бондаренко, подготовивший своими руками договор «2+4», были сами участниками войны. Наверное, мы намного острее ощущали драматизм происходящих перемен, чем многие люди, в этих делах в общем-то случайные. Наверное, мы старались извлечь для нашей страны максимум возможного из того, что еще можно было сделать.

Но начать эти объяснения значило бы поддаться на провокацию. В тот момент я подумал, что важен не мой ответ Соколову, а результат голосования. Поэтому сказал с трибуны, что на это заявление народного депутата отвечать не буду. Из президиума призвали депутатов Вести себя корректно».

Затем последовали выступления депутатов. Многие из них опять говорили, что договоры плохи, но деваться некуда и надо их ратифицировать. В заключение говорил В. Алкснис. Он предупредил депутатов, что день 2 апреля войдет в нашу историю как траурный день, так как сегодня мы проиграли вторую мировую войну. С ним многие не согласились. Не за раскол же Германии мы воевали. А я в этот момент думал, что не знает депутат Алкснис, как после падения стены в Берлине и задолго до выработки и ратификации договоров с Германией ко мне пришла в Бонне одна из лидеров фракции «зеленых:» в бундестаге Антье Фольмер и сказала: «Я думала нею жизнь, что мы, немцы, проиграли вторую мировую войну. Оказывается теперь, что мы ее выиграли».

Я написал об этом в телеграмме в Москву. Эта телеграмма не принесла мне тогда, мягко говоря, плюсов. Это было в самом начале процесса объединения. Тогда теоретически еще можно было что-то пытаться остановить. Но полтора года спустя то, что провозглашал Алкснис, было просто несерьезно политически. Жизнь шла гигантскими шагами вперед, а человеческое сознание не поспевало за этим движением. Не поспевало оно и у некоторых наших парламентариев.

Затем прошло голосование. Против договоров голосовало меньше двух десятков человек. Эпопея с ратификацией германских урегулирований была закончена.

В марте 1991 года в Москве было много иностранных гостей. 17–18 марта приезжал Г.-Д. Геншер. Беседы с ним становились все более доверительными и конструктивными. Немецкий министр, разумеется, говорил не только о кризисе в Персидском заливе и о трех бригадах береговой обороны, которым наш Генштаб хотел переподчинить часть сокращаемых по парижскому договору танков и других вооружений и тем самым вывести их из-под ограничений, так как по венским договоренностям военно-морские силы сокращению не подлежат. Позиция ФРГ тут была идентична американской, и с самого начала не вызывало сомнений, что этот вопрос в конце концов нам придется регулировать с США. Как, впрочем, и вопрос о тех вооружениях, которые в 1990 году были выведены из Европы и заскладированы в азиатских районах страны..

Больший интерес в беседах с немцами для нас. представляло их видение развития обстановки в Восточной Европе, перспективы нашего сотрудничества с ЕС. Предстояло заключение крупных политических договоров Германии с Польшей и Чехо-Словакией. ЕС тоже планировал «нарастить» свои связи с восточноевропейскими государствами. Однако нас при этом все. время заверяли, что НАТО на этот регион свою лапу накладывать не собирается.

С нашей стороны высказывалась мысль, что стержнем сотрудничества нового порядка вещей в Европе надо сделать процесс СБСЕ как общий политический знаменатель, способный объединять действия всех европейцев. Идея. «НАТО-центризма», которая начала пропагандироваться в тот период, представлялась, мягко говоря, неудачной. Еще существовал Варшавский договор, трансформация наших отношений с НАТО только начиналась. Да и сама по себе НАТО имела свой довольно специфический «raison d’etre» (смысл существования), как он сложился с момента ее основания. Это был по преимуществу военный союз и в очень малой степени структура политического сотрудничества, способная открыться для участия всех заинтересованных государств.

Г.-Д. Геншеру была подробно изложена философия нашего подхода к заключению новых политических договоров с восточноевропейскими странами. Подчеркнута необходимость равномерного наращивания и развития отношений между ЕС и всеми восточноевропейскими государствами, включая и СССР. Игра на расслаивание этих стран, если бы она имела место, создавала бы нестабильность в этом районе Европы, и без того отягощенном сложными проблемами. Поскольку речь шла о наших непосредственных соседях, и для СССР, и для Германии это не могло быть безразличным. У меня создалось твердое впечатление, что Геншер такому порядку сочувствовал. В последнее время это впечатление еще более укрепилось.

После Геншера в Москву приезжал английский министр Хэрд, с которым обсуждалась возможность заключения весомого советско-английского политического документа, а также те же актуальные международные дела, что и с Геншером.

22 марта А. А. Бессмертных парафировал в Москве с А. Нэстасе новый советско-румынский договор, в котором Румыния обязалась не вступать во враждебные СССР союзы. Это, видимо, не очень понравилось в Будапеште, хотя мы были далеки от мысли устраивать какую-то конкуренцию между нашими будущими партнерами по новым договорам. Венгры предложили ускорить согласование советско-венгерского договора и выдвинули некоторые компромиссные предложения. Надо было лететь в Будапешт для продолжения переговоров, но это никак не получалось. То А. А. Бессмертных был в Японии, то он совершал поездку на Балканы. Это означало, что мне надо было оставаться «на хозяйстве».

