Время и случай

Довольно сложно пошел разговор о, «большом» советско-германском договоре. Переданный, наконец, западными немцами нашему посольству в Бонне 28 августа их встречный проект сильно отличался от нашего. Прежде всего были существенно ослаблены положения, касавшиеся вопросов безопасности. Они были сведены к повторению обязательства (со ссылкой на Устав ООН и хельсинкский Заключительный акт) о неприменении силы, обещанию решать спорные вопросы исключительно мирными средствами и не применять никакого оружия, исключая случаи индивидуальной и коллективной самообороны.

По существу, такая запись в договоре по вопросам безопасности не создавала качественно новой правовой ситуации в отношениях между СССР и Германией. Наши предложения, изложенные в тексте проекта договора от 15 июля, не предпринимать каких-либо действий, которые бы представляли угрозу безопасности для другой стороны, запретить использование территории одного участника договора для агрессивных действий против другого или кого бы то ни было в Европе, не оказывать помощи агрессору в случае, если одна из сторон станет объектом нападения, в западногерманском проекте отсутствовали. Снято было также выдвинутое нами положение о построении вооруженных сил в соответствии с принципом оборонной достаточности.

Значительно сокращена была та часть предложений нашего проекта, которая преследовала цель создать преференциальные условия экономического, финансового, научно-технического сотрудничества. Не говорилось, в частности, о взаимодействии в таких важных областях, как коммерческое использование космоса, энергетика, транспорт. Вместе с тем сильно выпячивались вопросы стимулирования этнических немцев в местах их проживания в СССР.

Д. Каструп всегда был нелегким партнером. Уверен, что то же самое он думал и про меня. Но это не мешало нам хорошо понимать друг друга. Оба мы отстаивали интересы своих государств, поэтому уважали позиции друг друга, но в то же время сознавали настоятельную необходимость сочетать и совмещать эти интересы, не погрязнув в спорах вокруг частностей. После нескольких часов жесткого разговора Д. Каструп показал свои резервы. Я сделал то же самое. В результате первая наиболее существенная с точки зрения политики и безопасности половина договора была согласована. Остальные статьи в последующие дни успешно были согласованы нашим послом в ФРГ В. П. Тереховым.

Рождение «большого» советско-германского договора состоялось. Это позволило пересмотреть прежнюю договоренность о том, что к 12 сентября канцлер Г. Коль направит М. С. Горбачеву письмо с изложением основного содержания будущего договора, как бы подтверждая готовность и обязательство его заключить после объединения Германии. После рассмотрения подготовленного проекта в Москве и Бонне было принято решение парафировать договор 13 сентября сразу вслед за подписанием документа об окончательном урегулировании в отношении Германии. Свершившиеся факты всегда надежнее, чем намерение их совершить. Последующие события подтвердили правильность таких действий.

В Москве тем временем разворачивалась подготовка к встрече министров иностранных дел «шестерки». В Бонне, Берлине, Париже механизм организации таких встреч работал как часы. Московская встреча должна была стать завершающей. Здесь должна-была твориться история. Нельзя было ударить лицом в грязь.

Вместе с тем организационные вопросы в связи с предстоящей встречей «шестерки» доставляли немало головной боли. В Москве ведь и по сей день нет чего-либо похожего на современный центр международных конгрессов со всеми необходимыми инфраструктурами. Добавьте сюда прогрессировавший день ото дня бедлам в вопросах снабжения, размещения, организации связи, транспорта и т. д. Особенно полагаться на кого-либо в этих условиях не приходилось. Надо было делать ставку на свой аппарат. Я поручил все оргвопросы начальнику своего секретариата М. Е. Тимошкину и не ошибся. Он с этим непростым делом справился. Встреча 12 сентября прошла без накладок.

Как водится, перед подписанием важных документов нередко находятся охотники в последний момент подправить баланс в свою пользу. Расчет при этом простой: авось кто-то дрогнет, махнет рукой и не станет ссориться, лишь бы не откладывать объявленное торжественное мероприятие. Особенно эффективной эта методика действий считается в отношении той стороны, которая является хозяйкой мероприятия. Уж ей-то придется в любом случае «подсуетиться», чтобы не быть виновной в его неудачном исходе. Эти уловки стары как мир, но тем не менее, видимо, вновь и вновь представляются соблазнительными.

Вечером 11 октября на встрече экспертов «шестерки» при последнем прохождении текста окончательного урегулирования в отношении Германии вдруг стали возникать все новые шероховатости применительно к формулировкам, касавшимся военно-политического статуса территории ГДР. Как известно, в Архызе было договорено, что на этой территории в период пребывания там советских войск не будет интегрированных в НАТО частей бундесвера, а смогут размещаться лишь немецкие территориальные войска. После ухода наших войск бундесвер сможет размещаться в восточных землях Германии, но без носителей ядерного оружия. Иностранные же войска не должны быть на территории ГДР, не должно там быть и их ядерного оружия.

Вечером 11 октября оказалось, однако, что пониманию трех держав больше отвечало бы такое положение, при котором их войска имели бы право входить на территорию Восточной Германии, например, для проведения там маневров. Попытки урезонить наших партнеров встретили жесткое сопротивление англичан, которых с разной степенью активности, но поддерживали некоторые другие участники. Попытка оказать нажим «под занавес» была настолько откровенной, что я счел за благо прекратить заседание и констатировать, что документ, предназначенный к подписанию, остается несогласованным.

Хотя было довольно поздно, пришлось беспокоить министра. Его реакция были молниеносной: в таком случае надо еще больше обострить ситуацию. Надо сообщить всем министрам, что назначенное на завтра заседание в обусловленный час не откроется и пока неизвестно, когда оно состоится вообще. Сказать, что, наверное, будет встреча министров, но официального заседания не будет, пока не будет решен спорный вопрос. Пусть наши коллеги объясняют печати, что происходит.

Я с удовольствием выполнил это указание через работников нашего протокола и стал ждать. События стали развиваться быстро и, надо признать, неординарно. История эта была позднее описана в журнале «Шпигель», но я услышал ее через день, можно сказать, из первоисточника. Думаю, что она соответствует действительности.

