Помоги проекту - поделись книгой:
Напор критики наша внешняя политика в полной мере ощутила в июльские дни XXVIII съезда КПСС, делегатом которого я был избран от загранорганизаций партии. Ураган страстей поднялся против А. Н. Яковлева. Выступление Э. А. Шеварднадзе в любой момент могло закончиться взрывом в зале, но не закончилось им только благодаря исключительной интуиции и ловкости оратора.
Затем было заседание секции съезда по внешней политике, где мне пришлось выступать. Злые вопросы: есть ли еще соцсодружество, что такое теперь Варшавский договор и СЭВ, почему Советский Союз идет на уступки по всему фронту, кто «проглядел» Восточную Европу и ГДР?
Помню резкое выступление члена военного совета Южной группы войск Никулина: эффективность нашей внешней политики обеспечивается вооруженными силами, слабым же всегда диктуют; СССР теряет позиции сверхдержавы, баланс сил в мире нарушается, готовится предательство; идея общеевропейского дома — призрак, нас вытесняют из Европы и ничто не предлагают взамен; мир и свобода не могут держаться на слабости; к ответу Шеварднадзе и т. д. Это был серьезный сигнал. Период любования успехами нашей внешней политики заканчивался, наступало время трудных боев, а наиболее тяжелые и ответственные внешнеполитические решения нашему руководству еще только предстояло принять.
Правда, XXVIII съезд КПСС не был больше ни камертоном, ни даже адекватным отражением положения и главных тенденций в развитии страны. Партия, конечно, спорила и митинговала, но явно не умела и не хотела вписаться в крутой вираж новой жизни. Предстояла борьба за власть. Чтобы предвидеть это, не надо было быть пророком. Вести ее можно было лишь новыми методами, решительно демократизируясь и обретая качества парламентской партии. В последний период пребывания в Бонне я занялся вместе с сотрудниками внутриполитической группы сбором материалов о том, как строят свою работу ведущие партии ФРГ — ХДС, СДПГ, какие у них существуют инструкции и рекомендации на районном, городском, земельном уровне, как построен центральный аппарат, как ведется борьба за голоса избирателей, как обеспечивается единообразное осуществление основ политики партии через депутатов от деревенских общин до боннского парламента. Это была увлекательнейшая работа. Результаты ее были переданы в Москву. Наши боннские партнеры даже выразили готовность показать свою внутреннюю кухню нашим партийным работниками — речь ведь шла об изучении опыта парламентаризма.
К сожалению, все осталось втуне. Никто на наши записки не отреагировал, никакие стратеги организации партийной работы «по-новому» приглашениями не воспользовались. Как потом выяснилось, никто этих материалов в ЦК КПСС на серьезном уровне и читать не стал. Не до того, видимо, было, о другом думали.
Когда XXVIII съезд подошел к концу и начались выборы руководящих органов, стало ясно, что КПСС как структура, способная руководить страной, кончается. Не видно было никакой четкой и привлекательной стратегической линии партии на будущее. Прежние кадры, имевшие опыт руководства страной, при первом голосовании почти полностью были выметены из состава ЦК. Многие из них даже были рады этому, не видя дальнейшей перспективы. По настоянию М. С. Горбачева, это положение затем было несколько подправлено, но не до конца. В самый критический этап своей истории КПСС вошла в небоеспособном состоянии.
Тогда, после съезда, ходила загадка-шутка: «Скажи-ка, кто у нас теперь члены Политбюро и секретари ЦК?» Никто этого больше не знал, да и не считал нужным знать. Власть партии заканчивалась при ее собственном тому содействии, хотя структурная оболочка еще долгое время создавала иллюзию политической силы.
То, что рушилось всевластие партийного аппарата, видели, понимали многие и радовались этому. Но вряд ли в тот момент понималось в полной мере то, что КПСС была единственной в СССР общественно-политической структурой, охватывавшей всю страну и худо-бедно скреплявшей еще ее единство. Других общесоюзных партийных структур не было; все, что возникало в процессе демократических преобразований, носило республиканский, национальный характер, а следовательно, несло в себе семена будущего развала.
В те дни германские дела захватили меня почти полностью. Все происходившее на других направлениях воспринималось через призму предстоящего воссоединения немцев. Работа шла в сумасшедшем режиме и темпе. Их задавал министр, подвергавший себя немыслимым нагрузкам. Встречи и переговоры, полеты за границу и приемы в Москве шли непрерывной чередой, требовали тщательной подготовки, а порой, должен признаться, наводили на мысль: зачем вся эта гонка? Не всякий разговор по своим конкретным результатам оправдывал затраты физических и интеллектуальных сил.
