Время и случай

В условиях, когда действовал еще Варшавский договор и сохранялась его военная организация, когда громко звучало требование не ратифицировать германские договоры и приостановить вывод войск, такой подход к будущим отношениям с нашими союзниками был достаточно «левым». Считалось, что если уж иметь новые договоры с восточноевропейскими соседями, то по военно-политическим условиям не хуже, чем договор с Финляндией 1948 года, которым были довольны и мы, и финны. Такова была логика принятия этого решения, и она имела под собой основания. К тому же ответственные представители некоторых восточноевропейских стран еще в конце 1990 года, подчеркивая необходимость «деидеологизации» наших договорных отношений, устранения, например, положений о совместной защите завоеваний социализма и т. п., в то же время считали целесообразным сохранение обязательств об оказании взаимопомощи друг другу в случае агрессии. Довода при. этом было два: во-первых, отсутствие таких обязательств создает определенный вакуум в вопросе безопасности во всем районе Восточной Европы и будет побуждать к поиску новых союзов и союзников, что породит обстановку нестабильности. Во-вторых, говорили некоторые чехословацкие представители, разумно ли опускаться в советско-чехословацких отношениях ниже уровня договора 1935 года, заключенного при таком бесспорном авторитете, как президент Бенеш? Убежденность в необходимости сохранения союзнических обязательств высказывали и болгарские коллеги, ссылаясь на вытекающую из освободительной борьбы против Османской империи национальную болгарскую традицию. — В этих условиях предложение нашей страны, включенное в проекты договоров, передававшиеся на рассмотрение наших восточноевропейских соседей, не участвовать во враждебных друг другу союзах и не предоставлять свою территорию для иностранных войск, выглядело, скорее, умеренно. В конце концов, что здесь было опасного для этих стран или ущемляющего их суверенитет? Надо было думать и о том, что в случае, если в конце концов республики Прибалтики вышли бы из состава Советского Союза, аналогичное положение в договорах с ними могло бы уберечь взаимные отношения с этими государствами от многих недоразумений. История, конечно, не повторяется, но и забывать, что этот район не раз в прошлом становился зоной острого соперничества, не следовало.

Последующее развитие показало, что эти соображения имели под собой реальную почву. Их поспешили окрестить как «доктрину Квицинского». Разумеется, никакой «доктрины Квицинского» не существовало. Была борьба за осуществление намеченной, исходя из интересов Советского Союза, линии. Отказ от нее привел к тем последствиям, которые можно было просчитать заранее, включая дальнейшую судьбу советско-финляндского договора 1948 года. Наша политика была подчинена задаче обеспечения безопасности внешних границ СССР, другой политики у МИД СССР не было.

По свежим следам заседания Секретариата ЦК и не дожидаясь возможного создания каких-то межведомственных рабочих групп, мы подготовили доклад президенту о положении в Восточной Европе. Он был составлен в форме письма А. А. Бессмертных, которое так, по-моему, и не было подписано, но докладывалось устно. В письме предлагалось начать принимать в Москве руководителей восточноевропейских стран, причем первым в списке был венгерский премьер И. Анталл, испрашивалось согласие на поездки А. А. Бессмертных в Прагу, Софию и Варшаву, а также на прием в Москве венгерского и румынского министров иностранных дел. Особо ставился вопрос о необходимости принять в Москве премьер-министров восточноевропейских государств и пересмотреть решение о переходе в торговле с Восточной Европой только на свободно конвертируемую валюту. Было совершенно ясно, что возникшее состояние катастрофично. Ни у нас, ни у них валюты для торговли не было и в обозримом будущем не могло быть. Поэтому нужно было обходиться переходными решениями.

Предлагалось далее ускорить процесс заключения новых двусторонних договоров с нашими соседями, основное содержание которых должно было состоять в создании юридических гарантий против использования их территории во враждебных Советскому Союзу целях и обеспечении благоприятных условий для широкого взаимовыгодного сотрудничества во всех областях. Подчеркивалась необходимость соблюсти достигнутую еще в прошлом году договоренность о проведении совещания ПКК Варшавского договора и принять намеченное решение о роспуске его военной организации.

Отдельно ставился вопрос о Польше. Поляки настаивали на выводе наших войск уже в 1991 году, наш Генштаб считал, что вывод возможен не ранее 1995 года из-за того, что Северная группа войск должна была обеспечивать тылы и коммуникации Западной группы войск в Германии, которая выводилась лишь к концу 1994 года. Кроме того, Северную группу войск, как, впрочем, и наши войска из других восточноевропейских стран, просто некуда было выводить — в Союзе не было ни жилья, ни военных городков. Остро стоял вопрос о перерасчете взаимных финансовых претензий с Польшей. Имело смысл провести в широком политическом плане обмен мнениями и по содержанию будущего советско-польского договора, учитывая объективный вес и значение наших отношений с этим крупным соседним государством. Все это, как представлялось, говорило в пользу скорейшего проведения советско-польской встречи на высшем уровне. С Л. Валенсой пора было устанавливать прямой контакт и начинать диалог.

Пора было также решать и вопрос о надлежащем материально-финансовом обеспечении советских людей, которые работали в восточноевропейских странах. Из-за обесценения местных валют они оказались в очень тяжелом положении, так как уровень их зарплаты оставался таким же, как и в прежние годы. Надо было переводить их зарплату на свободно конвертируемую валюту, которой в нашей казне остро не хватало.

С течением времени кое-какие вопросы, обозначенные в этой записке, удалось решить. Но не все и не в полном объеме. Нашу внешнюю политику на восточноевропейском направлении все охотно критиковали, делая при этом вид, будто решение многочисленных острых вопросов зависит только от МИД СССР. Однако сам характер этих вопросов был таков, что наша дипломатия могла лишь привлекать к ним внимание и уговаривать другие инстанции предпринять необходимые действия. А они либо не предпринимались, либо предпринимались с большим скрипом и зачастую оказывались потом неэффективными или недостаточными.