Параллельно шла работа по подготовке проектов договоров с другими восточноевропейскими странами. Каждый проект требовал тщательного согласования с целой группой ведомств. Особо придирчиво подходило к формулировкам проектов новых договоров Министерство обороны СССР. Однако мы торопились. 23 марта были направлены проекты договоров в Прагу и Варшаву, 27 марта был передан проект договора в Софию.

Последний существенно отличался от всех других проектов, так как за основу был принят предложенный болгарами вариант, предполагавший сохранение взаимных союзнических обязательств. Учитывая особую близость советско-болгарских отношений и то, что инициатива исходила от болгарской стороны, было решено, что предлагать договор по обычной схеме не совсем удобно: могло создаться впечатление, что мы отталкивали протянутую руку.

Наш посол А. А. Слюсарь сообщал, что греки приняли переданный им наш проект широкомасштабного политического договора, во многом сходный с советско-итальянским договором о дружбе и сотрудничестве, и имеют к нему лишь редакционные замечания.

Одним словом, работа по переналаживанию отношений с соседними государствами явно спорилась, если учесть еще и недавно подписанный весомый договор с Турцией. Вот только дела в нашей стране по-прежнему шли не лучшим образом. Стрельба продолжалась в Нагорном Карабахе и в Цхинвали, обострялась обстановка в Молдове, неспокойно было в Прибалтике. Наши эмиссары рыскали по свету в поисках все новых кредитов, так как страна балансировала на грани банкротства. Нарастало противостояние между Центром и российскими властями. 28 марта в Москву были введены войска, которые требовал убрать Верховный Совет РСФСР, объявив неконституционным президентский указ и решение Кабинета министров СССР о запрете демонстраций на период с 26 марта по 15 апреля.

Ненормальность обстановки ощущалась все больше даже в деталях и мелочах повседневной жизни. Порой было сложно передвигаться по городу. 28 марта моя жена, сопровождавшая супругу-генерального секретаря НАТО, испытывала серьезные опасения, сумеют ли гостья и она сама «пробиться» на благотворительный концерт в Колонном зале Дома союзов, наглухо блокированном войсками.

Тем не менее мы вели переговоры, принимали посетителей, разрабатывали проекты договоров. Утешали себя тем, что работаем на будущее, так как сейчас вряд ли что-либо может нормально функционировать. Но в будущее хотелось верить.

4 апреля в Москву прибыл новый польский премьер-министр Я. К. Белецкий. Молодой, энергичный, уверенный в себе. В центре его рассуждений и, наверное, видения мира была Польша. Она, согласно его пояснениям, уверенно и целеустремленно формировала отношения и связи с окружением — Чехо-Словакией, Германией, Швецией. Сейчас очередь дошла и до СССР. Поэтому Я. К. Белецкий здесь и готов решать все вопросы на месте. В экономике у Польши большие успехи. Она может предложить себя в качестве моста между СССР и Европой. Но сейчас польскому правительству прежде всего важно решить, торговать ли далее с СССР, или же переориентировать часть предприятий на другие страны, или же продать эти предприятия иностранцам. Обстановка вынуждает принимать быстрые, решения. Польша может предложить миллион тонн зерна и сто тысяч тонн мяса. Но чем СССР будет платить? Надо к тому же еще и проблему советского долга отрегулировать. Вместе с тем было видно, что переход на расчеты в свободно конвертируемой валюте создает и для поляков в делах с нами немалые трудности. Они искали способ компенсировать. экспорт из Польши встречными поставками из СССР.

Наш бывший премьер В. С. Павлов, как известно, особой застенчивостью не отличался. Поэтому сразу же стал осаживать польского гостя. Напомнил ему, что идея перехода на свободно конвертируемую валюту во взаимных расчетах исходит от Бальцеровича. Теперь же он от нее срочно отгребает и при этом старается всю вину за происходящее возложить на Советский Союз. Но в принципе какой-то возврат к клирингу, конечно, потребуется, и в этих целях можно было бы сделать хотя бы небольшое, скажем, на 150 млн рублей, соглашение. Проявил Павлов интерес и к закупкам польской сельхозпродукции.

В перерыве Я. К. Белецкий посетил президента М. С. Горбачева. Вернувшись, сказал, что было условлено поскорее отработать новый советско-польский договор. Надо расширить сеть консульских учреждений и культурных центров, создать условия для активизации связей с польским национальным меньшинством в СССР. Польша хотела открыть в этой связи свои консульства в Алма-Ате и Вильнюсе. В обеих республиках этого, однако, не хотели.

Была длинная дискуссия по поводу роспуска СЭВ и вокруг вопроса о том, надо ли, чтобы организация — ее преемник — включала в себя Кубу, Монголию, Вьетнам, Лаос. Впечатление осталось такое, что поляки увлечены идеей предстоящего полного членства Польши в ЕС и думают, что их участие в каких-либо других многонациональных экономических объединениях, к тому же с неевропейским социалистическим элементом, только помешает им реализовать свою заветную мечту. Возражений, по существу, против торгового сотрудничества с Вьетнамом, Монголией и другими азиатскими странами у них, разумеется, не было.