Однако все это имело смысл. Сказывался немалый политический опыт Э. А. Шеварднадзе, его знание людей, искусство строить личные отношения, просчитывать ситуацию и без нужды не обострять ее. Ситуация же для советской внешней политики была ох как не проста. В ГДР дела шли все хуже. После того как в результате выборов 18 марта 1990 года правительство ГДР и ее парламент, по сути дела, оказались в руках ФРГ и ее партий, после введения в ГДР в обращение марки ФРГ, после начала создания наряду с валютной так называемой «социальной» унии нам начали исподволь объяснять, что воссоединение произойдет, на худой конец, и без согласия СССР, что договор о воссоединении может быть подписан немцами с тремя западными державами, а мы потом, как в ситуации после заключения Сан-Францисского договора с Японией в 1951 году, будем иметь удовольствие провести отдельные переговоры с Германией, а заодно и обсудить с ней проблемы наших, на сей раз «западных», территорий, например Калининградской области.
В оборот пошла шутливая, но многозначительная формула «2+4= 1+5». Одновременно нам говорили, что любой слишком уж детальный и содержательный договор с немцами будет воспринят ими как обидное ограничение собственного суверенитета, поэтому нам не стоит перегибать палку. Один из моих западных коллег убеждал меня, что все содержание будущего договора лучше всего свести к констатации воссоединения Германии, фиксации ее границ и отмене четырехсторонних прав и ответственности и на этом закончить дело. К чести немцев должен сказать, что их представители вели себя умнее, понимая, сколь сложен вопрос для нас со всех точек зрения и сколь важно сделать так, чтобы в исторический момент восстановления единства Германии не заложить вновь семена исторической вражды и конфликта между нашими народами.
В те дни было исключительно важно все время держать палец на пульсе событий. Следить за переменами в настроениях и замыслах наших партнеров по переговорам, влиять на них, перестраивать собственную позицию. Удивляются, зачем в то время министр «носился» к Геншеру в Женеву, Виндхук, Брест, Мюнстер, зачем столько раз встречался с Дюма, Хэрдом, плавал на лодке с Бейкером, принимал де Микелиса, генерального секретаря НАТО Вернера, руководителя Комиссии ЕС Делора, уделял время тогдашнему руководству ГДР. Вот именно за этим. Во всяком случае мне так казалось в те месяцы. Надо было добиваться оптимального результата в условиях самого жесткого цейтнота и в игре, при которой у нас с каждым днем оставалось все меньше козырей. Вернее, был один неразменный козырь: использование наших военных возможностей в ГДР. Но это могло кончиться катастрофой, и с самого начала нашим руководством, насколько я могу судить, исключалось.
Тем не менее наша дипломатия отнюдь не могла позволить себе дрейфовать по волнам событий. После долгих и трудных внутренних обсуждений мы, то есть МИД, Минобороны, КГБ и Международный отдел ЦК КПСС, наконец согласовали и утвердили в Политбюро ЦК КПСС проект основных принципов будущего германского урегулирования, с которым и вышли на переговоры «2+4». Советская позиция обрела стройность и систематичность и окончательно вышла из стадии провозглашения общих постулатов. Это позволяло приступить в группе экспертов, где Советский Союз представлял наш опытнейший германист и мой бывший начальник А. П. Бондаренко," к реальной отработке текста будущего соглашения, то есть к переговорам в собственном смысле этого слова.
Наш документ был внесен Э. А. Шеварднадзе на встрече министров иностранных дел «шестерки» в Берлине 22 июня, в день 50-й годовщины нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. Его стоит привести целиком и для истории, и для понимания основного содержания нашей первоначальной официальной позиции.
Основные принципы окончательного международно-правового урегулирования с Германией
С (дата) по (дата) в (место) состоялись переговоры министров иностранных дел Германской Демократической Республики и Федеративной Республики Германии с министрами иностранных дел Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, Французской Республики, Соединенных Штатов Америки и Союза Советских Социалистических Республик, которые действовали на основании своих прав и ответственности в отношении Германии в целом и Берлина, закрепленных в соглашениях и решениях четырех держав военного и послевоенного периода, Уставе Организации Объединенных Наций и ее документах, а также получивших свое отражение в договорах Союза Советских Социалистических Республик с Германской Демократической Республикой и Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, Французской Республики и Соединенных Штатов Америки с Федеративной Республикой Германии.
В результате переговоров были согласованы нижеследующие основные принципы окончательного мирного урегулирования с Германией, определяющие внешние условия, при выполнении которых Германская Демократическая Республика и Федеративная Республика Германии в порядке осуществления своего права на самоопределение могут создать единое немецкое государство в той форме и в тех временных рамках, которые будут сочтены ими целесообразными, и с учетом законных прав и интересов других государств, в том числе тех, которые не принимали участия в настоящих переговорах.
1. Объединенная Германия создается на территории Германской Демократической Республики, Федеративной Республики Германии и района Большого Берлина, как он был определен соглашениями Европейской Консультативной Комиссии от 12 сентября 1944 года. Ее внешними границами будут границы Германской Демократической Республики и Федеративной Республики Германии на день подписания настоящего документа. Объединенная Германия не будет иметь территориальных претензий к кому бы то ни было. Противоречащие этому конституционные и иные немецкие правовые постановления и предписания будут отменены властями объединенной Германии.