Прогрессирующий развал власти и порядка в стране острее всего сказывался именно в наших отношениях с бывшими союзниками, учитывая их объем, разветвленность, вовлеченность в них огромного количества людей. Какой-либо сбой в культурных связях, скажем, с Норвегией или Ирландией — это полбеды, и волнует он, как правило, лишь узкий круг заинтересованных лиц и учреждений. Поэтому и страстей вскипает немного и поправить дело сравнительно просто. Сбой же в культурных или научно-технических связях с Болгарией — это уже государственная проблема. Это иной масштаб, так как затронуты сразу десятки тысяч людей и множество организаций. Прекращение закупок железнодорожных товарных вагонов в Румынии — это опять огромная проблема, так как завод-производитель целиком сориентирован на производство этих вагонов для Советского Союза. Их больше никто не купит, и без работы оказываются тысячи людей. Правительство же СССР все более утрачивало рычаги, позволявшие ему принимать меры для решения подобных вопросов и выправления положения. Не было этих рычагов и на республиканском уровне, в чем быстро убедились восточноевропейские страны, несмотря на все попытки российских, украинских, казахских и прочих властей надувать щеки и рассматривать себя как новых партнеров во внешнеторговых связях.

На нас тем временем усиливался нажим по вопросу о Прибалтике. Ситуация складывалась довольно нелепая. В Вильнюсе регулярные войска захватили телебашню, была стрельба. В то же время в Москве все, начиная с президента, заявляли, что никаких приказов действовать войска не имели, что с обстоятельствами дела надо еще разбираться. Литовские власти, однако, прямо обвиняли во всем случившемся центр, рассылали своих эмиссаров по Западной и Восточной Европе, просили поддержки. В то же время действовать в соответствии с союзным конституционным порядком выхода из состава СССР, то есть проводить референдум, они не хотели, добиваясь, чтобы Президент СССР признал законным решение их парламента о суверенитете.

Но М. С. Горбачев не мог пойти на этот шаг хотя бы уже потому, что в этом случае был бы обвинен в Верховном Совете СССР в нарушении нового советского закона о порядке отделения и Конституции СССР. Это могло бы повлечь требование об его отставке. На Западе понимали это. Понимали и послы европейских держав, которых я принимал по прибалтийским делам в те дни.

Неправильно думать, что все на Западе так уж хотели немедленного отделения Прибалтики. Важнее было сохранить Горбачева и продолжить процесс реформ. Однако нас постоянно предупреждали, что в Прибалтике не должно быть применения силы. Не будет применения силы, вопрос о признании независимости прибалтийских государств не будет форсироваться и Западом, он будет предоставлен «естественному ходу событий» при должном уважении конституционных реалий и суверенитета СССР.

В Литве же дело опять дошло до применения силы. 25 января наш посол в Люксембурге сообщил, что политдиректора МИД стран ЕС в порядке «воспитательных мер» приняли решение передавать продовольственную помощь, кроме срочной, не правительству СССР, а только общественным организациям. Техническое содействие должно было быть заморожено вообще, переговоры о новом договоре между ЕС и СССР отложены. А. А. Бессмертных приглашали в Люксембург или Брюссель, чтобы объясниться. Встреча комиссии ЕС — СССР по экономическим делам должна была быть отложена. Французы перенесли сроки визита в Париж А. И. Лукьянова. Международный валютный фонд передвинул рассмотрение вопроса о нашем ассоциированном членстве.

Правда, посольства стран ЕС в Москве нам тут же дали понять, что страны ЕС не очень хотят ссориться, что решение политдиректоров не окончательное, так как будет еще 4 февраля встреча министров иностранных дел стран ЕС, на которой вопрос будет рассмотрен заново и что по прибалтийским делам нам надо серьезно поговорить прежде всего с американцами.

Но попытка начать применять в отношении Советского Союза санкции, по сути дела, была налицо. Предпринималась она после присуждения нашему президенту Нобелевской премии, после подписания Парижской хартии, объединения Германии, договоренности в Вене о фактически односторонних сокращениях наших обычных вооружений, совместных действий против иракской агрессии в Кувейте. Это, конечно, вызвало в нашем руководстве раздражение.

Последовала серия шагов с тем, чтобы отвести столь откровенное вмешательство в наши внутренние, межнациональные дела. Сначала с английским руководством было поручено поговорить нашему послу в Лондоне, затем А. А. Бессмертных побеседовал с Бушем, передав ему личное послание Президента СССР. Послания пошли затем и в адрес лидеров ведущих западноевропейских государств. Отчитываться в Люксембург или Брюссель наш министр не поехал, пригласив представителей ЕС, если им уж так хочется, прибыть для беседы в Москву. В ответ на попытку переноса заседания комиссии по экономическому сотрудничеству СССР — ЕС мы отложили политические консультации с «тройкой» ЕС. Постепенно положение успокоилось, санкции не были введены в действие, диалог со странами ЕС возобновился.

9 февраля вместе со своим помощником В. М. Поленовым я вылетел в Будапешт. В моем портфеле лежал проект нового советско-венгерского договора. В его составлении В. М. Поленов принимал активное участие. Впрочем, он немало потрудился над составлением и других политических договоров, которые выдвигались и заключались нами в тот период, включая германские договоры.

В Будапеште самолет едва приземлился. Была почти нулевая видимость, шел густой мокрый снег.

Нашим основным собеседником должен был быть заместитель генерального секретаря МИД Венгрии Д. Мейстер. Умный, сдержанный и квалифицированный дипломат, которого я заприметил во время предыдущих поездок в Прагу и Будапешт для согласования распределения квот вооружений между странами Варшавского договора в связи с венскими переговорами об обычных вооружениях в Европе. Д. Мейстер в совершенстве владел русским языком, что делало его еще более привлекательным как партнера для переговоров по договору, который должен был как бы открыть движение по переводу наших отношений с восточноевропейскими странами на новую основу. В тот момент мы планировали начать именно с Венгрии, как с государства с наиболее устоявшимся после бурных событий 1989 года внутренним укладом. К тому же и стремление к нормализации отношений с СССР в Венгрии высказывалось наиболее настойчиво, так что это само становилось в определенном смысле внутриполитической проблемой для правительства Анталла.