Проводить мне польских гостей вечером не пришлось. В тот же день прилетел президент Й. Илиеску.

5 апреля прошли переговоры М. С. Горбачева с Й. Илиеску. Был подписан советско-румынский договор. Переговоры выявили, что у нас и у румын очень сходные внутренние проблемы. Й. Илиеску сетовал, что у Румынии трудно складываются отношения с ЕС и США. Румынам практически не дают никаких кредитов, хотя у них и нет в отличие от венгров внешних долгов. В этих условиях страна кровно заинтересована в активном экономическом сотрудничестве с Советским Союзом.

Был разговор у М. С. Горбачева с Й. Илиеску и с глазу на глаз. Судя по всему, с румынской стороны был при этом поставлен вопрос об острове Змеином в Черном море, а также о судьбе румынского золота, вывезенного в Россию в 1916 году. Эти вопросы румыны поднимали не раз и ранее, но сейчас вокруг них активизировалась кампания в их печати и парламенте.

Вопрос об острове Змеиный с договорной точки зрения решен достаточно однозначно сразу после заключения мирного договора с Румынией. Речь может идти лишь о проявлении определенной гибкости при разграничении экономических зон в этом уголке Черного моря. Что же касается румынского золота, то ясности в этом деле до последнего времени у нас самих не было. Требовалось выяснить прежде всего фактическую сторону вопроса. Многие наши специалисты полагали, что вопрос этот вообще надо считать закрытым, учитывая тот ущерб, который нанесла нам Румыния, участвуя в войне на стороне гитлеровской Германии. Во всяком случае, как говорят, такой подход излагал румынам в свое время М. А. Суслов. К тому же Румыния не расплатилась и за военные поставки России в годы первой мировой войны.

11 апреля на переговоры с С. А. Ситаряном приехали статс-секретари из ФРГ фон Вюрцен (экономика) и Келер (финансы). Речь должна была идти о новых кредитах и реализации имущества Западной группы войск. Разговор был неприятный. Келер не любит ходить вокруг да около и рисовал нам наше положение на мировом финансовом рынке в самых черных тонах. Никто нам больше кредитов давать не хочет, так как СССР считается неплатежеспособным. Не особенно верит деловой мир и в перспективу наших реформ, предпочитает поэтому подождать. Кроме Германии, подводил итог немецкий статс-секретарь, вы вряд ли где-либо сейчас что-то услышите, кроме неприятных слов. В Германии же финансовое положение осложняется: много денег требуется для восточных земель.

Сухой остаток этих долгих бесед, на которых присутствовало много лишних людей был такой: наша сторона так и не раскрыла данных по своей внешней задолженности, по денежной массе, по дефициту бюджета. Немцы остались этим недовольны, но в то же время обещали рассмотреть вопрос о предоставлении нам кредита на покрытие торговой задолженности, которая образовалась к тому времени. Стороны согласны были также искать возможности, чтобы поддерживать торговлю и взаимные поставки между советскими партнерами и предприятиями бывшей ГДР.

Что касается имущества нашей уходившей домой группы войск, то имелось согласие решить вопрос путем паушальной выплаты. Весь вопрос был в том, как ее определить. Немецкая сторона считала, что сумма паушальных выплат должна складываться по оценкам стоимости каждого объекта за вычетом экологического ущерба. Мы считали, что от выплаты экологического ущерба мы ушли в договоре по войскам. Кроме того, по той методике решения вопроса, какую предлагали немцы, это было бы очень долгой песней.

Вопрос об имуществе наших войск становился довольно взрывоопасным с внутриполитической точки зрения. Вывод наших войск из Венгрии и Чехо-Словакии подходил к концу, а до каких-либо договоренностей о реализации нашего имущества было по-прежнему далеко. Сказывалось, что при заключении соглашений с Венгрией и Чехо-Словакией вывод войск почему-то вообще не был увязан с решением имущественных вопросов. Это позволяло нашим партнерам затянуть решение имущественно-финансовых дел, чтобы поставить советскую сторону в конце концов в положение, когда с уходом войск их сооружения, аэродромы и другие инфраструктуры попросту оказывались бесхозными и так или иначе отходили бесплатно или за минимальную компенсацию к местным властям. Переговоры, которые вело МВЭС СССР, буксовали. Нам настойчиво предлагали пойти на так называемое «нулевое решение», то есть согласиться на то, что имущество советских войск передается властям страны пребывания в зачет за тот экологический ущерб, который был нанесен нами за время пребывания там.