На этой основе могут быть заключены отдельные двусторонние пограничные урегулирования с теми государствами, которые этого пожелают. Это предполагает, в частности, заключение договора о незыблемости западной границы Польши по Одеру — Нейсе.
2. Объединенная Германия будет строить свою политику так, чтобы с ее территории исходил только мир. С ее территории не будет предприниматься военных действий против кого бы то ни было ни собственными силами, ни в союзе с другими государствами, исключая случаи осуществления законного права на самооборону. На ее территории не должна также иметь место военная деятельность третьих государств, направленная против кого бы то ни было.
Со своей стороны Соединенное Королевство, Французская Республика, Соединенные Штаты Америки и Союз Советских Социалистических Республик будут руководствоваться в отношении объединенной Германии тем же.
3. Вооруженные силы объединенной Германии по своей численности и вооружениям будут сокращены до уровня разумной достаточности для целей обороны и подвергнуты структурным изменениям для обеспечения неспособности к ведению наступательных действий. Эти сокращения и структурные изменения будут произведены в течение трех лет с момента создания единого германского парламента и правительства с использованием механизмов венских переговоров либо, если назначенные сроки не будут выдерживаться, независимо от этих переговоров.
В любой данный момент спустя три года после создания единого германского парламента и правительства численность германских вооруженных сил не будет превышать суммарного предела в 200–250 тыс. чел. для сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил.
Объединенная Германия не будет производить, иметь, получать, размещать на своей территории и передавать кому бы то ни было ядерное, химическое и биологическое оружие, а также оружие, основанное на новых физических принципах. Объединенная Германия сверх того обязуется не распоряжаться полностью или частично видами этого оружия и не участвовать в принятии решений об их применении.
4. Объединенная Германия признает законность тех мер и постановлений, которые принимались четырьмя державами в вопросах денацификации, демилитаризации и демократизации совместно или каждой в своей бывшей оккупационной зоне. Правомерность этих решений, в том числе по имущественным и земельным вопросам, не подлежит перепроверке либо пересмотру немецкими судами или другими немецкими государственными органами.
Немецкие власти будут содействовать тому, чтобы была обеспечена справедливая компенсация лицам, использовавшимся на принудительных работах в Германии в период второй мировой войны.
5. Объединенная Германия примет все меры к тому, чтобы не допустить возрождения нацистской политической идеологии, а также национал-социалистских политических партий и движений. В случае возникновения таких партий и движений их деятельность будет запрещаться.
6. Объединенная Германия обязуется обеспечить неприкосновенность мемориальных сооружений, других памятников, воздвигнутых на немецкой территории в память о жертвах, принесенных народами в деле разгрома фашизма, а также военных захоронений граждан стран антигитлеровской коалиции. Будет осуществляться уход за этими объектами.
7. Объединенная Германия подтверждает в соответствии с принципом «пакта сунт серванда» действительность всех международных договоров и соглашений, которые были заключены Германской Демократической Республикой и Федеративной Республикой Германии, на переходный период, который будет длиться пять лет с момента создания единого германского парламента и правительства. Существовавшее на момент объединения Германии фактическое положение, связанное с принадлежностью ГДР к ОВД, а ФРГ к НАТО, не будет изменяться, а компетенции ОВД и НАТО — распространяться на территории, не входившие в их сферу действия.
В течение 21 месяца с момента создания единого германского парламента и правительства будут проведены переговоры между Германией и государствами — участниками ранее заключенных договоров об уточнении, изменении либо прекращении действующих обязательства и замене их новыми на основе взаимного согласия сторон. По прекращении прав и ответственности четырех держав объединенная Германия не будет ограничена в своем праве заключать такие международные соглашения, какие она пожелает, с учетом положений настоящих основных принципов.
8. На территории объединенной Германии на протяжении переходного периода, который будет длиться не менее пяти лет со дня образования единого германского парламента и правительства, будут и далее размещаться контингенты войск Соединенного Королевства, Французской Республики, Соединенных Штатов Америки и Советского Союза. Условия их пребывания и деятельности будут определяться соглашениями, заключенными Германской Демократической Республикой и Советским Союзом и соответственно Федеративной Республикой Германии с Соединенным Королевством, Французской Республикой и Соединенными Штатами Америки.
В течение переходного периода будут проведены переговоры о глубоких сокращениях войск четырех держав в Германии на основе взаимности. По достижении германскими вооруженными силами суммарного предела, как это предусмотрено пунктом 5 настоящих основных принципов, контингенты войск четырех держав должны составлять не более 50 процентов от уровня численности этих войск на момент подписания данного документа. В дальнейшем войска четырех держав должны быть полностью выведены с территории Германии либо не превышать символического предела, согласованного с германским правительством Соединенным Королевством, Французской Республикой, Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом каждый на двусторонней основе.