Венгры хорошо приняли наш проект договора. Отмечали, что он в целом отвечает и их представлениям. Подтвердил это и министр иностранных дел Венгрии Г. Есенски, с которым у нас была почти двухчасовая беседа. Наш проект был взят за основу. Однако венгерская сторона высказала сразу же сомнения по поводу статей, касавшихся военно-политических вопросов. Д. Мейстеру не нравилось обязательство не вступать во враждебные друг другу союзы, не предоставлять иностранным государствам баз и других инфраструктур на своей территории, противодействовать агрессии против СССР, если она совершалась бы через венгерскую территорию. Обмен мнениями по этому вопросу подводил к выводу, что у Венгрии есть расчет быть принятой если не в НАТО, то уж во всяком случае в ЕС, включая будущие военные и политические интеграционные структуры сообщества.

Венгерская сторона выразила готовность искать и найти взаимоприемлемые формулировки, ей импонировала перспектива быть первой восточноевропейской страной, заключившей с нами договор нового типа и создавшей тем самым своеобразный «эталон». Переговоры продолжились в Москве в середине февраля, к существенным подвижкам по главным спорным вопросам они, однако, не привели.

Тем временем мы дали согласие на проведение встречи министров иностранных дел и обороны стран Варшавского договора в Будапеште с тем, чтобы к 1 апреля распустить военную организацию союза. Она состоялась 25 февраля. Наши бывшие союзники делали вид, что довольны, но в то же время были и несколько озадачены: сами они думали распустить военную организацию лишь к 1 июля, видимо, рассчитывая использовать каждый лишний месяц своего пребывания в ОВД для «выдавливания» у нас всевозможных финансовых и имущественных уступок.

Наиболее активно дела по составлению нового договора пошли у нас, однако, не с венграми, а с румынами. После нескольких месяцев топтания на месте 24 января 1991 года в Москву приехала румынская группа экспертов с заместителем начальника департамента МИД Чаушу. Военно-политические статьи договора он обсуждать не был готов, ссылаясь на отсутствие принципиального решения руководства. Настораживало и его нежелание подтверждать в договоре незыблемость границ и территориальную целостность друг друга. Но в остальном договор был с ним согласован, после чего из Бухареста стали поступать настойчивые приглашения провести заключительный раунд переговоров.

8 марта я вылетел в Бухарест. Летел туда с охотой и интересом. Привлекала перспектива довести до конца важное дело. Были и чисто личные моменты. В августе 1968 года мы с женой провели в Румынии отпуск, и хотелось вновь встретиться с этим красивым городом. К тому же в Бухаресте вместе с мужем работала моя младшая дочь.

Переговоры шли с румынской делегацией во главе со статс-секретарем МИД Р. Нягу. От нас участвовали посол Ф. Богданов и начальник 3-го Европейского управления МИД СССР М. Сенкевич. Румынская сторона вела себя конструктивно. Было ясно, что она пойдет дальше, чем венгры, хотя вокруг статей о неучастии во враждебных друг другу союзах и о непредоставлении своей территории, коммуникаций и инфраструктур для осуществления агрессии против другой договаривающейся стороны было много дискуссий. Однако речь шла не о том, включать или не включать данные положения, а о выборе формулировок.

В общем, договор получился полновесный и содержательный. По взаимному согласию включили в него формулировку, что СССР и Румыния при любых обстоятельствах будут рассматривать друг друга как дружественные государства. Договорились и по статье о признании территориальной целостности и нерушимости границ всех государств в Европе.

С вопросом о границах дело, правда, обстояло не очень просто. Мы предлагали записать, что стороны не имеют территориальных претензий друг к другу. Р. Нягу согласился на это лишь при условии добавки, что каждый народ имеет право определять свой внешний и внутренний статус, то есть выруливал на признание возможности для Молдовы отделиться от СССР. Сошлись на более общей, но тем не менее достаточно определенной формуле о признании территориальной целостности и нерушимости границ.

На прямые вопросы о Молдове Нягу и другие представители румынского МИД заверяли, — что для румынского правительства эта проблема «закрыта», хотя они и должны считаться с настроениями в парламенте страны и с действиями самой Молдовы. Поэтому лучше «не дразнить гусей» чрезмерно категоричными формулировками в договоре, а в Москве не применять силу, чтобы румынскому правительству не пришлось идти на заявления и действия, которых оно не желает. Наши посольские работники в этой связи выражали опасение, не носят ли эти пояснения тактический характер. Может быть, так оно отчасти и было, но е юридической точки зрения новый договор был в территориальном вопросе вполне ясен и определен.

Не до конца согласованной пришлось оставить лишь статью договора о наших военных кладбищах и памятниках. Что касается кладбищ, румынская сторона была готова гарантировать их сохранность и поддержание в надлежащем состоянии. Записать такую формулировку применительно к памятникам, стоящим вне кладбищ, она не хотела. Это могло свидетельствовать о намерении с течением времени убрать памятники нашим воинам в румынских городах, в. том числе и «Алешу» в Бухаресте, которого Чаушеску уже перенес подальше от глаз из центра города в садик неподалеку от нашего посольства.

11 марта мы были у министра иностранных дел А. Нэстасе. Настроение у обеих сторон было отличное. Во время разговора Нэстасе позвонил президент Й. Илиеску. Он позитивно отозвался о проделанной работе, просил передать привет М. С. Горбачеву и поставил вопрос о своем визите в Москву для подписания договора примерно в конце марта.

Обратило на себя внимание, что А. Нэстасе заговорил о возможных последствиях роспуска Варшавского договора. Он был озабочен возможностью возникновения в Восточной Европе зоны «нестабильности и турбулентности», в то время как на Западе по-прежнему будут сохраняться прочные структуры ЕС и НАТО. Его заботило, что Румыния в известном смысле все еще изолирована от Западной Европы, а также не состоит в так называемой вышеградской тройке, где объединились Польша, Венгрия и Чехословакия. В этой связи А. Нэстасе высказывал идею о создании вместо Варшавского договора какого-либо консультативного пакта стран Восточной Европы. С участием или без участия СССР — это, на его взгляд, еще предстояло решить.

Вскоре он изложил эти мысли и публично в Варшаве. Поддержки они, однако, не получили, и он вскоре сам от своей идеи отказался.