Конечно, экологический ущерб был. Не все наши объекты соответствовали и тем балансовым оценкам, которые фигурировали в документах Министерства обороны, не все объекты могли быть и реализованы, так как по своим характеристикам и качеству исполнения не соответствовали требованиям рынка. Но наши войска оставляли все же немало добра. Это было бесспорно. Не желая выкупать его, местные власти «накручивали» экологический ущерб, якобы причиненный им. Дело доходило до того, что, как рассказывали, венгры подсчитывали, сколько экземпляров определенного вида цветка, записанного в Красную книгу, могло бы вырасти на участке, занимавшемся какой-то советской частью, а затем умножали это число на величину штрафа за уничтожение каждого такого цветка и включали все это в общий счет претензий за экологический ущерб.

В нашем правительстве нарастало по этому поводу раздражение. 13 апреля вдруг появилась резолюция В. С. Павлова на очередном докладе наших ведомств, которые вели переговоры с венграми. Премьер считал, что надо остановить вывод наших войск, пока не будет отрегулирован вопрос о платежах. За пару дней до этого В. С. Павлов звонил мне по телефону и высказывал ту же мысль. Я ему выразил серьезные сомнения, предупредив, что шуму будет на всю Европу, а толку очень мало. К этому моменту наши войска в основном ушли. Что же, возвращать их? С оставшимися силами не обеспечить эффективный контроль над имуществом. Нас могли легко обвинить и в отказе от выполнения заключенных соглашений, где о взаимозависимости вывода войск и реализации их имущества ничего не говорилось.

Но, видимо, В. С. Павлов либо не согласился с этими аргументами, либо уже написал свою резолюцию.

А. А. Бессмертных тоже считал, что останавливать вывод войск нельзя. Оставалось предложить нашему премьеру самому и реализовать свою идею, написав, скажем, послание главе венгерского правительства с сообщением о прекращении вывода советских войск. Впрочем, В. С. Павлов мог и сам сказать это Й. Анталлу, с которым должен был встретиться на следующий день в Лондоне по поводу открытия Европейского банка реконструкции и развития. Но он ничего не сказал. Вопрос этот явно превышал его компетенцию, требовал согласования с президентом.

При очередной беседе с Й. Анталлом, который обычно принимал меня во время приездов в Будапешт и к которому я испытывал уважение и растущее доверие, я предупредил его, что надо бы ускорить выход на паушальное решение и что в Москве есть настроения подумать о приостановке вывода войск, если имущественно-финансовые вопросы и далее не будут решаться. Не знаю, как он расценил это. Но я говорил ему правду. Не знаю почему, но после этого переговоры с венграми и чехословаками по имущественным вопросам несколько оживились.

После подписания советско-румынского договора последовал ряд заявлений представителей других восточноевропейских государств о том, что аналогичных договоров с СССР они заключать не хотели бы. Прямой критике подверглось положение договора с Румынией о неучастии во враждебных друг другу союзах. Помнится первыми начали об этом говорить венгры, а затем тему подхватили в Польше и Чехо-Словакии. Мотив при этом обыгрывался один — это серьезное ограничение суверенитета. Оно было, однако, не более серьезным, чем участие в каком-либо союзе, право на что отстаивали авторы этих многочисленных заявлений. Нейтралитета для своих стран никто из них не предлагал. Было ясно, что на переговорах с Венгрией, Чехо-Словакией и Польшей этот момент вызовет трудности.

15 апреля у меня состоялась встреча с делегацией комитета по международным делам венгерского парламента во главе с бывшим министром иностранных дел Д. Хорном. Вся делегация в один голос говорила о неприемлемости для Венгрии обязательства не участвовать во враждебных СССР союзах. Объяснения были при этом всякие, и довольно противоречивые. Говорили, что в Европе сейчас таких союзов нет. «Ну нет так нет, — возражал я, — значит, и вступать некуда и никто не обидится по поводу такого положения нашего с вами договора. Если станут обижаться, то тем самым признают наличие у своего союза недобрых намерений в отношении то ли Венгрии, то ли СССР».

Тогда венгерская сторона пускала а ход другой аргумент: Венгрия не может отказаться от своего «права по хельсинкскому Заключительному акту» участвовать или не участвовать в союзах по своему выбору. При этом нас тут же успокаивали, что на самом деле Венгрия ни в какие союзы вступать не собирается, разве что хочет стать полноправным членом ЕС. Но это же чисто экономический союз.

Однако ЕС прямо говорил о намерении в ближайшие годы начать политическую и военную интеграцию своих членов. Хорошо, если все мы были бы к тому времени в ЕС. Но ведь этого могло и не произойти. А если не все? Как будет выглядеть тогда положение в Восточной Европе, отношения между СССР и отдельными восточноевропейскими государствами? Не лучше ли нам иметь равные отношения с любым союзом государств, не допускать возможности противопоставления наших стран друг другу? Ведь мы соседи. Ответа на это обычно не было, что само по себе было достаточно красноречивым ответом. Близких политических отношений с Советским Союзом, положение которого все более осложнялось, наши соседи не хотели. Они хотели быть на стороне сильных.

Однако заключать новый договор было нужно, обе Стороны понимали это. Поэтому обстановку особенно никто не драматизировал. Стороны быстро сходились на том, что надо еще поработать, поискать развязки.

Они определенно должны были быть найдены, так как иной альтернативы просто не было.