9. Контингенты войск Соединенного Королевства, Французской Республики и Соединенных Штатов Америки не будут пересекать линию, совпадающую с нынешней государственной границей между Германской Демократической Республикой и Федеративной Республикой Германии, исключая передвижения их войск из состава контингентов, размещающихся в западных секторах Берлина. Контингенты войск Советского Союза со своей стороны также не будут пересекать указанную линию.
10. Контингенты войск Федеративной Республики Германии и контингенты войск Национальной народной армии Германской Демократической Республики соответственно не будут пересекать линию, совпадающую с нынешней государственной границей между Федеративной Республикой Германии и Германской Демократической Республикой. Районы постоянной дислокации контингентов бундесвера через три года с момента подписания настоящего документа будут находиться к западу от линии Киль — Бремен — Франкфурт — Хайльбронн — Штутгарт — Констанц, а районы постоянной дислокации контингентов Национальной народной армии — к востоку от линии Росток — Лейпциг — Гера — Шляйц. Такое урегулирование будет оставаться в силе вплоть о роспуска НАТО и Варшавского договора либо до выхода Германии из этих союзов.
Без ущерба для вышеизложенного объединенная Германия может иметь пограничную охрану, полицейские формирования и таможенную службу, действующие без ограничений на всей территории страны.
11. После создания единого германского парламента и правительства режим оккупации западных секторов Берлина прекращается, все войска четырех держав покидают район Большого Берлина в течение шести месяцев. Союзнические соглашения о берлинских воздушных коридорах, берлинской контрольной зоне, порядке военного транзита по наземным коммуникациям утрачивают силу, о чем будет подписан соответствующий протокол уполномоченными на то представителями четырех держав. Расформировывается действующая в западных секторах Берлина союзническая комендатура, а также упраздняются военные миссии и другие дипломатические представительства, аккредитованные при Союзном контрольном совете в Берлине.
После этого Соединенное Королевство, Французская Республика, Соединенные Штаты Америки и Советский Союз заявят о приостановке действия Четырехстороннего соглашения от 3 сентября 1971 года, которое окончательно утратит силу в момент прекращения действия четырехсторонних прав и ответственности за Берлин и Германию в целом.
Стороны будут содействовать использованию возможностей Берлина для создания общеевропейских структур безопасности и сотрудничества, включая размещение в этом городе соответствующих органов.
12. Параллельно и в оптимальной синхронизации с процессом объединения Германии и осуществлением вышеизложенных основных принципов окончательного мирного урегулирования Германская Демократическая Республика и Федеративная Республика Германии вместе с Соединенным Королевством, Французской Республикой, Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом, действуя совместно с другими государствами — участниками СБСЕ, будут активно способствовать дальнейшему углублению и развитию хельсинкского процесса как главного фактора стабильности в Европе. С этой целью ими будут предприняты энергичные меры по институционализации процесса СБСЕ и формированию новых интегрирующих и направленных на взаимную адаптацию структур в области политики, безопасности (включая предотвращение военной угрозы и конфликтов, уменьшение военной опасности и расширение мер доверия, осуществление контроля над вооружениями), экономики, науки и техники, экологии, прав человека и гуманитарного сотрудничества.
13. Настоящие согласованные основные принципы будут представлены совещанию глав государств и правительств, подписавших Заключительный акт в Хельсинки.
Они подлежат ратификации парламентами участвующих в их выработке государств, а после завершения процесса объединения обоих германских государств — парламентом Германии.
14. Через 21 месяц после создания парламента и правительства новой объединенной Германии состоится конференция министров иностранных дел Соединенного Королевства, Французской Республики, Соединенных Штатов Америки, Советского Союза и Германии, на которой будут рассмотрены итоги переговоров между Германией и государствами — участниками ранее заключенных договоров с ГДР и ФРГ, а также общее состояние выполнения настоящих основных принципов окончательного мирного урегулирования. Участники конференции определят после этого порядок и время подписания заключительного протокола о прекращении прав и ответственности четырех держав за Берлин и Германию в целом, а также условятся о необходимых шагах по отзыву оговорок четырех держав, сделанных при приеме в Организацию Объединенных Наций двух германских государств.
Совершено в (место) (дата), в — экземплярах, на русском, английском, французском, немецком языках, каждый из которых имеет одинаковую силу.
Утверждение в ЦК КПСС этого документа, правда, несколько затянулось. События быстро шли вперед, подмывая нашу позицию. Основные положения переданного в Берлине нами проекта я обсуждал с политиками в Бонне еще в начале мая, не встречая особых возражений, а в ряде моментов получая и поддержку. В конце июня положение выглядело уже иначе. Во всяком случае три державы к этому моменту вполне могли прийти к выводу, что при воссоединении Германии им не потребуется поступиться ничем применительно к членству ФРГ в НАТО и пребыванию там своих войск.