В эти дни мне удалось побродить по Бухаресту. Он был по-прежнему красив. Но на всем лежала печать серости и неухоженности. Румыния переживала трудную пору. Магазины были пусты, как и у нас. Люди плохо одеты. Наши работники в посольстве жаловались на трудную жизнь, низкую зарплату. Условия для работы в посольстве были неплохие, но неустроенность повседневной жизни, видимо, угнетала. Однако румынские хозяева были настроены оптимистично.

А. Нэстасе считал, что дела скоро поправятся, так как в Румынии принято «самое прогрессивное законодательство» по экономическим вопросам. Комментируя эти высказывания, наши специалисты лишь недоуменно пожимали плечами.

Хотя все больше места в моей повседневной работе с начала года занимали восточноевропейские темы, германские дела отнюдь не отпускали меня. Ратификация требовала серьезной подготовки. Страсти вокруг этого вопроса по-прежнему были накалены.

В руках народного депутата СССР Н. И. Петрушенко внезапно оказалось письмо бременского профессора А. Петерса, доказывавшего возможность для СССР взыскать с Германии в случае, если мы сохранили бы четырехсторонние права и ответственность, то есть не ратифицировали бы документ об окончательном урегулировании в отношении Германии, фантастическую сумму репараций. Профессор предлагал проигнорировать всю прежнюю правовую основу решения вопроса о репарациях, забыть о той сумме репараций (10 млрд долларов), на которую мы первоначально претендовали, не учитывать наши заявления 1953 года об отказе от дальнейшего взимания репараций с Германии, о проекте мирного договора с Германией 1959 года, в котором мы записали статью, что репарации с Германии взиматься не будут. Логика его рассуждений строилась на исчезновении ГДР и воссоединении Германии. Значит, все прежние соглашения можно объявить не имеющими больше значения и начинать рассматривать вопрос как бы заново.

На основе данных из известной книги Вознесенского о советской экономике во время Великой Отечественной войны профессор Петерс исчислял ущерб Советскому Союзу в сумме 1900 млрд марок. Это была одна из его возможных цифр для предъявления требований об уплате к объединенной Германии., Другая возможная цифра исчислялась так: сумма репараций, выплаченных Советскому Союзу на душу населения ГДР, умножалась на число жителей ФРГ, которая, как известно, репараций нам не платила. В этом варианте получалась тоже довольно впечатляющая сумма в 270 млрд марок.

Профессор написал 9 января 1991 году письмо канцлеру Г. Колю, где говорил, что если СССР не ратифицирует договор «2+4», то он не утратит своих прав победителя и сможет любыми «адекватными» способами изъять затем репарации у Германии в пределах названных сумм. Как конкретно мыслил себе Петерс взыскание репараций в 1991 году с помощью прав победителя, оставалось загадкой. Наверное, наши, войска должны были возобновить демонтаж немецких предприятий или приступить к массовым конфискациям имущества. Все это, разумеется, было спекуляцией и, может быть, даже и шантажом, так как профессор туг же предлагал канцлеру свои советы, как можно было бы уменьшить сумму репараций и, видимо, надеялся на вознаграждение. Заодно он информировал и нашего народного депутата, выступавшего в Верховном Совете СССР против ратификации.

К этому письму надо было отнестись тем не менее со всей серьезностью. Желание получить с немцев побольше денег в связи с воссоединением будоражило умы многих. Если бы Н. И. Петрушенко начал жонглировать цифрами и аргументами Петерса, эффект был бы весьма неприятным. Юридические аргументы наши депутаты воспринимали обычно с трудом. Утешало лишь одно: исчисленные Петерсом суммы репараций были настолько велики, что казались подозрительными даже самым ярым критикам МИД СССР. Видимо, не представлялись они реальными и самому Н. И. Петрушенко. Тем не менее он нам прислал официальный депутатский запрос по этому поводу.

Подготовив развернутый ответ в Верховный Совет СССР на этот запрос, мы пришли, однако, к выводу, что нельзя больше медлить в вопросе о получении от Германии компенсации нашим гражданам, пострадавшим во время войны от действий нацистов. Речь шла прежде всего о тех, кто угонялся на принудительные работы, находился в концлагерях, стал жертвой псевдомедицинских экспериментов. Вопрос этот ставился нами по ходу переговоров с ФРГ в связи с договором «2+4» и теми двусторонними договорами, которые обсуждались в то время. Включить его в договоры тогда не удалось, но во время визита М. С. Горбачева в ФРГ в ноябре 1990 года произошел обмен мнениями между Э. А. Шеварднадзе и Г.-Д. Геншером, который закончился позитивно. Тогда условились вернуться к выработке практических решений после выборов в бундестаг, намеченных на 2 декабря.

Выборы прошли. В нашей печати и в дискуссиях в комитетах Верховного Совета СССР вопрос о компенсации пострадавшим в войне звучал все более остро. Требовался ответ по существу. Значит, подходило время напомнить немецкой стороне о договоренности. Подтвердят ли они ее? Ведь Э. А. Шеварднадзе ушел, а литовские события поставили под вопрос многие финансовые дела с Западом. Тем не менее мы условились с А. А. Бессмертных, что он пошлет письмо Г.-Д. Геншеру. 12 февраля этот вопрос был поднят и в письме М. С. Горбачева канцлеру ФРГ. Немцы проявили готовность держать слово.

26 февраля 1991 года сразу после завершения совещания ПКК Варшавского договора в Будапеште я вылетел в Бонн на переговоры о компенсации нашим гражданам с Д. Каструпом, ставшим с начала года статс-секретарем МИД ФРГ.

С ним мы довольно быстро договорились, что будет заключено соглашение о компенсации советским гражданам, пострадавшим в результате нацистских преследований по образцу аналогичных соглашений, заключавшихся ранее ФРГ с Францией, Грецией, Люксембургом и рядом других стран. Немецкая сторона предлагала оформить это соглашение обменом письмами между министерствами иностранных дел, перечислить на цели компенсации определенную сумму в фонд, который мог бы называться фондом советско-немецкого взаимопонимания. Управлять фондом могла бы советская сторона, которая бы и решала, кому и сколько платить. Оставался, однако, открытым вопрос о сумме. Ее предстояло определить на переговорах.