Интересный разговор с делегацией Д. Хорна состоялся по вопросу, который часто муссировался в венгерской и чехословацкой печати. Утверждали, что союз с СССР привел к Отставанию экономики соседних с ним восточноевропейских стран, не позволял им нормально развиваться.

Доля правды в этом, конечно, была. Известно, например, что наши заказчики не хотели покупать модернизированные венгерские автобусы «Икарус», которые, естественно, и стоили дороже. Они настаивали на производстве старых моделей по принципу: для нашей глубинки и это сойдет.

Однако это была лишь одна сторона дела. Другая же состояла в том, что принципом нашей идеологизированной внешней торговли было вести дела в первую очередь с социалистическими странами, замыкать на них связи возможно большего числа наших предприятий. После окончания второй мировой войны страны народной демократии оказались в положении почти монопольных поставщиков оборудования на наш огромный рынок и преимущественных потребителей нашего сырья и энергоресурсов, причем по особым «социалистическим» ценам.

Все для друзей и союзников! Они же вскоре не выдержали испытания жизнью. Не имея у нас в СССР конкурентов, их промышленность утратила технологический уровень, стала производить не отвечающую требованиям мирового рынка продукцию и, по существу, превратилась в фактор, постоянно генерировавший промышленное и научно-техническое отставание и Советского Союза. Пролетарский интернационализм, СЭВ и Варшавский договор в конце концов сыграли злую шутку с нами. Но с нами всеми. Некорректно было подавать вопрос так, будто Советский Союз только и делал, что обижал своих бывших союзников. Они вели себя тоже соответственно, высасывая из нас десятилетиями за бесценок сырье и энергоносители и зачастую перепродавая их на Запад. Вся же эта дискуссия была изначально непродуктивной, так как вместо усилий по переводу экономических связей друг с другом на здоровую основу отвлекла внимание на выяснение вопроса, кто больше виноват, а в жизни просто приводила к вспышкам враждебности друг к другу.

24—26 апреля я участвовал в Праге в конференции о будущей безопасности в Европе, организованной совместно МИД ЧСФР и генеральным секретарем НАТО. На конференцию съехалось много важных гостей, правда, бросалось в глаза, что французы на официальном уровне не присутствовали. Их особая точка зрения на роль и место НАТО в Европе чувствовалась и здесь.

Чернинский дворец был увешан флагами НАТО, и этому обстоятельству, то есть появлению флага НАТО над Прагой, уделялось немало внимания и умильных речей и на самой конференции, и на протокольных мероприятиях в связи с ней. Мне довелось выступить на этой конференции с докладом в рамках общей дискуссии, причем советский представитель был первым, кто заговорил на этом мероприятии об идеях европейской конфедерации, выдвигавшихся Миттераном. Основную часть дискуссии в заключительный день заседания с нашей стороны взял на себя академик Г. А. Арбатов.

Обратило на себя внимание выступление американского представителя П. Д. Вульфовица — заместителя министра обороны США. Он не только в концентрированном виде излагал идею построения новой Европы, так сказать, вокруг НАТО. Вульфовиц прямо выступил и против включения в договор Советского Союза с соседними восточноевропейскими странами положения о взаимном отказе от участия во враждебных друг другу союзах. Информация о том, что посольства США в Болгарии, Польше, Венгрии и Чехо-Словакии ведут активную работу в этом направлении, получила свое публичное подтверждение.

Параллельно с участием в конференции мы с М. И. Сенкевичем и нашим послом в ЧСФР вели консультации с заместителем министра А. Матейкой по новому договору между СССР и ЧСФР. Договор получился хороший, однако дело упиралось все в тот же вопрос о неучастии в союзах. В последний день конференции меня вместе с нашим послом Б. Д. Панкиным пригласили сначала к министру иностранных дел И. Динстбиру, а затем и к президенту В. Гавелу. Оба они в твердой форме говорили, что не могут принять формулировку о неучастии ЧСФР во враждебных друг другу союзах, поскольку она недопустимым образом ограничивала бы их суверенитет. Сослались на то, что когда-то Сталин не позволил Чехословакии стать участницей плана Маршалла. Теперь они не хотели бы такого повторения событий, так как связывали большие планы с ЕС. В НАТО они якобы, и не думали никогда вступать.

Со своей стороны я повторял нашу аргументацию, обращал внимание на то, что, как это только что прозвучало на конференции в Чернинском дворце, страны Восточной Европы не смогут вступить в ЕС в качестве полноправных членов еще лет десять — пятнадцать. В противном случае их экономика, не выдержав конкуренции, развалится. Португалия готовилась к членству в ЕС 12 лет. Турция и до сих пор не принята. В НАТО восточноевропейские страны вообще, кажется, не зовут. Как можно понять чехов, они туда и не стремятся. Через 10–15 лет истечет срок действия нового советско-чехословацкого договора. Тогда и посмотрим, что будет делаться в Европе. А пока подпишем договор о невступлении во враждебные друг другу союзы. Отмечал я и то, что проект советско-чехословацкого договора не содержит в себе чего-то совершенно необычного в международной практике. В этой связи упоминался советско-финляндский, а теперь и советско-румынский договор.