По большому счету при этом в отношениях Германии с тремя державами мало что менялось. Но могли ли немцы в тот момент ставить перед собой такую задачу и входить в спор со своими союзниками в решающий час немецкой истории? Думаю, что нет. При опоре на три державы они попытались «Выбить» из нашего документа все то, что могло тяготить их, оставив остальное как бы на потом. Наш документ был встречен на Западе более чем холодно.
Помнится, как, проводя по завершении берлинской встречи пресс-конференцию, Э. А. Шеварднадзе в сердцах сказал, что три державы лишь говорят о том, что доверяют немцам. На самом деле применительно к своим отношениям с Германией они ничто не хотят менять, не желают убрать ни одного своего солдата. Радикально меняем свои отношения с Германией мы, потому что будем их строить по-новому. А иметь иностранные войска у себя в стране никому не нравится. Придет поэтому время решать этот вопрос и применительно к войскам трех держав в Германии.
Чтобы понять причину этого заявления надо вспомнить о том, что начало заседания в Берлине было обставлено церемонией торжественного демонтажа союзнического КПП «Чекпойнт Чарли» на Фридрихштрассе. Выступая на этой церемонии, Э. А. Шеварднадзе, по моему предложению, призвал поскорее вывести войска четырех держав из германской столицы. Это вызвало бурные аплодисменты собравшихся немцев, но явно не понравилось представителям западных держав.
Вечером после встречи состоялась беседа Э. А. Шеварднадзе с Дж. Бейкером в нашем посольстве-на Унтер-ден-Линден. Судя по всему, она была не из приятных. Другая сторона к этому времени твердо уверилась в том, что для нее путь к соглашению о внешних аспектах германского объединения будет довольно легкой прогулкой. Наш документ путал карты, вызывал раздражение, показывал, что интересы Советского Союза придется все же уважать и учитывать.
Э. А. Шеварднадзе после этой беседы с Дж. Бейкером был задумчив и, как казалось, расстроен. В самолете при подведении итогов он передал мне текст нашего документа и заметил: «Что от этой бумаги останется?» В этих словах я почувствовал упрек. Кроме того, чисто оптически это выглядело так, будто министр на будущее от нашего документа отмежевывается. Я ответил тогда, что кое-чем придется, конечно, пожертвовать. Иначе на переговорах не бывает. Но немало и останется. Надо только нажимать. Эдуард Амвросиевич промолчал.
Как обстояло дело в действительности, после воссоединения рассказал мне, а затем и описал в своей книге «Круглый стол с острыми углами» начальник управления планирования МИД ФРГ и бывший главный помощник Геншера Франк Эльбе. Ограничусь двумя цитатами:
«Перед обедом (18 июня 1989 года в Мюнстере. —
Тарасенко был особенно близок к Шеварднадзе. Не было никаких сомнений в том, что он поручил ему подбросить нам те соображения, которые сам пока не хотел затрагивать на переговорах делегаций. Геншер воспринял это событие с большим удовлетворением, поскольку оно определенно выражало готовность Советов пойти на подвижки».
Это происходило за четыре дня до внесения наших предложений в Берлине. Что же касается событий в Берлине в день, когда вносился наш проект, то Эльбе рисует их так:
«В то время как Шеварднадзе излагал свой несуразный проект за столом конференции, Джим Бейкер передал своему западногерманскому коллеге записку: «Что это значит?» Геншер написал в ответ: «Показуха». Американец в знак согласия кивнул…
Шеварднадзе публично показывал, что он отмежевывается от зачитанного текста проекта договора. Он охарактеризовал его как предложение, над которым еще надо много работать и к которому есть разные варианты. В разговоре с Геншером он успокаивал своего коллегу: «Этот проект еще не последнее слово». На пресс-конференции бросалось в глаза, что Шеварднадзе и Геншер перешептывались и смеялись. Несколько позже глава боннского МИД раскрыл перед узким кругом журналистов причину веселья: он шепнул своему советскому коллеге, что процесс демократизации, видно, зашел в Советском Союзе так далеко, что перед партийным съездом, как на Западе, приходится делать жесткие заявления.
Оглядываясь назад на события в Берлине, надо признать, что неофициально переданная Тарасенко в Мюнстере записка имела свой тактический смысл. Это было успокоительное сообщение о том, что советскую позицию на переговорах в Берлине не следует принимать за чистую монету».
Комментировать эти откровения Эльбе мне трудно. Скажи он мне такое в июне 1990 года, я бы воспринял это как попытку оклеветать моего шефа. Впрочем, ничего подобного тогда Эльбе не писал и не говорил.
Стрелки будущего германского урегулирования были окончательно расставлены 14–16 июля во время визита в СССР канцлера Г. Коля и Г.-Д. Геншера. Переговоры начались в Москве с беседы с глазу на глаз между Колем и Горбачевым, беседы же в широком составе проходили на Северном Кавказе в местечке Архыз, напоенном свежайшим воздухом и залитым в те дни ярким солнцем. Шумела горная река, вода которой, по словам местных жителей, настолько чиста, что годится для заправки аккумуляторов. Эта была величественная кулиса под стать намечавшемуся принятию крупных решений.