Но сначала нам надо было самим определиться, в отношении нашего запроса, что предполагало проведение солидной подготовительной работы по выявлению числа и круга лиц у нас в стране, которые могли бы с достаточным основанием претендовать на получение компенсации. Брать на себя выполнение этой работы МИД СССР, конечно, не мог, то есть не располагал необходимыми для этого возможностями. Здесь нужны были архивы Министерства обороны, КГБ, документы нотариата. Кроме того, вопрос затрагивал интересы не только целого ряда центральных ведомств, но и республик. Исходя из этого, наш министр предложил: окончательное решение по сумме нашего запроса должно приниматься Кабинетом министров СССР по докладу всех заинтересованных ведомств. Соответствующая работа вскоре была начата и заняла несколько месяцев.

Переговоры же с Д. Каструпом были важны прежде всего с той точки зрения, что фиксировали готовность обеих сторон найти решение вопроса о компенсациях и намечали пути урегулирования этого вопроса. Об этом было опубликовано соответствующее сообщение в печати, которое привлекло к себе внимание прежде всего у нас в стране.

Рассмотрение вопроса о ратификации пакета германских договоров было назначено на 4 марта. Мы тщательно готовились. Составили доклад для А. А. Бессмертных, продумывали и просчитывали все мыслимые и немыслимые вопросы депутатов и ответы — на них. Материал для этого был весьма богатый — его давали многочисленные предварительные слушания на комитетах Верховного Совета СССР. Но новый министр в них не имел возможности участвовать, не прошел эту «мельницу». Кроме того, владея германским вопросом, он все же германистом не был и всех подробностей переговоров с немцами не знал. В случае неожиданного поворота дискуссии возникал определенный элемент риска. Но его можно было перекрыть, выпуская на трибуну по мере необходимости наших экспертов, которые непосредственно участвовали в разработке того или иного договора или соглашения.

По Верховному Совету СССР ходило в тот момент немало тревожных слухов. Предсказывали, что не менее 100 депутатов будут голосовать против ратификации. Если бы это случилось, то судьба договоров могла оказаться под вопросом. Это был бы крупный провал нашей внешней политики, отрицательные последствия которого были бы очень серьезны. Упреждая такой, поворот событий, я. в пространном интервью газете «Известия» подробно объяснил, что произошло бы в случае нератификации договоров. Но напряженность оставалась.

Внезапно министр вызвал меня и сказал, что с докладом в Верховном Совете СССР выступать не будет. Президент, мол, распорядился, чтобы вопрос докладывал я. Не скажу, чтобы это очень меня обрадовало. Я подумал, что президент решил не «подставлять» пой удар своего нового, только что назначенного министра. Случись что — он не виноват. Но времени на рассуждения не оставалось. Я побежал дорабатывать текст доклада на сей раз уже «под себя».

В начале заседания Верховного Совета СССР, когда А. И. Лукьянов объявил, что докладывать будет Ю. А. Квицинский, возникла некоторая заминка. Как и следовало ожидать, с мест стали задавать вопросы, почему не выступает министр. По опыту предыдущих обсуждений можно было опасаться, что кто-нибудь сейчас начнет обвинять МИД СССР в неуважении к парламенту и выдвижении в качестве докладчиков второстепенных лиц. Тогда все дело с самого начала будет испорчено. Председательствующий, однако, среагировал быстро и точно: это просьба президента, он считает, что целесообразно поступить именно так. Вопросы из зала прекратились, и я пошел на трибуну.

Доклад был рассчитан минут на 40, в газетах он не публиковался, так что уместно воспроизвести его основные тезисы. Вот они.

«Представленные на ратификацию договоры будут во многом определять лицо новой Европы на обозримый период. Они проистекают из Глубоких перемен, кардинальным образом изменивших ситуацию в германских и европейских делах. Каждый из договоров — это закономерная реакция на тот огромный комплекс проблем, которые были поставлены процессом объединения Германии. Все эти договоры в своей совокупности необходимы для обеспечения жизненно важных позиций и интересов Советского Союза в новых условиях. Все они нужны для того, чтобы вписаться в нарождающиеся принципиально новые структуры сотрудничества в Европе и в мире в целом. Все они нужны для обеспечения благоприятных внешних условий нашего движения вперед по пути реформ.

Должен заметить с самого начала: идеальных договоров не бывает. Договор — всегда баланс взаимных интересов, шагов навстречу друг другу, компромиссов во имя главной цели. Исходя из этого, хочу со всей убежденностью сказать, что на германском направлении в сложившихся реальных условиях нашей внешней политикой была проделана уникальная по своему характеру и сжатости имевшихся в распоряжении сроков работа.

На подступах и в ходе самого германского урегулирования мы ощущали, разумеется, не только всю сложность вопросов политического, экономического, военного, социального характера, но и заостренность восприятия этой проблемы со стороны советской общественности. Да и могло ли быть иначе? Речь шла о германском вопросе. На протяжении полувека Европу и мир потрясли до основания две войны, которые по своей жестокости, невиданным человеческим жертвам и масштабам разрушений, казалось, были началом движения человечества к всеобщему апокалипсису. Эпицентром обеих этих войн была сначала кайзеровская, а затем гитлеровская Германия.

Расколотая в результате разгрома фашизма Германия могла стать детонатором третьей и, очевидно, последней в истории людей войны. Известно, что все прорабатывавшиеся в НАТО сценарии вступления в нее начинались с «беспорядков в ГДР и Польше», которые влекли за собой, по прикидкам на Западе, вмешательство советских войск, затем втягивание в конфликт бундесвера и т. д..

Об этом нелишне вспомнить, потому что в памятную всем осень 1989 года в теперь уже бывшей ГДР начались опасные, неуправляемые процессы. Кое-кто до сих пор еще склонен полагать, что их можно было остановить. Не хватало, мол, только решимости защитить исторические завоевания советского народа и силой заставить немцев продолжать жить в условиях раскола. Не буду говорить не только о нереальности таких рассуждений, но и о несовместимости политики нового мышления и перестройки с таким подходом к праву других народов устраивать по своему выбору собственную жизнь. Выражу лишь удовлетворение по поводу того, что события 1989–1990 годов не привели к трагическому исходу. Они привели к заключению серии договоров, отразивших новую реальность, создавших новые гарантии того, что германский вопрос не станет источником беспокойства для всех европейцев.