Разошлись мы ни с чем. Президент В. Гавел констатировал, что, как он видит, у меня нет каких-либо инструкций, изменяющих нашу известную позицию. Так оно, разумеется, и было.

Вопрос был очень непростой со многих точек зрения. Румынская сторона предупредила нас, что невключение положений относительно неучастия во враждебных друг другу союзах и непредоставления инфраструктур на своей территории третьим государствам в наши договоры с другими восточноевропейскими странами может создать трудности с ратификацией советско-румынского договора. Дело может дойти и до пересмотра текста уже подписанного обоими президентами договора. В интересах обеих стран было избежать этого.

Неясная обстановка складывалась и вокруг советско-болгарского договора. Часть членов правительства по-прежнему выступала за первоначальный проект договора. Другая ориентировалась на позиции венгров, чехословаков и поляков.

Изменение нашего подхода на переговорах, скажем, с Чехо-Словакией немедленно ослабило бы позицию тех в Болгарии, кто выступал за сохранение тесных отношений с СССР. Они уже и так довольно настойчиво критиковали нас за недостаточное внимание к вопросам отношений с Болгарией. Поскольку из Праги я уезжал в Братиславу, а оттуда в Будапешт, мы условились с Б. Д. Панкиным, что он подробно доложит о беседах с Гавелом и Динстбиром в Москву. Я доверял ему и на своей подписи не настаивал. Телеграмма пришла, в общем, объективная, расхождений с послом у нас не было.

В Братиславе мы из-за приема и беседы с Гавелом в Пражском граде оказались лишь в 17 часов. Была пятница, только что пало правительство Мечиара. Новое правительство еще только осматривалось. В Праге моя поездка в Братиславу не очень нравилась, так как существовало опасение, как бы в ответ на подписание декларации об отношениях между ЧСФР и РСФСР мы не предложили словакам подписать декларацию об отношениях между СССР и Словакией. Такую мысль высказывал как-то раз Мечиар, приезжая в Москву. Однако развития она не получила, и поручений на этот счет у меня не было. Необходимо было поговорить о возможностях развития практических связей со Словакией, но обстановка в этот день не очень этому благоприятствовала. Что же касается опасений в Праге, то, как любил говорить В, С. Семенов, в политике часто имеют значение мнимые величины. Их не грех использовать.

В Будапеште 27 апреля венгры сразу «зашли с козырного туза», пригласив меня вместе с послом И. П. Абоимовым на беседу к Й. Анталлу. Разговаривать с ним всегда было интересно, я с охотой пошел на эту встречу. Благо она должна была сразу прояснить всю ситуацию. Для Й. Анталла у меня было послание М. С. Горбачева с приглашением посетить Советский Союз и при этой оказии подписать новый советско-венгерский договор. Ставился также вопрос о необходимости найти политическое решение по вопросам имущества, которое оставляла в Венгрии наша Южная группа войск.

Й. Анталл, как и чехи, сообщил, что Венгрия не сможет включить в договор статью о неучастии во враждебных друг другу союзах, так как она ограничивала бы венгерский суверенитет. В этих условиях переговоры с венгерским МИД становились бесполезными, и мы ограничились с Д. Мейстером краткой беседой с глазу на глаз.

По возвращении в Москву я узнал, что было совещание МИД ЧСФР, Польши и Венгрии, где было условлено не принимать формулировки наших проектов договоров. Считали, что они могут помещать развитию сотрудничества в этом «треугольнике», а также оказаться обузой в делах с ЕС и НАТО. Не зря меня чехи откровенно предупреждали в Праге, что в Будапешт я еду зря, так как услышу там то же самое, что и от них. Становилось все более ясно, что и Будапешт, и Прага, и Варшава лукавят, утверждая, что не собираются домогаться приема в НАТО. Это подтверждалось и донесениями наших разведслужб.

По возвращении А. А. Бессмертных предложил мне пост первого заместителя министра. Не могу сказать, чтобы меня это очень обрадовало, учитывая общую неразбериху в стране, прибавку в работе, довольно посредственное в тот момент физическое самочувствие. К тому же как отнесутся к этому другие заместители министра с большим, чем у меня, стажем? Почему бы не сделать первым заместителем В. Ф. Петровского? Не обидится ли И. А. Рогачев? Последнее А. А. Бессмертных отверг, сказав, что у других заместителей есть и другие планы. Других же доводов я приводить не стал.

Министр предложил работать на полном взаимном доверии, как он выразился, «рука в руку». Ну что же. Я всегда считал, что подчиненный должен быть абсолютно лоялен к своему непосредственному руководителю, в частности ни в коем случае не лезть через его голову к вышестоящему начальству. Начальник же должен тоже отвечать полной лояльностью своему заместителю.

А. А. Бессмертных я знал много лет. Нам часто приходилось соприкасаться в период моих занятий ядерным разоружением. Вместе писали многие бумаги, иногда возвращались после вечерней работы одной машиной домой. Был, одним словом, неплохой человеческий и деловой контакт, хотя близких личных отношений не было. Трудностей в работе в новой должности я не предвидел, да их в последующие месяцы практически и не возникало.