В Архыз мы прилетели вертолетами ближе к вечеру после того, как М. С. Горбачев показал канцлеру Ставрополь — место своей прежней работы, бескрайние степи, где шла уборка хлеба, пригласил подняться на комбайн, угостил свежеиспеченным хлебом. Везде шли беседы с людьми, которые интуитивно понимали, что готовится какая-то важная договоренность с немцами. Главное, что звучало в словах людей, так это желание жить с Германией в мире, не допустить повторения страшного прошлого, создать новую основу для прочного сотрудничества. На канцлера и сопровождающих его лиц все это — и богатый привольный край, и люди, и радушие хозяев — произвело глубокое впечатление. Настроение с обеих сторон было превосходное.
Еще в ходе бесед в Москве и канцлеру, и Г.-Д. Геншеру был передан наш проект «большого» советско-германского договора. По пути из Москвы в Ставрополь делегация ФРГ внимательно читала его текст. Судя по репликам, проект нравился. Некоторые видные чиновники даже говорили, что замечаний нет и можно посоветовать канцлеру без особой доработки подписать договор. Как всегда, более осторожные сотрудники МИД ФРГ старались умерить пыл своих коллег, говоря, что «с ходу» такие документы не принимаются.
Поздно вечером по прибытии, когда немецкие гости разошлись спать, у президента прошло последнее перед переговорами совещание. В целом имелась ясность по поводу того, как мог бы выглядеть пакет урегулирований, который предстояло «зашнуровать» в Архызе. Он включал в себя целый ряд тесно связанных между собой политически и логически вопросов: основные параметры договоренности «шести», содержание «большого» советско-германского договора, дальнейшее пребывание и планомерный вывод наших войск из ГДР, тактика совместных с ФРГ действий по реализации того, о чем будет условлено. Однако многие важнейшие детали, цифры, взаимосвязи могли быть определены только завтра в конкретном обмене мнениями между руководителями обоих государств. Им предстояло принять окончательные решения. Учитывая значение проблем, Архызу явно суждено было войти в европейскую и мировую историю.
При подготовке архызской встречи на межведомственном уровне остался несогласованным один вопрос: срок пребывания наших войск в Восточной Германии. Немецкая сторона стремилась максимально сократить его, настаивая на выводе Западной группы войск в течение трех лет или даже в более короткие сроки. Министерство обороны СССР требовало не менее пяти лет. Решить этот вопрос в Москве так и не удалось. Отношения между руководством Минобороны СССР и нашим ведомством к тому времени были весьма натянутыми. В Архызе представителей наших военных не было, как, впрочем, не было и представителей бундесвера. В тот вечер президент советовался по телефону с маршалом С. Ф. Ахромеевым, который высказался в том плане, что компромиссный срок в 4 года был бы приемлем.
На следующий день договоренность была к концу дня достигнута по всем вопросам. На пресс-конференции в Железноводске М. С. Горбачев и Г. Коль подробно изложили ее основные пункты, так что архызский результат оказался как бы публично и окончательно зафиксирован обеими сторонами. Изменениям и пересмотру он не подлежал.
Не только на переговорах «2+4», но и в европейских делах возникла новая ситуация: ФРГ и СССР заранее условились, каков может быть результат обсуждения вопросов объединения Германии, каковыми станут будущие отношения этой новой Германии с СССР. Это была политическая сенсация, сигнал глубоких перемен, наступающих в раскладе сил и распределении ролей в Европе. В дипломатических кулуарах остряки заговорили о том, что формула «2+4=1+5» трансформируется в новое уравнение «2+4= 1+1».
Архыз, о котором 17 июля в Париже Э. А. Шеварднадзе проинформировал своих коллег — участников переговоров «шестерки», всеми приветствовался. Не думаю, однако, что он всем на Западе так уж и понравился. Во всяком случае класть на бумагу на переговорах «шести» то, о чем договорились с ФРГ, оказалось не столь легко. Последний спор вокруг архызских договоренностей разыгрался в Москве в ночь перед подписанием документа об окончательном урегулировании в отношении Германии 12 сентября 1990 года.
Слух о предстоящем заключении широкомасштабного советско-германского политического договора. заставил встрепенуться многих в Европе. Вскоре после этого возникла идея заключения советско-французского, советско-итальянского, а затем и советско-испанского договоров. Особенно засуетились французы. Коль скоро речь пошла о новом политическом договоре с СССР, они обязательно хотели быть «первее» немцев. И наша сторона, и немцы приветствовали развитие событий в таком направлении. Советско-германский договор не должен был быть чем-то исключительным, противостоящим отношениям с другими странами. Не в этом была его цель. Речь шла о строительстве новой Европы.
В условиях нараставшей в стране критики нашей внешней политики по поводу потерь прежних позиций в Восточной Европе и эрозии Варшавского договора важно было получить встречный сигнал готовности Запада начать трансформацию НАТО, коренным образом пересмотреть отношения североатлантического альянса и его членов с Восточной Европой.