Как смотрится германский вопрос на фоне достигнутого в 1990 году пакета урегулирований?

После поражения в первой мировой войне, как бы в утешение за позор в Дерсале, немцам была дана возможность искать компенсацию понесенных потерь на востоке Европы. Восточноевропейские границы были оставлены без гарантий. Это в конце концов привело ко второй мировой войне, новому поражению Германии, Ялте и Потсдаму. Ялтинские и потсдамские документы, однако, вновь оставляли во многом подвешенным вопрос о восточных границах Германии. Даже после заключения Московского договора 1970 года ФРГ, как мы помним, продолжала не только ставить вопрос о восстановлении единства немцев, но "и открыто заявляла, что бывший германский рейх юридически продолжает существовать в границах 1937 года. Разумеется, такие заявления не оставались без должного отпора с нашей стороны, но тему эту немцы тем не менее сознательно «держали под напряжением» из-за нерешенности своего национального вопроса.

Вторым моментом, на протяжении многих десятилетий несшим в себе семена бури, была милитаризация Германии. Она шла головокружительным темпом перед 1914 годом, возобновилась после Версаля и достигла своего апогея при Гитлере. Она продолжалась и после второй мировой войны с вступлением ФРГ в блок НАТО. Вспомним, что за все послевоенные годы ФРГ не сократила ни одного солдата, исповедовала доктрины, объявлявшие Советский Союз главным противником, быстро достигла наивысшего уровня военной техники во всех областях, где это было разрешено ей ее союзниками.

Третьим моментом истории нашего века была довольно устойчивая тенденция в германской общественно-политической жизни к созданию реакционных структур, тесно связанных с националистическими, пангерманскими традициями, попытками реанимации политики «Дранг нах Остен». Для того чтобы оттеснить эту тенденцию на задний план, потребовались десятилетия мирного, экономически благополучного существования ФРГ, причем по большей части в стороне от многочисленных военных конфликтов, разворачивавшихся в те годы.

Стоит взглянуть под этим углом зрения на совсем еще недавнее положение в Центре Европы. Да, раскол Германии ослаблял ее, наши войска стояли на Эльбе, прикрывая собой установленные в результате второй мировой войны, но так и не признанные окончательно немцами восточноевропейские границы. Сдерживающий эффект имело и наше противодействие развитию милитаристских и тоталитарных тенденций в Германии. Однако национальный раскол все же был миной замедленного действия, которая рано или поздно должна была взорваться, причем взрыв этот в первую очередь затронул бы ГДР, которая все больше и больше отставала от ФРГ в своем экономическом и социальном развитии. Осень 1989 года стала не только временем бурных событий, но и в буквальном смысле переломных в развитии Европы и жизненно важных для всех решений.

Ни на одном этапе сложного и стремительного пути к пакету германских урегулирований мы не могли позволить себе ни паники, ни растерянности, ни игры на «авось», ни действий, диктуемых эмоциями. Слишком высоки были ставки. Как никогда раньше, требовались серьезная профессиональная работа, строжайший учет интересов страны и, разумеется, маневр там, где ситуация вынуждала идти на компромиссы. Насколько это удалось — судить Верховному Совету. Но вышли мы на представленные сегодня вам договоренности в результате того, что нас и наших партнеров все же объединял общий стратегический интерес: не только не доводить дело до конфликта, но и создать все предпосылки для выхода из этого круговорота событий не врагами, а партнерами. Было общее сознание: нельзя в германских делах повторять ошибок прошлого, а надо проложить дорогу в новое будущее, сознавая ответственность перед самими собой, перед нынешним и грядущими поколениями.

Нет нужды особо подчеркивать, что на переговорах «2+4» остро проявлялись и сталкивались интересы государств-государств-участниковВ одних вопросах у нас было больше близости с немцами, в других — с представителями западных держав, в третьих — ФРГ вместе с тремя державами выступала против наших предложений. Поэтому требовалась не только активная работа на шестисторонних переговорах, но и энергичная двусторонняя дипломатия.

Не скрою, нам было непросто. Иногда даже казалось, что формула «2+4» на отдельных переговорных этапах готова была. трансформироваться в схему «1 против 4», когда нарастало давлению на нас со стороны трех держав.

Но был и другой, весьма существенный фактор — стремление правительства ФРГ к быстрейшему достижению своей главной цели: осуществлению национального единства в. согласии со всеми четырьмя державами. Понимало оно и жизненную, историческую важность для немцев договоренности с Советским Союзом, максимального учета его законных интересов. Это открывало возможность маневра.

Общий пакет германских урегулирований, двусторонних и многосторонних, был сформирован во время встречи Президента СССР и канцлера ФРГ на Северном Кавказе. Там было все решено. Могу сказать, что пакет был полностью реализован. ФРГ сдержала данные ею обещания.

Что же оказалось в конечном счете возможным и взаимоприемлемым в ходе достижения германского урегулирования? Не все, чего мы добивались. Но на таких сложных переговорах идеальных, «стопроцентных» решений и не бывает.

Не стало реальностью «двойное членство» Германии в НАТО и ОВД. С учетом позиции трех держав и неизбежной перспективы присоединения ГДР к ФРГ в октябре 1990 года настаивать далее на этом требовании не имело смысла. В итоге переговоров мы признали право Германии в соответствии с хельсинкским, актом определять свое участие иди неучастие в союзах, а Германия выразила готовность заключить с Нами договор, одним из ключевых положений которого стали обязательства о ненападении друг на друга и неоказании помощи агрессору.

Немцы дали согласие также на фиксацию в документе «шести» особого военно-политического статуса территории бывшей ГДР, обязались ограничить численность немецкой армии уровнем в 370 тыс. человек.