Получив сообщение о случившемся, Г.-Д. Геншер отнесся к нему очень серьезно. Он знал, что не все его союзники довольны тем, как ведутся в последнее время дела. Много недоумений высказывалось и по поводу формулировок советско-германского договора, которые кое-кому хотелось изменить. Одним словом, нельзя было позволить отложить или сорвать подписание документа об окончательном урегулировании и парафирование советско-германского договора.

Министр иностранных дел ФРГ запросил срочной встречи с Дж. Бейкером. Ему ответили, что госсекретарь США лег спать и принял снотворное. Но Геншера это не остановило. Он попросил передать, что будет через полчаса у госсекретаря и, если потребуется, разбудит его сам. Беседа Геншера с Бейкером состоялась, и в результате было достигнуто взаимопонимание в том смысле, что мешать договоренности не следует.

С раннего утра 12 сентября министры иностранных дел ФРГ, США, Франции и Англии собрались на совещание во французском посольстве. Геншер действовал решительно, сказав французскому министру, что надеется на его безусловную поддержку. Дюма не мешал, с Бейкером было все согласовано еще ночью, в конце концов вопрос был решен. Г.-Д. Геншер спас ситуацию. Речь шла о будущем его народа, и он выполнял свой долг патриота немца.

После этого путь к договоренности был открыт. Вопрос быстро решился с помощью интерпретирующего письма ФРГ по поводу толкования термина «развертывание», приобщенного к документу об окончательном урегулировании в отношении Германии. Все шесть министров одобрили такую развязку.

Подписание «Окончательного урегулирования» происходило в присутствии М. С. Горбачева. Мне довелось стоять рядом с ним и перекинуться парой слов. «Сделано огромной важности дело», г — подчеркнул он.

13 сентября в особняке на ул. А. Толстого состоялось парафирование «большого» советско-германского договора. Учитывая солидный объем договора, мы договорились с Д. Каструпом, что парафироваться будет лишь одна страница. Этот «сговор» был, однако, в последний момент опротестован нашим начальником Международно-правового управления И. Н. Яковлевым: документ исторический, поэтому все должно быть по правилам, то есть парафировать надо каждую страницу.

Министры охотно подчинились. Думаю, что изменение процедуры доставило им даже некоторое удовольствие.

Завершался большой труд. Открывалась широкая перспектива, в копилку советско-германского сотрудничества вносился неоценимый капитал. Надо было теперь суметь распорядиться им. Пускай, думал я, нам сейчас из-за внутренних сложностей все чаще не до активной внешней политики, но мы работаем на будущее. От того, какими были русско-германские отношения, всегда зависел ход истории в Европе. Не может быть иначе и в предстоящие годы.

Работу над соглашениями о войсках, а также над переходными соглашениями удалось завершить быстро — еще в октябре. В. П, Терехов подписал эти документы в Бонне, и по взаимной договоренности они начали соблюдаться, а в финансовой части даже частично реализовываться как бы авансом, не дожидаясь ратификации.

План канцлера Г. Коля отпраздновать формальный акт объединения Германии 3 октября с участием руководителей четырех держав не осуществился. Первым не обнаружил готовность ехать в Германию американский президент. М. С. Горбачев в этих условиях также предпочел воздержаться от поездки. Празднества в Берлине прошли как чисто немецкое мероприятие.

Однако обе стороны вели активную подготовку к официальному визиту М. С. Горбачева, первому визиту советского президента в объединенную Германию. Основным событием этого визита должно было стать подписание в Бонне «большого» советско-германского договора.

Визит этот проходил 9—10 ноября 1990 года в торжественной обстановке, отвечавшей настроению обеих сторон, тем ожиданиям, которые связывались с будущим развитием советско-германских отношений, предстоящими в Европе поворотными событиями. М. С. Горбачев встретился с президентом Р. фон Вайцзеккером, имел подробную беседу наедине с канцлером. Тем временем шли переговоры Э. А. Шеварднадзе с Г.-Д. Геншером, заместителя Председателя правительства СССР С. А. Ситаряна, начальника Генштаба М. А. Моисеева, В. М. Фалина с их коллегами.

На заключительной беседе в широком составе Г. Коль охарактеризовал день 9 ноября как исторический. Он показывает, пояснил канцлер, что мы многому научились у истории и отныне должны работать на наше новое совместное будущее.

Потом докладывали о результатах своих бесед министры. Э. А. Шеварднадзе и Г.-Д. Геншер, проведшие в этот день свою тринадцатую встречу, — о ходе подготовки парижского саммита, о возможности создания структур сотрудничества и стабильности в Европе, прежде всего центра по предотвращению конфликтов в рамках СБСЕ. Министр финансов Т. Вайгель и министр экономики Хаусман вместе с С. А. Ситаряном — о порядке выполнения переходного соглашения, особенно в части жилищной программы для советских военнослужащих, о контактах между СССР и экономическими интеграционными объединениями Запада, такими, как ОЭСР, МВФ, МБРР, о проблемах развития энергетического сотрудничества (Ямбург, Баренцево море) и о взаимодействии в социальной области, о возможности заключения соглашения, которое обеспечило бы сотрудничество с Германией в деле регулирования рынка рабочей силы, защиты труда, реабилитации и т. д. За это активно выступил министр труда ФРГ Н. Блюм, предлагая наладить обмен опытом.

Продуктивной была беседа нашего начальника Генштаба М. А. Моисеева с министром обороны ФРГ Г. Штольтенбергом, касавшаяся в основном вопросов, связанных с условиями пребывания в Германии наших войск. Канцлер отметил в этой связи важность использовать в полной мере открывающийся шанс наладить по-настоящему хорошие контакты между бундесвером и Советской Армией.

Подводя итоги, Президент СССР подчеркнул, что характер советско-германских отношений становится сейчас таким, что позволяет, не теряя времени, двинуться вперед. У обеих сторон есть большие резервы и есть высокая степень понимания, что новое сотрудничество, шаги по пути к качественно иным, дружественным отношениям во всех сферах отвечают коренным интересам наших народов, будут иметь важнейшее значение для мира и стабильности в Европе. Сейчас надо сосредоточиться на практической работе, говорил М. С. Горбачев. Надо действовать так, чтобы все видели происходящее движение вперед. После долгого периода отчужденности мы вышли на новую фазу отношений, теперь в центре наших забот находится то, что объединяет, ведет к новым горизонтам.