Э. А. Шеварднадзе настойчиво ставил этот вопрос в контактах со своими западными собеседниками и был весьма удовлетворен, когда лондонская сессия НАТО выразила готовность не рассматривать Советский Союз и другие восточноевропейские страны в качестве противников, заявила о намерении изменить стратегию блока. Открывалась возможность подписания декларации о новых отношениях между странами НАТО и Варшавского договора, которая должна была стать существенным вкладом в систему решений по формированию новой ситуации в Европе. Готовился мощный аккорд: подписание венских договоренностей по сокращению обычных вооружений и о мерах доверия в Европе, политической хартии новой Европы, документа о новых отношениях между НАТО и Варшавским договором, причем все это так или иначе по времени и политическому смыслу должно было быть увязано с германским урегулированием, системой крупных весомых договоров СССР с ведущими европейскими странами.
В этом плане существенными вехами стали визит в Москву генерального секретаря НАТО М. Вернера и затем, с интервалом в несколько дней, председателя Комиссии европейских сообществ Ж. Делора.
Вернера я знал по Бонну мало, но зато с его женой в те времена поддерживала неплохие отношения моя жена. По его приезде в Москву контакт быстро сложился, тем более что Вернер активно сочувствовал всем происходящим в нашей политике переменам, поддерживал намечавшийся поворот в советско-германских отношениях. Сам по себе приезд высшего представителя НАТО в СССР был сенсацией для своего времени. Но, кроме того, этот визит нес и существенную политическую нагрузку. Развитие отношений с НАТО в последующие месяцы, правда, не пошло так, как об этом договаривались обе стороны. Мешали наши внутриполитические неурядицы, нараставшие сложности в делах с Варшавским договором. Но кое-что для развития отношений с НАТО сделать все же удалось, и, в частности, была надежда, что дальнейшие шаги в этом направлении встретят поддержку в штаб-квартире НАТО в Брюсселе. В этом я мог убедиться, беседуя с М. Вернером в конце 1990 года в Брюсселе, а затем в апреле 1991 года в Праге.
Беседа ныне уже покойного М. Вернера с нашим министром 14 июня 1990 года в особняке МИД СССР на улице А. Толстого была примечательна во всех отношениях. Генеральный секретарь НАТО прямо говорил о необходимости преодолеть конфронтацию и установить тесные отношения. НАТО должна была, по его мнению, получить другое содержание и цели. Он высказался за новую архитектуру сотрудничества, в которой США и СССР играли бы по-прежнему важную роль, но в которой нашли бы себе подобающее место все суверенные государства. Некоторые рассуждают, заметил тогда М. Вернер, что не следует включать СССР в эту архитектуру безопасности. Но это неумная и даже оскорбительная постановка вопроса, так как без СССР не может быть новой Европы безопасности и сотрудничества. Она либо будет включать Советский Союз, либо ее не будет. Тогда авторитет СССР был еще очень высок.
Выход из состояния конфронтации наш «главный противник» видел в продолжении разоружения и отказе всех государств от физической способности к нападению, переходе к политическому, экономическому и со временем даже к военному сотрудничеству. Лондонская декларация — это не только слова и намерения, это будущие дела и решения, которые должны улучшить безопасность обеих сторон, заверял он.
Разумеется, все это встречало активную поддержку с нашей стороны. Министр развил тогда концепцию содержания возможной декларации об отношениях государств НАТО и Варшавского договора. Ее основными элементами были такие положения, как отказ рассматривать друг друга как противников, неприменение силы первыми, незыблемость границ, воздержание от угрозы силой или ее применения, неоказание любой стране, первой применившей силу, военной, экономической и другой помощи, обязательство строить отношения на основе добрососедства, готовность способствовать созданию общеевропейских структур, осуществить трансформацию своих союзов, шаги по реальному сокращению вооружений, уменьшение роли ядерного оружия в военных доктринах и военной деятельности, установление регулярных связей между обоими союзами, аккредитация дипломатических представителей, активные контакты по военной линии и т. д. Многое из этого вошло затем в парижский документ. Эта программа могла быть ориентиром в развитии отношений с НАТО на предстоящий период, если, разумеется, обстоятельства позволили бы это.
Конструктивно прошла беседа М. Вернера и с Президентом СССР. Вернер передал ему приглашение нанести официальный визит в штаб-квартиру НАТО и выступить перед высшими представителями стран — членов этой организации. Предполагалось сделать это еще до конца года. Приглашение было принято, но реализовать его затем не представилось возможным.