Другой крупный вопрос — о сроках пребывания на территории Германии наших войск. Мы вели речь о пяти годах, немцы — о трех. Компромиссный срок — четыре года, при условии оказания со сторону ФРГ значительного материального и финансового содействия по содержанию, выводу наших войск и бытовому обустройству выводимых военнослужащих в СССР.

Говоря о договоре «шести», подчеркну, что в нем впервые однозначно и в форме, исключающей какие-либо разночтения, будь то в юридическом или политическом плане, зафиксирован окончательный характер нынешних внешних границ объединенной Германии. Здесь же содержится четкое обязательство не иметь и не выдвигать в будущем территориальных претензий к другим государствам. Эти обязательства Германия подкрепляет изъятием из своей конституции противоречащих им положений, и прежде всего статьи 23, допускавшей возможность распространения основного закона ФРГ на «остальные части Германии», под которыми подразумевались и бывшие немецкие земли, утраченные ею в результате второй мировой войны. По существу, договор имеет следствием полный отказ ФРГ от прежней «правовой позиции», исходившей из «существования рейха в границах 1937 года». Все это кладет конец каким-либо претензиям и в отношении тех территорий, которые входили ранее в состав Германии и после войны отошли к Советскому Союзу, Польше, Чехо-Словакии. Закрыт, таким образом, и «вопрос» о Калининградской области. Замечу; что в статье 1, содержащей территориальные постановления, было специально зафиксировано также, что объединенная Германия и Республика Польша подтвердят в международно-правовом отношении существующую между ними границу по Одеру и Нейсе в, отдельном двустороннем договоре. Такой договор подписан в Варшаве 14 ноября 1990 года.

Одно из центральных положений договора (статья 2) составляет обязательство правительств ГДР и ФРГ о том, что с немецкой земли будет исходить только мир. Согласно конституции объединенной Германии действия, могущие и преследующие цель нарушить мир между народами, в особенности подготовка к ведению наступательной войны, будут рассматриваться как антиконституционные и наказуемые. Таким образом, постановление германской конституции через договор «2+4» становится для Германии международно-правовым обязательством. Одна из его важнейших материальных гарантий — установление (в течение 3–4 лет) предельного потолка для германских вооруженных сил в 370 тыс., что почти вдвое ниже численности бундесвера и ННА ГДР, вместе взятых.

В договоре подтверждается также отказ объединенной Германии от производства, владения и распоряжения ядерным, биологическим и химическим оружием. Надо сказать, что ФРГ в рамках НАТО, конечно, принимает участие в так называемом ядерном планировании, но лишь в том объеме и на тех же правах, что и другие неядерные члены этой организации. Никаких решений на индивидуальной основе в этой области немцы принимать не могут.

Важное значение для интересов безопасности Советского Союза, для поддержания стабильности на континенте имеют постановления договора, устанавливающие фактически особый военно-политический статус для территории бывшей ГДР. До конца 1994 года на этой территории будет располагаться наша Западная группа войск. Советские войска будут выведены к концу указанного срока во взаимосвязи с реализацией немецких обязательств о сокращении вооруженных сил..

До завершения вывода советских войск там будут размещаться только немецкие формирования, не интегрированные в НАТО. После их вывода в этой зоне могут размещаться и другие формирования немецкой армии, но без носителей ядерного оружия.

Предусматривается, что системы вооружений двойного назначения, если они располагаются в этой части Германии, должны быть оснащены для обычной роди и предназначены только для таковой.

Иностранное ядерное оружие или его носители, а также войска не могут размещаться в данной части Германии, а затем (применительно к войскам) развертываться там ни во время пребывания советских войск, ни после их вывода. В соответствии с согласованной протокольной записью к договору правительство Гер-мании должно разумно и ответственно, с учетом интересов безопасности каждой из договаривающихся сторон решать вопросы, связанные с применением слова «развертываться», не допускать обхода данного принципиально важного положения под видом каких-либо маломасштабных маневров, транзита войск и т. д.

До конца 1994 года войска трех западных держав в соответствии с пожеланием немецкой стороны будут по-прежнему размещены в Берлине, как и советские войска. Численность этих войск, однако, не может быть увеличена, и они не могут оснащаться новыми категориями оружия.

В соответствии со статьёй 7 договора четыре державы прекращают действие своих прав и ответственности в отношении Берлина и Германии в целом и связанных с ними четырехсторонних соглашений, решений и практики. В этом отношении Советский Союз и три западные державы находятся в одинаковом положении. Однако фактическое положение таково, что в наибольшей степени постановления этой статьи затронут, например, гарнизоны трех западных держав в Западном Берлине, которые обладали в городе прерогативами высшей власти. У нас в ГДР таких прерогатив давно уже не было, поскольку мы от них добровольно отказались в прежние годы.

В связи с договором об окончательном урегулировании министры иностранных дел ГДР и ФРГ направили министрам иностранных дел четырех держав письмо, которое также включается в процесс ратификации, поскольку в нем затрагивается ряд существенных вопросов, имеющих прямое отношение к Договору. Среди них — признание немецкой стороной необратимости решений, принятых союзническими оккупационными властями в 1945–1949 годах по имущественным, в том числе и земельным вопросам, обязательство немецких властей урегулировать с заинтересованными сторонами вопросы правопреемства в отношении договоров, заключенных ранее ГДР, положения об охране памятников жертвам войны и уходе за военными захоронениями на территории Германии. В письме содержится также указание на возможность запрета в Германии организаций выступающих с антидемократических позиций, и чьи действия направлены против конституционного порядка и идеи взаимопонимания народов.

Хочу сказать об одном вопросе, который тесно примыкал к договору, хотя и не нашел в нем непосредственного закрепления. Речь идет а выплате компенсаций тем советским гражданам, которые пострадали в годы войны в связи с пребыванием в концентрационных лагерях, производством псевдомедицинских экспериментов над ними и т. д.