На следующий день М. С. Горбачев с супругой вылетел в родные места канцлера в Рейнланд-Пфальце. Г.-Д. Геншер же пригласил Э. А. Шеварднадзе в свою родную деревню под Галле. Отношения между канцлером и Президентом СССР, между нашими министрами иностранных дел становились все более тесными, доверительными, человеческими. Это не могло не радовать. В политике это всегда большой капитал. Была бы политика.

Для меня поездка в Бонн была примечательна возможностью вновь увидеть почти всех моих друзей и добрых знакомых из финансового и делового мира. Во время прошлых кратких командировок в Бонн встретиться и поговорить с ними времени обычно не было, да и не сидят капитаны немецкого бизнеса в Бонне. Но на вечернем приеме в честь нашей делегации в новой правительственной резиденции «Петерсберг» все они были. Я смог перекинуться парой слов и с руководителями «Дойче Банк», и с президентом «Дрезднер Банк», и с членом Восточного Комитета немецкой экономики Вольфом фон Амеронгеном, и с Дитером (концерн Маннесман), и со многими другими. За столом моим соседом был премьер-министр Северного Рейна — Вестфалии Рау, вспоминавший о своих беседах с А. Д. Сахаровым и делившийся впечатлениями о внутреннем состоянии нашей страны и действиях наших основных политических фигур. Было видно, что социал-демократы ФРГ, как всегда, хорошо ориентировались в наших делах.

В целом, казалось, на европейском направлении дела идут неплохо. Развязав германский узел, мы уверенно шли к решению и других важных вопросов. В Вене без лишнего шума, но квалифицированно и продуктивно вел переговоры по декларации стран НАТО и Варшавского договора и по хартии для новой Европы Ю. С. Дерябин. Работа у него спорилась. Сложнее обстояли дела с переговорами по ограничению вооружений в Европе, которые вел О. А. Гриневский. Там постоянно возникали трудности с нашими военными, механизм согласования в Москве работал с большим скрипом, отношения между ведомствами были накалены иногда до предела. Но дело все же двигалось вперед, а в подробности разоруженческой тематики мне в тот момент особенно вникать не требовалось. За эту тематику отвечал тогда заместитель министра В. П. Карпов и его Управление по ограничению вооружений и разоружению. Но, честно говоря, многое, что происходило тогда в Вене, начинало вызывать у меня большие сомнения.

Споро шла работа и по подготовке политических договоров с Францией и Италией. Советско-французский договор был согласован нашим послом в Париже Ю. В. Дубининым. Такая же методика применялась и при отработке советско-итальянского договора. Тандем наших послов в Риме и Париже в сочетании с опытным и сильным в деловом отношении начальником 1-го Европейского управления А. И. Глуховым действовал эффективно и слаженно. Лишь для согласования статьи советско-итальянского договора о неоказании помощи стороне, совершившей неспровоцированную агрессию, в Москву, учитывая, важность вопроса, на полдня пришлось прилететь первому заместителю министра иностранных дел Виталоне. Взаимоприемлемая формулировка была быстро найдена, и, ознакомившись с ней, министр возвратил мне текст, шутливо пометив его оценкой «5+».

Оба договора были затем подписаны во время визитов Президента СССР в Рим и Париж. Это были, конечно, неординарные договоры. Они свидетельствовали о крупных переменах в наших отношениях с ведущими державами Европы. Советский Союз начинал выстраивать систему новых договорных отношений со странами Европы, причем содержание этих договоров было подчинено вполне определенной политической логике и замыслу.

Наряду с институционализацией общеевропейских структур начинала складываться сетка двусторонних соглашений, страхующая молодой, еще хрупкий и во многом несовершенный европейский процесс, дающая новое видение смысла и перспектив взаимодействия ведущих европейских государств между собой и с окружающим миром, новое понимание стабильности и безопасности будущих единых европейских пространств. Было очевидно, что Европа еще очень долгое время, несмотря на интеграционные процессы, будет оставаться Европой отечеств. От отношений между отечествами и будет прежде всего зависеть положение в европейской надстройке.

19 ноября 1990 года в Париже открылась встреча руководителей государств — участников СБСЕ. Она венчала собой целый этап многоплановых усилий нашей внешней политики на европейском направлении. Встреча была насыщенной и интенсивной для Президента СССР и министра иностранных дел. Каждый день, в каждый перерыв шли беседы, переговоры.

Для сопровождающих лиц, а в их числе были первый заместитель министра иностранных дел А. Г. Ковалев, имевший прозвище «отца хельсинкского процесса», глав наших делегаций в Вене О. А. Гриневского и Ю. С. Дерябина и меня особой работы не было. Все необходимые документы были заранее отработаны и подписаны в первый день совещания. Дискуссия же проходила в соответствии со сложившейся, причем не лучшей, традицией: руководители делегаций зачитывали тексты своих заранее подготовленных речей. Разумеется, при этом многие скучали либо отсутствовали, предпочитая двусторонние переговоры с коллегами сидению на пленарных заседаниях.

В составе нашей делегации были представители почти всех европейских союзных республик. Прибалты войти в делегацию отказались и попытались получить статус «специально приглашенных» у исполнительного секретаря конференции. Попытка эта окончилась неудачно, и в зал заседаний их вскоре перестали допускать. Это подняло настроение представителей других республик, которые находились среди непосредственных участников конференции, могли наблюдать за ее ходом, общаться с ее участниками. Однако было видно, что такое положение их все же не устраивает. Многие их них, в том числе Н. А. Назарбаев, высказывались за то, чтобы в будущем республики стали непосредственными участниками процесса СБСЕ.

Общеевропейские тенденции, конечно, набирали силу. В Париже были приняты важнейшие решения, ознаменовавшие начало формирования общеевропейских структур. Был создан центр по предотвращению конфликтов, комитет старших должностных лиц, постоянный секретариат в Праге, приняты решения о созыве ряда общеевропейских форумов, семинаров, конференций. Но параллельно нарастали и центробежные тенденции в Советском Союзе, последствия которых ни мы, ни другие участники парижского саммита в тот момент, разумеется, не могли в полной мере предвидеть, а тем более спроецировать их влияние на формирование обстановки в Европе. Не видели все мы тогда и того, сколь близка была уже югославская трагедия. Хотелось верить, что тревожные сигналы не оправдаются, хотелось надеяться, что будущее может складываться только позитивно.