Записка с предложением о моем назначении ушла в Кабинет министров СССР. 12 мая мне позвонил В. С. Павлов и сказал, что поздравляет и подписывает соответствующее распоряжение.

Я поблагодарил и тут же попытался уговорить нашего премьера поехать с визитом в Румынию. Но из этого у меня ничего не получилось. Положив трубку, подумал, что я все еще малоопытный чиновник. Надо знать, когда и в каком контексте ставить вопросы. Сделаешь это не вовремя и не к месту — только осложнишь себе задачу по проталкиванию важного дела.

17 мая в Москву приезжал болгарский премьер Д. Попов со своими заместителями. От МИД Болгарии был заместитель министра И. Гарвалов. Наряду с хозяйственными делами, разумеется, обсудили и вопрос о новом советско-болгарском договоре со статьей об оказании взаимной помощи. Если бы такой договор состоялся, то это была бы игра на повышение, положение румынского правительства было бы облегчено, наши венгерские, польские и чехословацкие друзья, наверное, стали бы более гибки в поиске формулировок.

Но у болгарской стороны были колебания, она не скрывала, что вопрос этот является предметом острой борьбы мнений и согласования между ведомствами не закончились. Д. Попов ни по каким формулировкам не ангажировался, хотя убежденно высказывался в пользу активного продолжения сотрудничества между Болгарией и СССР по всем линиям. Он произвел впечатление солидного, вдумчивого политика, имеющего твердые взгляды и намерения.

В Софии, судя по всему, шел большой раздрай по поводу будущего внешнеполитического курса страны. Одни рассчитывали получить гарантии безопасности от США и считали, что для этого надо подальше отойти от СССР, другие полагали, что такая линия действий слишком рискованна и может не оправдать себя. Нараставшая в Болгарии внутренняя нестабильность подводила к выводу о том, что заключение договора в ближайшие месяцы вряд ли будет вообще возможно. Если бы такой договор был подписан в летние месяцы, он неизбежно превратился бы в футбольный мяч в игре противоборствующих политических сил. Договору это не пошло бы на пользу. Такие документы, рассчитанные на десятилетия, лучше заключать в обстановке национального консенсуса, а не очищать их потом от комков грязи, брошенной в период предвыборных баталий.

В общем, обе стороны начали склоняться к тому, что вопрос о договоре лучше отложить на период после болгарских выборов, то есть на позднюю осень 1991 года. В этих условиях на передний план стал выдвигаться вопрос о судьбе старого (1948 г.) советско-болгарского договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи. Срок его действия истекал в начале августа, после чего он либо продлевался автоматически на следующие пять лет, либо должен был денонсироваться по истечении одного года.

19 мая 1991 года меня внезапно отправили с начальником Генштаба М. А. Моисеевым в Вашингтон. Было воскресенье. Улетали с Чкаловского аэродрома. Перед отлетом М. А. Моисеев собрал у самолета всю делегацию — и военных, и гражданских ее членов — и напомнил, что глава делегации он, что не потерпит «перетягивания каната» между Генштабом и МИД, не допустит, чтобы дипломаты разбалтывали идеи и задумки военных американцам, как это, мол, не раз бывало раньше. Я был первым заместителем министра, речь явно предназначалась для того, чтобы показать, кто тут хозяин. Я, однако, промолчал, решив про себя, что в таких обстоятельствах не надо мешать М. А. Моисееву действовать так, как он считает правильным. Решится ли он сорвать миссию? Вряд ли. Но если он хочет быть в одиночестве, когда в Вашингтоне ему будут ломать кости, это его дело. В конце концов в вопросе о том, какие танки и БМП и как сокращать, он держатель банка. Может быть, что-то и выторгует.

Раздражение военных, впрочем, было объяснимо. Наш министр договорился с Дж. Бейкером о приезде М. А. Моисеева в США для развязки вопроса о вооружениях бригад береговой обороны, морской пехоты, а также войск, охраняющих наши стратегические ядерные силы. Генштаб выступил против того, чтобы включать эти войска в число сокращаемых, а американцы в ответ грозились заблокировать ратификацию договора о вооруженных силах в Европе и начали саботировать ведение переговоров по СНВ.

На подходе был, как бы «дозревая», еще один скандальный вопрос — биологическое оружие. В январе мы допустили на свои соответствующие объекты американцев, надеясь, что они ответят нам взаимностью. Но взаимности не последовало. Американская сторона после осмотра вывалила нам на стол, что называется, целый мешок разных «озабоченностей» по поводу соблюдения Советским Союзом договора о запрещении биологического оружия, стала добиваться повторного осмотра наших объектов и грозить, что вопрос начнет рассматриваться в конгрессе. С нашей стороны были подготовлены подробные объяснения по поводу «озабоченностей» американских экспертов. Однако в то же время наши специалисты говорили, что для составления объективной картины состояния дел с соблюдением договора советская сторона должна иметь возможность провести, в свою очередь, инспекцию американских объектов. Тогда можно будет сопоставить «озабоченности» с обеих сторон, прийти к объективным выводам, а не пытаться организовывать игру в одни ворота.