Есть договоренность с немецкой стороной, что урегулирование этих вопросов будет найдено применительно ко всему кругу лиц, которые были жертвами нацистских преследований. В результате обмена письмами с министром иностранных дел ФРГ Г.-Д. Геншером, встречи в Бонне со статс-секретарем МИД ФРГ Каструпом 26 февраля условлено начать переговоры в самое ближайшее время. Определены руководители делегаций с советской и немецкой сторон. Не буду приуменьшать сложность вопроса. Но опыт контактов и сотрудничества с ФРГ, думается, позволяет рассчитывать на добрую волю, ответственность и реализм наших немецких партнеров. Решение этого вопроса стало возможным в результате заключения договора о добрососедстве, партнерстве и сотрудничестве, создающего новое исходное качество отношений.

Иногда спрашивают, насколько надежны достигнутые договорные урегулирования, выдержат ли они испытание временем. Тут важно учесть, что договор «шести» был подготовлен и заключен спустя 45 лет после окончания войны. В нем нет и не могло быть деления на победителей и побежденных. Все его положения приняты немцами на добровольной основе. В этом одна из наиболее надежных гарантий жизнеспособности и прочности этого исторического документа, его роли как одной из несущих конструкций новой европейской архитектуры.

Германский вопрос, по праву считавшийся одним из самых сложных и острых вопросов послевоенной истории, решен, договор об окончательном урегулировании в отношении Германии встретил единодушное одобрение всех 34 государств — участников парижской встречи. Он, в свою очередь, самым непосредственным образом содействовал успешной работе этого важнейшего форума.

На другой день после подписания договора «2+4» в Москве был парафирован договор о добрососедстве, партнерстве и сотрудничестве между СССР и ФРГ.

9 ноября 1990 года его подписали в Бонне Президент СССР и канцлер ФРГ. Если сопоставить оба эти крупных документа, а они широко публиковались, то можно без труда установить глубокую органическую связь между ними. И если договор «шестерки» как бы прочертил линию из прошлого в настоящее, то «большой» договор обозначил магистральный путь в будущее, охватив самые разнообразные сферы двустороннего взаимодействия.

Особо обращаю внимание на ст. 3 договора, где речь идет об обязательствах о ненападении, неоказании поддержки агрессору, решении всех споров исключительно мирными средствами. Это — новое слово в практике общения государств, принадлежащих к различным военно-политическим группировкам, одно из наиболее заметных свидетельств масштабности перемен, происходящих в Европе.

Договор о партнерстве, добрососедстве и сотрудничестве, думается, в полной мере заслужил титул «большого» договора, с которым он практически уже вошел в историю. Он детище новой эпохи в международных отношениях, свидетельство глубоких позитивных перемен в наших отношениях с немцами, европейцами вообще. Не буду скрывать: не только для нас, но и для наших партнеров, как в Западной, так и Восточной Европе, договор послужил моделью для ряда других крупных документов, которые уже подписаны или готовятся к подписанию. Одним словом, это одна из важных опорных конструкций качественно нового общеевропейского устройства.

Договор о развитии широкомасштабного сотрудничества в области экономики, промышленности, науки и техники закладывает солидный правовой фундамент для взаимодействия с Германией во всех этих сферах, вобрав в себя много положительного из того, что было ‘ накоплено в наших связях как с ФРГ, так и с ГДР.

На рассмотрение Верховного Совета представлены также договор об условиях временного пребывания и планомерного вывода советских войск с территории ФРГ и соглашение о некоторых переходных мерах, охватывающих весь комплекс вопросов, связанных с временным нахождением войск на немецкой земле.

Договор по войскам регулирует всю совокупность организационных, юридических, административных и других аспектов пребывания наших войск в Германии и их вывода.

В нем нашло адекватное отражение многое из того, что было у нас в соглашениях с ГДР. В равной мере он учитывает договорные урегулирования ФРГ с западными государствами, чьи войска размещены на ее территории. Может возникнуть вопрос: сопоставимы ли условия пребывания наших войск в Германии по новому договору с условиями пребывания там войск трех держав?

Они не сопоставимы, конечно, в главном. Советские войска не являются союзниками ФРГ, не обязаны ее защищать, осуществлять совместное военное планирование, обучение, стандартизацию техники, поддержание складов и инфраструктуры в рамках объединенного командования и т. д.

Что же касается других параметров, включая статус советских войск, то они сопоставимы с условиями, которые предоставляются войскам иностранных государств в ФРГ. Во многих случаях они такие же, как и для бундесвера.

По соглашению о некоторых переходных мерах ФРГ выделяет на цели пребывания и вывода советских войск 15 млрд марок: 12 млрд — безвозмездно и 3 млрд — как беспроцентный кредит с погашением через 5 лет. Львиная доля этих средств (7,8 млрд марок) предназначена для осуществления в Советском Союзе специальной жилищной программы для выводимых из Германии военнослужащих и членов их семей, в рамках которой будет построено в 1991–1994 годах 4 млн кв. метров жилой площади, а также четыре домостроительных комбината мощностью 100 тыс. кв. метров в год каждый. Всего будет построено 33 военных городка в РСФСР, на Украине и в Белоруссии. В конце января прошли первые конкурсные торги на строительство 4 городков. В феврале они были продолжены. Мы исходим из того, что в мае начнется Практическое строительство. 0,2 млрд марок выделяется на программу подготовки и переподготовки военнослужащих, увольняемых в запас. 1 млрд марок выделяется на транспортные расходы в связи с нуждами ЗГВ. Есть все возможности для того, чтобы разумно и эффективно использовать все средства для решения, безусловно, непростых социальных проблем, возникающих в связи с пребыванием и выводом наших войск из Германии.

В результате глубоких преобразований на Европейском континенте стало возможным национальное единство Германии. Это, несомненно, фактор общеевропейского и общемирового значения. Столь же бесспорно и то, что без прочных советско-германских связей и взаимодействия невозможно обеспечить подлинную стабильность и безопасность на континенте. От того, как будут складываться эти отношения, будет зависеть во многом лицо будущей Европы, положение дел в мире.

Сейчас есть возможность наполнить живым содержанием новую главу в истории советско-германских отношений. У немцев, у советских людей, у всех европейцев есть исторический шанс окончательно подтвердить свой выбор в пользу примирения, согласия, добрососедства и сотрудничества. Упустить этот шанс, поставить под сомнение уже достигнутое на новом этапе мировой истории было бы неразумно и опасно».