1990 год близился к концу. Я совершил поездку в Испанию, готовя к визиту туда М. С. Горбачева проект совместной советско-испанской декларации, которая должна была послужить прологом к разработке и подписанию первого в истории советско-испанских отношений широкомасштабного политического договора между нашими странами. В начале декабря была поездка в Брюссель для политических консультаций с так называемой «тройкой» ЕС, в ходе которой было условлено с министром иностранных дел Бельгии Эйскенсом начать подготовку и нового советско-бельгийского договора.

Большое значение имела в тот момент беседа с Делором по поводу оказания нам гуманитарной и иной помощи ввиду трудного положения с продовольствием и медикаментами в СССР. Для получения и распределения гуманитарной помощи из-за рубежа к тому времени в Москве действовала специальная комиссия Совмина СССР во главе с Л. А. Вороненым. В основном помощь шла из Германии в соответствии с теми договоренностями, которые были достигнуты во время очередного визита в Москву X. Тельчика в конце ноября.

О визите X. Тельчика канцлер и Президент СССР условились еще во время парижского саммита. Речь шла о крупных партиях продовольствия и товаров народного потребления. ФРГ была готова только по правительственной линии передать нам весь стратегический запас сената Западного Берлина, 28 тыс. тонн продовольствия со складов бундесвера и бывшей НА ГДР, а также примерно 930 куб. метров различных медикаментов. Принимались меры к оказанию нам гуманитарной помощи и по линии частных организаций.

Ясно было, однако, что одних возможностей Германии может быть недостаточно, поэтому X. Тельчик настоятельно рекомендовал поговорить по этому вопросу с Комиссией европейских сообществ. Наша соответствующая просьба, подготовленная в Совете Министров СССР, встретила позитивный отклик Делора.

Но реализация ее несколько затянулась, в частности из-за наступившего вскоре обострения обстановки в Литве.

По возвращении в Москву я постарался уйти в отпуск. Сказывалось напряжение прошлых месяцев, и чувствовал я себя не лучшим образом. Поехали мы с женой в санаторий «Загорские дали», километрах в 70 от Москвы. Однако на душе было неспокойно. Казалось, успехи на внешнеполитическом направлении бесспорны. Авторитет М. С. Горбачева и Э. А. Шеварднадзе за рубежом высок. Была большая степень уверенности в том, что и намеченные на будущий год планы будут также успешно реализованы. Но не давала покоя нараставшая критика, резкое неприятие происходившего со стороны многих депутатов Верховного Совета СССР, массированные нападки на МИД СССР в печати, постоянные замечания, сыпавшиеся в наш адрес из других ведомств, прежде всего от военных. Эти атаки все более откровенно направлялись лично против Э. А. Шеварднадзе, что он, конечно, не мог остро не переживать. Очевидным для меня было, что он не получал ощутимой поддержки своих коллег в руководстве страной. На него нападали в основном консервативные депутаты и журналисты, но чем дальше в лес, тем более слышным становилось молчание и наших демократов различных оттенков. Видимо, уже тогда идея постепенного развала одной из важных центральных союзных структур представлялась некоторым из них достаточно привлекательной, чтобы не спорить со своими противниками.

Все началось в конце сентября 1990 года с истории, которая в тот момент показалась мне просто глупой. 3 сентября посольство ГДР в Москве обратилось к нам с предложением принять совместное решение о прекращении действия договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи от 7 октября 1975 года. ГДР должна была 3 октября войти в состав ФРГ, то есть исчезала как государство, а вместе с ней исчезал и партнер Советского Союза по этому договору. С будущей объединенной Германией был составлен и 13 сентября парафирован другой договор. Надо было закрыть вопрос о прежнем договоре в соответствии с нормами международного права, да и просто приличия.

Наши юристы считали, однако, что одного решения на правительственном уровне, как это предлагала ГДР, было бы недостаточно. Договор с ГДР в свое время был ратифицирован, и его прекращение должно было получить одобрение Верховного Совета СССР, тем более что наши народные депутаты обнаруживали все больший интерес к участию в решении вопросов международной политики, и МИД СССР старался по возможности действовать вместе с Верховным Советом и его органами и уж во всяком случае не давать поводов для критики в свой адрес. Об обращении. ГДР МИД доложил Президенту СССР с рекомендацией передать вопрос на рассмотрение и решение нашего парламента. Сделано это было недели за две до предстоящего воссоединения, бумага где-то «варилась» в высоких инстанциях, и, честно говоря, о ней у нас все забыли, справедливо полагая, что вопрос носит в силу объективно складывающихся условий больше формальный характер.

Но не тут-то было. Кажется, 1 октября — я был болен и находился дома — раздался звонок из МИД. Вопрос о договоре с ГДР был поставлен А. И. Лукьяновым на рассмотрение пленарного заседания Верховного Совета СССР. Депутаты не приняли сообщение, сделанное им начальником управления А. П. Бондаренко, потребовали доклада на более высоком уровне. Этот доклад им должен был сделать первый заместитель министра А. Г. Ковалев, так как министр был в отъезде. Меня же просили срочно приехать на заседание комитета по международным делам, чтобы ответить на вопросы депутатов.

Заседание комитета шло в тоне следствия по делу о грубых ошибках и упущениях, якобы допущенных МИД СССР, Большинство выступавших, правда, не очень понимали, о чем конкретно идет речь, но зато пространно и страстно критиковали нашу политику в германских делах вообще. Некоторые говорили, что не будут «ратифицировать» (?) этот договор с ГДР, другие считали, что наши войска в ГДР находятся на основе данного договора и поэтому его отменять никак нельзя. Шла беспорядочная дискуссия, которая продолжалась затем и на пленарном заседании Верховного Совета СССР после тщетных попыток А Г. Ковалева объяснить ситуацию и урезонить депутатов. В итоге наш парламент потратил почти два дня на обсуждение вопроса, который не имел уже практического значения. И происходило это в условиях, когда самого срочного выяснения требовали вопросы внутреннего положения и снабжения страны.