В этих условиях наши военные не очень хотели ехать в Вашингтон, чтобы не попадать под неизбежный пресс. Они докладывали, что коль скоро с американской стороны переговоры будет вести заместитель госсекретаря Р. Бартоломью, то пусть и от нас едет заместитель министра иностранных дел. Для него же были заготовлены указания отстаивать прежнюю позицию, то есть программировался безрезультатный исход встречи, либо же очередные «своевольные» действия советских дипломатов, идущих на уступки, не согласованные с военными. Из этого нехитрого замысла однако ничего не получилось, так как президент просто сказал, что к Моисееву надо присовокупить от МИД Квицинского. В таком раскладе Квицинский и его эксперты, разумеется, становились не очень нужны Моисееву, но обратного хода уже не было. Оставалось только сердиться.

20 мая в Вашингтоне прошло в долгих и бесплодных спорах М. А. Моисеева с Р. Бартоломью. Наш начальник Генштаба отстаивал тезис о неправомерности включения в сокращения вооружений морской пехоты, поскольку ВМС были вне мандата переговоров в Вене. Американцы упорно повторяли, что статья 3 договора об ограничении вооруженных сил в Европе говорит о всех вооружениях наземного базирования, независимо от их подчиненности. Наши попытки затеять параллельное обсуждение с американцами вопросов СНВ ни к чему не привели. Американцы разыгрывали свою обычную партию: мы все готовы выслушать и класть все, что вы скажете нового и интересного, в свой карман, но самим нам сказать нечего.

21 мая состоялась довольно резкая беседа с Дж. Бейкером, не приведшая к результату. На всех этих беседах я молчал, хотя выглядело это, вероятно, довольно неприлично.

После беседы с Дж. Бейкером М. А. Моисеев отправился обедать с главой комитета начальников штабов Пауэллом, а потом встречался с министром обороны Чейни. По возвращении он сказал, что, кажется, убедил их в справедливости своей позиции. Звучало это, правда, не очень уверенно.

Начальник Договорно-правового управления Генштаба Ф. И. Лодыгин заметно нервничал и критиковал меня за то, что я не участвую в дискуссии. Я отвечал ему, что мне и не очень-то удобно было бы участвовать после «инструктажа» на аэродроме в Чкаловской. К тому же все происходившее можно было предвидеть еще в Москве. Не Надо было ехать сюда со связанными руками, утвердив в Москве заведомо неосуществимые директивы. Не украшают нас и делающиеся здесь заявления американцам, что у них хорошие переговорщики, а с нашей стороны стола переговоров сидят «чудаки» из МИД, которые умеют делать одни уступки. Американцы за это не заплатят ни одним лишним танком или бронемашиной, а постыдную ситуацию в наших рядах вполне «оценят». Я, кстати, знал, что военные срочно что-то пишут, но ни со мной, ни с послом В. Г. Комплектовым они не советовались. Видимо, по-прежнему действовало указание, что не следует давать дипломатам возможность что-либо «разболтать» вперед главы делегации.

Во второй половине дня мы отправились к президенту Дж. Бушу. Там были Бейкер, Сунуну, Скоукрофт, Гейтс, Бартоломью. Не знаю, где принял М. А. Моисеев свое решение: еще до похода к президенту или увидев всю эту компанию. Мне он сказал, что решился действовать в последний момент. В любом случае альтернатива состояла в том, чтобы или кое в чем уступить, или же взять на себя ответственность за срыв встречи Горбачева с Бушем, неприглашение нашего президента на лондонскую «семерку», отказ нам в предоставлении кредитов на закупки продовольствия (а у нас в тот момент, как говорили, муки было на полтора месяца), скандал на предстоящем совещании министров иностранных дел стран СБСЕ в Берлине. Дела наши были плохи, и генерал Моисеев поднял вверх руки, согласившись со всеми американскими требованиями.

Беседа получилась краткой и конструктивной. Дж. Буш, рассчитывавший после утренней встречи Бейкера с Моисеевым на тяжелый разговор, явно растерялся, услышав то, что вдруг сказал ему М. А. Моисеев. Потом под впечатлением изменения нашей позиции он наговорил много приятных для нас вещей.

Сказал же М. А. Моисеев примерно следующее. В Москве внимательно отнеслись к посланию президента о положении с договором по вооруженным силам в Европе. Нам небезразличен вклад тех, кто создавал этот договор. Не надо считать, что есть конфронтация между политическими и военными руководителями в СССР. Военные верны тому курсу, который проводит М. С. Горбачев. Им дорог климат доверия в отношениях между СССР и США. Если договор, составленный в Вене, будет ратифицирован, то ясно, что советско-американские отношения будут развиваться и дальше в позитивном направлении. Советская делегация прибыла для устранения досадных недоразумений, которые возникли по обычным вооружениям. Мы можем и должны найти компромиссный вариант. У советской стороны есть на этот счет ряд соображений.