4 октября, то есть после исчезновения ГДР, депутаты, наконец, приняли резолюцию, в которой они что-то «принимали к сведению», что надо было понимать как их согласие с прекращением действия договора, но вместе с тем строго указывали на серьезные упущения в работе МИД СССР. Инициировал это постановление секретарь ЦК КПСС В. М. Фалин, выступление которого создало у депутатов впечатление, будто МИД СССР «проспал» вопрос и доложил о нем в самый последний момент. Фалин действовал, наверняка зная, что МИД СССР лучше признает и возьмет вину на себя, чем будет «подставлять» Президента СССР.

«Разоблачение» МИД СССР пришлось по душе очень многим, хотя дальнейшее существование договора 1975 года уже никак не зависело от согласия или несогласия на то наших депутатов. Либо договор прекращал свое действие до 3 октября по воле обеих стран, либо же он утрачивал свой смысл 4 октября, потому что переставала существовать ГДР. Кстати, с этой точки зрения резолюция, принятая 4 октября, была бессмысленной. Ее порешили датировать задним числом, чтобы не выглядеть смешными. Но было ясно, что на министерство начато серьезное наступление на сей раз через высший законодательный орган страны.

Э. А. Шеварднадзе не уходил от боя. 12 октября он выступил на заседании комитета по международным делам Верховного Совета СССР по пакету германских урегулирований. Комитет воспринял его сообщение позитивно и даже принял соответствующую резолюцию. Но это было обманчивое затишье.

Кампания в печати стала нарастать. Наших объяснений по поводу договоров с ФРГ стали вновь и вновь требовать в различных комитетах Верховного Совета СССР. Доклад Э. А. Шеварднадзе о внешней политике СССР на заседании обеих палат вызвал острую дискуссию, которая велась зачастую в неприемлемом, грубом тоне.

Положение еще больше обострилось с началом процесса ратификации договоров и соглашений с Германией. Стали звучать все. чаще и настойчивее призывы не ратифицировать эти документы. Причем этот тезис выдвигали не только депутаты от группы «Союз», прежде всего Н. Петрушенко и В. Алкснис. Этот же тезис исходил от секретаря ЦК В. М. Фалина, пользовавшегося твердой репутацией знатока германских дел. Это производило впечатление. Тот факт, что германская политика Советского Союза подвергается разносной критике со стороны высших представителей ЦК КПСС, вносило большую сумятицу в умы. Конечно, основные параметры германского пакета урегулирований были выработаны путем непосредственных переговоров между М. С. Горбачевым и Г. Колем. Это все знали. Но ведь Президент СССР был одновременно и Генеральным секретарем ЦК КПСС. Что значило все это?

В «Загорских далях» я много занимался отработкой аргументации для возможного использования в выступлении министра при ратификации германских договоров. Писалось легко, потому что я был убежден в правильности наших действий и в том, что для объективно складывавшихся в 1990 году условий мы сумели получить все же оптимальный результат. Да, ГДР прекратила свое существование. Примириться с этим было трудно, и чувства, обуревавшие многих наших людей, были понятны. Но она погибла не в результате подписания договоров, которые теперь критиковали наши оппоненты. Смертный приговор ГДР был подписан в момент, когда было принято решение открыть ее границу. Заключенные договоры были лишь отражением наступивших в результате этого вполне предсказуемых и неизбежных перемен. Когда пала берлинская стена, ни один человек в Верховном Совете СССР не выступил за ее сохранение. Зачем же было теперь пытаться совершить невозможное — отыграть историю назад? Назад пути уже не было. Провал ратификации договоров ничего не дал бы нашей стране, кроме сложностей. Одним словом, спасать надо было уже Советский Союз, а не ГДР.

20 декабря я услышал по телевидению выступление Э. А. Шеварднадзе, в котором он заявил, что уходит в отставку. Оно было для меня полной неожиданностью. Несколько дней не хотел верить, что решение окончательное. Думал, это тактический ход, найдется какой-то вариант, в дело вмешается президент и все уладится. В один из таких дней имел краткий разговор с Эдуардом Амвросиевичем по телефону. Сказал ему, что не понимаю такого решения: столько вложено сил в то, что уже сделано, и в то, что еще надо довести до конца, созданы тесные продуктивные контакты с ведущими политическими деятелями зарубежных стран, нехорошо сейчас оставлять МИД СССР.

Я говорил и еще что-то, но вдруг почувствовал, что на другом конце провода было молчание. Такого в беседах с Э. А. Шеварднадзе у меня еще не было, и я осекся. Подумал, что, наверное, слушать это может быть и обидно. Человек принял трудное решение. Наверное, он имел на то основания, о которых мне с моей колокольни судить трудно.

Потом в трубке раздался голос: «Мы еще поговорим об этом когда-нибудь».

От отставки Э. А. Шеварднадзе до августовского путча

Все первые дни наступившего нового, 1991 года в московских коридорах власти гадали, кто станет новым министром иностранных дел. Перебирали разных кандидатов. Некоторые мои доброжелатели даже прочили на это место меня. Я же думал, что новым министром, скорее всего, будет политик из близкого окружения президента, так как руководить внешнеполитическим ведомством в обострившейся обстановке было не только трудно, но и рискованно. Во всяком случае новому министру завидовать не стоило бы, а близкому другу я бы, скорее, пожелал, чтобы его минула сия чаша.

Внешнеполитических резервов у нас оставалось все меньше. Все большее давление оказывалось на Москву в вопросе сохранения единства Союза. Оно шло не только изнутри, но и извне, прежде всего со стороны США. Активничали скандинавы, особенно исландцы и датчане. Обострялся прибалтийский вопрос. Союзные республики все более решительно начинали выходить на самостоятельные отношения с иностранными государствами, заключали свои договоры, посылали своих представителей, действовали в обход МИД СССР и центральных ведомств, ставили вопрос об открытии собственных дипломатических и консульских представительств либо о назначении своих специальных представителей в посольства СССР. Перспектива существования единой союзной дипломатической службы в этих условиях становилась все более неопределенной.

Попытки управлять начинающимся процессом представлялись не особенно перспективными, хотя нельзя сказать, что они не предпринимались. Идея совета министров иностранных дел республик под председательством союзного министра была выдвинута еще Э. А. Шеварднадзе. Но конечный итог развития всего этого процесса во всяком случае мне представлялся достаточно однозначным.

Я продолжал свой отпуск в «Загорских далях». Быть в тех условиях вдалеке от столицы казалось более разумным, чем крутиться в водовороте аппаратных страстей и присутствовать на московской ярмарке тщеславия.

Выезжал в Москву я только на заседание комитета по международным делам 9 января по поводу подготовки германских договоров к ратификации. Прошло это заседание намного спокойнее, чем предшествовавшая такая встреча 13 декабря, но дискуссия продолжалась более 4 часов.

Комитет рекомендовал ратифицировать пакет договоренностей с Германией, с оговоркой, что предварительно вопрос должен быть еще раз рассмотрен комитетом по обороне и безопасности. По конституции мнение этого комитета не влияло, на решение о вынесении договоров на ратификацию, но результаты дискуссии на этом комитете никак не следовало недооценивать с точки зрения формирования мнения депутатов Верховного Совета СССР. А в этом комитете, как мы знали, было предостаточно критиков и германских договоров, и всей политики М. С. Горбачева.

Да и рассмотрение вопроса на комитете по международным делам ясно говорило — основная проба сил еще впереди. Обнадеживало, правда, что руководство Министерства обороны определило, кажется, свою позицию. Во всяком случае М. А. Моисеев твердо заверил меня в конце заседания, что они приняли принципиальное решение в пользу ратификации. Оставалось ждать, насколько это скажется на позиции группы «Союз», всех тех представителей, которые уже несколько месяцев зарабатывали себе очки перед телекамерами и в газетах, доказывая, что в германских делах у нас имелась или все еще имеется какая-то альтернативная возможность действий.

11 января я возвратился в Москву и в понедельник, 14 января, зашел на работу. Вскоре стало известно, что новым министром должен стать наш посол в США, бывший первый заместитель министра А. А. Бессмертных. Его пребывание в Вашингтоне продлилось всего несколько месяцев. Теперь он срочно возвращался, оставив в США жену и только что родившегося сына, так как времени на сборы у него не было.

16 января на 11 часов было назначено заседание коллегии МИД СССР. Сказали, что приедет М. С. Горбачев и будет представлять нового министра. Начало церемонии, однако, сильно затянулось. Наконец, в зал вошел президент вместе с Э. А. Шеварднадзе и А. А. Бессмертных. Президент сел в центре стола. Справа от него занял место новый министр. Слева сел Э. А. Шеварднадзе. Времени для представления было из-за опоздания очень мало, так как сразу после 12 часов должно было возобновиться заседание Верховного Совета СССР.

Михаил Сергеевич был, как всегда, энергичен, решителен и даже как-то взвинчен — видимо, оставался еще под впечатлением только что прервавшегося заседания Верховного Совета СССР, на котором А. А. Бессмертных был утвержден в качестве министра. Президент СССР тут же взял слово. Смысл его высказываний сводился примерно к следующему.

Нынешняя встреча с членами коллегии МИД СССР не требует вступлений и особых пояснений. Э. А. Шеварднадзе пришел к определенному выводу. Это его право, но нельзя простить, что он предварительно не посоветовался. Он всегда был рядом с президентом. Это останется навсегда. Лично, заметил М. С. Горбачев, он ни о чем не жалеет, что было сделано в прошлые годы. Хотя, конечно, были недостатки, слабости. Кое-что из намеченных планов не успели развернуть. Не будет гладкого движения вперед. Есть нападки с разных сторон. Газета «Московские новости» требует, например, отставки и президента. Поэтому не все можно себе объяснить применительно к решению Э. А. Шеварднадзе. Но это личность, а для президента еще и старый друг.

Все это делалось в рамках перестройки, продолжал М. С. Горбачев, происходящей при поддержке и участии министра иностранных дел. Министерство способно решать большие задачи. Эдуард Амвросиевич не сходит с политической сцены. Об этом есть договоренность, есть определенные планы. Обращая слова признательности к Э. А. Шеварднадзе, выразил надежду, что он еще многое сделает.

Затем М. С. Горбачев обратился к членам коллегии. Уход Э. А. Шеварднадзе, сказал он, не должен привести к ослаблению деятельности МИД СССР. Обстановка сложная, многое еще надо «разгребать», обеспечивать точный анализ происходящего и делать правильные выводы. Не все просто делается, не все выдерживают испытания. Но надо идти вперед. Сейчас еще больше нужны элементы тактики, маневра, расчета. Важно остановить сумятицу в умах. Говорят, что Эдуард Амвросиевич прав, предсказывая диктатуру. Она, конечно, может появиться, но будет обречена. Диктаторской моделью сейчас ничего не решить. Но демократия может потерпеть поражение, если под ней не будет закона, твердой основы. Тогда может возникнуть нестабильность. Сейчас очень опасный период. Нельзя дать втянуть себя в тупое противостояние. Началась вредная суета, многие торопятся хлестко высказываться. Надо твердо стоять на ногах, поддерживать силы перестройки. От взятого курса мы не можем отказываться.

Все время рядом с Э. А. Шеварднадзе, продолжал президент, был А. А. Бессмертных. Известны его деловые и личные качества, культура. Верховный Совет СССР полтора часа только что «допрашивал» его. При голосовании было всего три голоса против. Это убедительное подтверждение нашей линии. Она будет продолжаться. В заключение президент пожелал МИД СССР успехов.

Затем говорил Э. А. Шеварднадзе. Он напомнил о, как он выразился, историческом совещании в здании МИД СССР в мае 1986 года с участием М. С. Горбачева. Тогда были сформулированы и детализованы важные принципы новой внешней политики, после чего была развернута работа. Президент, несмотря на только что высказанные претензии в адрес министра за его решение об уходе в отставку, высоко оценил работу коллектива. За это ему спасибо. Он не уходит с арены политической борьбы. Он сторонник перестройки, реальной демократии. Не обязательно при этом все время оставаться министром.

Сейчас, заметил Э. А. Шеварднадзе, много говорят о наших ошибках и просчетах. Стали появляться и мемуары. Речь пошла и об ошибках М. С. Горбачева. Если и были ошибки, то это были общие ошибки. Он готов отвечать за все, что было, вместе со своими коллегами, если потребуется.

Затем Э. А. Шеварднадзе обратился к коллегам. Он сказал, что познакомился со многими школами зарубежной дипломатии и пришел к убеждению, что наша школа — одна из лучших. Есть высокий профессионализм. И есть готовность работать на благо государства 24 часа в сутки. Эдуард Амвросиевич попросил передать всем сотрудникам признательность за ту поддержку, которую они ему оказали после прихода в МИД СССР. Президент, пошутил он, в свое время сделал довольно оригинальный выбор. Но благодаря поддержке коллектива мы не подвели президента. Президент выбрал профессионала, пользующегося авторитетом. Были разные слухи, но теперь можно поздравить с этим назначением А. А. Бессмертных.

Выступивший в заключение А. А. Бессмертных поблагодарил президента за все, что было сказано. МИД СССР будет неизменно проводить линию президента, заверил он. Сейчас главная задача служить этой линии, сохранять и развивать ее. Он поблагодарил далее Э. А. Шеварднадзе за человечность и высокий профессионализм, проявившиеся за эти годы. От имени коллектива заверил, что МИД СССР останется одним из самых активных отрядов перестройки, стабильным элементом государственного аппарата, будет делать все, чтобы внешняя политика СССР была успешной.

Потом новый министр собрал на совещание всех своих заместителей. Сидели несколько часов. Было сказано, что в кадровом смысле все пока останется на своих местах. Каждому было предложено рассказать о самых ближайших делах и проблемах.

Разумеется, на министра сразу же обрушился такой поток дел, от которого он несколько потускнел. Конечно, А. А. Бессмертных, который долго работал заведующим американским отделом, затем заместителем и первым заместителем министра, был не новичок и удивить его объемом работы было трудно. Но все же контраст между кругом обязанностей посла и министра огромный, и он, видимо, в этот момент реально ощутил, какая ноша легла на него с этого дня.

Его волновал кризис в Персидском заливе, предстоящий 21 января приезд в Москву японского министра иностранных дел, затем встреча с Дж. Бейкером 24 января в Вашингтоне. Это было самое «горячее», близлежащее. Я со своей стороны назвал проблему ратификации германских договоров, работу по составлению новых политических договоров с Испанией, Грецией, Бельгией, подготовку договора или декларации с Норвегией, шаги по дальнейшей институционализации хельсинкского процесса, настоятельно высказался за поездку министра в самое ближайшее время на Балканы (Э. А. Шеварднадзе планировал 28 января — 3 февраля посетить Югославию, Грецию, Кипр и Албанию). Особо я выделил дела с Восточной Европой: срочность подготовки и заключения новых политических договоров с нашими бывшими союзниками, подготовку к очередному заседанию ПКК, возникшие сложности с Польшей из-за вопросов о сроках вывода наших войск и организации транзита через польскую территорию по железнодорожным и шоссейным коммуникациям частей Западной группы войск из Германии.

Министр проявил наибольший интерес к Восточной Европе, так как ситуация здесь действительно была непростая. На Балканы ему ехать не очень хотелось, так что решили передвинуть сроки визита и продолжить к нему подготовку. С созывом совещания ПКК ясности не было, так как президента не особенно увлекала перспектива участия в мероприятии, единственным смыслом которого был бы роспуск военной организации Варшавского договора. Ее можно было распустить и решением министров иностранных дел стран-участниц, тем более что деятельность этой организации больше никто не хотел финансировать. Вопрос о существовании самого договора надо было предоставить естественному ходу событий.

В связи с предстоящим рассмотрением вопроса о ратификации германских договоров А. А. Бессмертных высказался за свои личные встречи и дискуссии с депутатскими группами «Союз», «межрегионалами» и т. д. Он планировал все хорошенько объяснить депутатам, как будто все дело было в том, что они не понимали вопроса.

Я же был убежден, что часть депутатов, которая вела наиболее активную критику, искала не объяснений, а новых аргументов для ударов по линии президента в европейских делах. Для этого и проводились все новые обсуждения и рассмотрения на комитетах, писались депутатские запросы. Искали слабые места для предстоящей баталии на Верховном Совете СССР. Происходило, в общем, то, что обычно происходит в аналогичных ситуациях и в других парламентах. Впрочем, если депутаты хотели встреч с министром, их надо было, конечно, проводить. Но, насколько я знаю, такие встречи не состоялись.

18 января мой отпуск закончился, и я вышел на работу. Вовсю бушевали «литовские страсти». В Прибалтику слетался рой скандинавских и восточноевропейских министров и депутатов. Большинство из них не скрывали, что едут поддержать Вильнюс, Ригу, Таллин, оказать нажим на центральное правительство. Наиболее активен был исландский министр иностранных дел. А. А. Бессмертных дал указание не чинить препятствий их въезду, так как в Прибалтике все равно было много дипломатов, иностранных журналистов и присутствие еще нескольких десятков иностранцев мало что меняло. Скандал же с министрами и депутатами был нам, разумеется, не нужен. Визы выдавались в установленном порядке и с соблюдением установленных сроков и правил. Исключений, ввиду «особых обстоятельств», не делалось, хотя в ряде случаев скандинавы и немцы пытались этого добиться.

В этот день позвонил наш посол в Бухаресте Ф. Богданов и сообщил, что из-за обстановки в Персидском заливе президент Й. Илиеску просит отложить свой визит в СССР, намечавшийся на 28–29 января. Он предлагал вернуться к вопросу о своем визите в конце февраля — начале марта. Сообщение было не из простых, поскольку из-за перегруженности календаря нашего президента любой перенос мог означать сдвижку сроков на неопределенное время, а диалог с новым руководством восточноевропейских стран был одним из наиболее назревших вопросов нашей политики на европейском, направлении. Да и только ли дело было в Персидском заливе? Скоро должна была приехать делегация румынского МИД для переговоров по проекту нового советско-румынского договора. Оставалось надеяться, что ее визит кое-что прояснит.

Вторую половину дня 22 января я провел на заседании Секретариата ЦК КПСС. Я давно не бывал на каких-либо обсуждениях в рамках высших партийных органов. После XXVIII съезда мы не были больше обязаны исполнять решения Политбюро и других высших партийных инстанций. МИД СССР докладывал теперь свои соображения президенту и исполнял решения его и других государственных вышестоящих структур. Видимо, такое же положение было и в отношениях между Секретариатом ЦК и другими ведомствами, представители которых тоже были приглашены на совещание. Его темой были наши отношения с Восточной Европой.

Обстановка на заседании секретариата стала совсем иной, чем прежде. Уже через пару минут были видны противоречия между некоторыми членами нового партийного руководства, причем отнюдь не по частностям. Раньше это не очень показывали перед приглашенными. Кое-кто из секретарей был, как свидетельствовала дискуссия, явно маловат по калибру. Хотя обсуждение велось активно и, что называется, «на кровавом серьезе», не покидало впечатление, что сидящие за главным столом люди как бы висят в воздухе, не опираются больше на реальные политические возможности на местах и во властных структурах.

До восточноевропейских дел мы добрались не сразу. Сначала с пространным сообщением о текущем моменте выступил В. А. Ивашко. На 31 марта намечался Пленум ЦК КПСС, и он доложил о ходе его подготовки. Говорил интересно, с жаром, остроумно. Призывал не дать спихнуть партию на анализ только внутрипартийных дел. КПСС должна формулировать свою позицию прежде всего по вопросам, связанным с основными интересами страны и народа. Это первично. Иначе партию не будут слушать и принимать всерьез. Пора отказаться от словесных красот насчет «перевалов», «хребтов». Говорить, наконец, о деле.

Настроение населения, констатировал заместитель Генерального секретаря ЦК КПСС, меняется. Люди требуют большего порядка и ясной перспективы. Надо проработать вопрос о переходе к рынку, а не звать прыгать в неизвестность с завязанными глазами. Разумеется, все за рынок, но ведь все и за социальные гарантии. Надо искать решение этого вопроса.

Было затронуто и много других острых вопросов: уход из КПСС ее членов, нарастающая критика в адрес Генерального секретаря, война законов, падение покупательной способности рубля, обострение межнациональных проблем. Одновременно В. А. Ивашко предостерегал всех от склонности недооценивать роль КПСС, списывать ее со счетов. Этот тезис от него я, правда, не раз слышал и раньше. Звучал он в устах В. А. Ивашко, учитывая его пост, вполне естественно. Что же было ему еще говорить в тех тяжелых условиях, которые складывались для партии? Но В. А. Ивашко в целом оценивал перспективу оптимистично. Другие секретари — Прокофьев, Фролов, Кузнецов, Бакланов — с ним согласны не были.

Опять досталось и МИД. Вот посол в Веллингтоне Соколов в ответ на телеграммы ЦК КПСС отвечает, что если выполнять указания КПСС, то надо будет выполнять и указания других партий. Куда руководство МИД СССР смотрит? Да и в ЦК КПСС МИД СССР свою телеграфную информацию не шлет. Неужели не доверяет секретариату, конкретно В. М. Фалину?

Пришлось промолчать, хотя обвинение было несправедливое. Мы регулярно посылали всю необходимую информацию президенту, который был одновременно и Генеральным секретарем ЦК КПСС. Если он считал необходимым информировать кого-то в руководстве ЦК, то вопрос решался президентским аппаратом в рабочем порядке. За обвинениями в наш адрес явно торчали уши аппарата ЦК. Он был еще достаточно велик, а объем его работы резко сократился к тому времени. МИД они больше не руководили, но была своя шифровальная служба. Зачем? В основном в последнее время она рассылала телеграммы куда, какой референт Международного отдела ЦК едет и на какой симпозиум. Все это можно было делать и по обычному телексу, но в этом случае была бы потеря престижа. Все обязательно хотели по-прежнему быть начальниками.

Обсуждение вопроса об отношениях с Восточной Европой было детальным. В основу была положена записка Международного отдела ЦК. Но после нескольких выступлений ее стали характеризовать как недостаточно проработанную, не охватывающую весь комплекс конкретных вопросов, возникающих в отношениях СССР с этой группой стран. Вопросы же были все известные: падение торгового оборота, раз-балансировка традиционных связей между предприятиями и научно-культурными центрами, прекращение поступления в эти государства, особенно Болгарию, наших газет, непрекращающиеся осложнения с нашими памятниками и военными кладбищами, фактическое введение запретов на профессию для бывших работников партийного и государственного аппарата, появление в печати этих стран тезисов, которые могли восприниматься как претензии на Молдову, Закарпатье, западные районы Белоруссии и т. д.

Все это было затем подытожено В. А. Ивашко как свидетельство «утраты внешней политики» в отношении своих восточноевропейских соседей. С тезисом о том, что мы потеряли сами эти страны, он не был согласен, подчеркивая, что мы обречены жить рядом, а значит, и будем сотрудничать. И он был прав.

Из всего этого надо было делать вывод: необходима активизация нашей работы на восточноевропейском направлении. Сказать, что мы в этом смысле ничего не делали, было бы, конечно, неправильно. Но «наверху» было довольно определенное настроение, что в связи — с «бархатными революциями» и вызванными ими всплесками антисоветизма и антируссизма надо дать восточноевропейским странам время переболеть всеми этими проявлениями, осмотреться, убедиться, что есть некоторые десятилетиями складывавшиеся реальности, от которых никуда не уйдешь, что только с Западом все свои проблемы им решить невозможно. Считалось, что лучше проявить пока что сдержанность, ни в коем случае не давить на наших соседей и дождаться того момента, когда они сами заговорят о необходимости перехода к новому этапу сотрудничества, который можно было бы охарактеризовать как добрососедство по расчету и без иллюзий.

Такие сигналы из Восточной Европы стали поступать все более настойчиво. Пока я был в отпуске МИД СССР отработал развернутую концепцию будущих договоров с нашими восточноевропейскими соседями. Подписана эта концепция была Э. А. Шеварднадзе. Из многих ее тезисов выделю следующий: в будущие договоры надо постараться включить положение о том, что стороны не будут вступать в союзы, враждебные друг другу, и соответственно не будут предоставлять войскам третьих государств свою территорию и инфраструктуры.