Важным этапом нашего сближения с Западной Европой был приезд в Москву и Делора 19 июля 1990 года. Он был у М. С. Горбачева, а затем имел подробную беседу с Э. А. Шеварднадзе. Формирование наших будущих отношений с Европейским Союзом должно было стать одной из доминант советской европейской политики. Надо было смотреть в будущее, в котором ясно просматривались контуры не только единого внутреннего рынка двенадцати стран ЕС, но и вполне реальная перспектива государственной, политической и военной интеграции этой группы государств, по своему совокупному потенциалу не только не уступающих США, но и во многом превосходящих их. Вместе с тем состояние наших связей с Европейским Союзом было близко к зачаточному, особенно это относилось к политическим аспектам сотрудничества. Да и экономические дела, в общем, сводились к договоренности о взаимном признании и установлении официальных отношений. А на первый план в европейской политике уже выходила проблема образования единого экономического пространства, преодоления сложившейся в прежние годы взаимной отчужденности, объединения усилий вокруг крупных проектов общеевропейской значимости. Иначе лозунг общего европейского дома рисковал остаться благим пожеланием, а Советскому Союзу грозила опасность пребывать за воротами европейских интеграционных структур еще много-много лет.
Беседа с Делором была насыщенной, не простой. Надо было убедить его в необходимости перевода отношений ЕС с СССР на качественно новую ступень. Этого требовали те глубокие перемены, которые происходили в Европе. Э. А. Шеварднадзе подчеркивал, что подачек мы не просим. Надо совместно решать главную задачу — обеспечить необходимые условия для стабильного, мирного развития в Европе. До последнего времени нарастало военное противостояние, а люди все же спали спокойно. Сейчас же развиваются позитивные процессы, конфронтация уходит на задний план, а достаточных гарантий безопасности нет. Надо поэтому действовать, и действовать решительно. В этом плане мы хотим резкой активизации сотрудничества с ЕС.
Делор эту мысль хорошо воспринял и подхватил. Он рассказал о планах действий стран ЕС в связи с предстоящим объединением Германии, о необходимости принять меры для того, чтобы по возможности оградить и сохранить многолетние связи экономик ГДР и СССР, о намерении ЕС серьезно заняться изучением вопроса о путях содействия нашей экономической реформе. Стратегическая цель при этом — подготовить органичное включение советской экономики в мировую.
Была достигнута договоренность о том, что руководство Комиссии европейских сообществ использует для этого все существующие возможности, вытекающие из договоренностей с СССР, а также постарается изыскать новые, чтобы обеспечить базу для подключения или вовлечения СССР в строительство европейского экономического пространства.
Пока же, однако, ЕС до конца года собирались оформить новые договорные отношения с Венгрией, Польшей и Чехо-Словакией. Соответствующие шаги в отношении стран — членов ЕАСТ планировалось провести до конца 1991 года.
Хотя Комиссия ЕС и планировала оказать странам СЭВ, прежде всего Венгрии и Польше, помощь на 10 млрд долларов, обращали на себя внимание настойчивые призывы Делора по возможности сохранить и продолжить сотрудничество в рамках СЭВ. Этому сотрудничеству, говорил он, 40 лет. Есть сложившееся разделение труда, живая, разветвленная ткань связей. Нельзя изменить ее за один день. Нельзя вдруг повернуть этот экономический колосс на другой курс и с нуля выстроить новые валютные взаимоотношения. На Западе сложился ЕС, а на Востоке есть другая особая система сотрудничества. Не торопитесь, не пытайтесь строить на песке, говорил он.
Предупреждение было своевременное. Но его никто не хотел слушать ни у нас, ни в столицах наших восточноевропейских союзников. Мы решительно переходили на расчеты в свободной валюте. Решение Совмина СССР было принято и начинало выполняться. Последствия, причем сокрушительные, вскоре дали о себе знать.
Несмотря на огромную занятость германскими делами и приближение парижского саммита, министр то и дело напоминал о том, что мы мало занимаемся восточноевропейскими государствами, «забыли» о них. Делал он это ненавязчиво, но в результате в душе оставалось чувство вины и мысль, что надо поскорее найти способ поправить положение.
Потому, когда Э. А. Шеварднадзе заговорил о необходимости возобновить наши отношения с Албанией, я воспринял это с энтузиазмом. Вопрос давно назрел и не был связан с кучей почти не разрешимых проблем, которые образовались в наших отношениях с другими странами восточной и юго-восточной Европы. Албанцы подавали соответствующие сигналы через наши посольства в Белграде и Софии. Министр считал, что надо прямо ехать в Албанию и решать вопрос на месте. Я несколько колебался, так как полной ясности относительно вопросов, которые могли поставить албанцы по поводу последствий одностороннего разрыва нами дипломатических отношений с НРА тридцать лет тому назад, у нас все же не было. Изучение документов наших отношений однозначного ответа на этот вопрос не давало. Вести переговоры в Тиране, откуда не было шифросвязи с Москвой, было неудобно. Возвращаться с пустыми руками не хотелось.
В конце концов решили начать на нейтральной территории — в Софии. Туда я и отправился с группой наших экспертов во главе с заместителем заведующего 5-м Европейским отделом МИД О. К. Воронковым. Албанскую делегацию возглавлял советник президента Али директор института международных отношений проф. С. Лазри. Переговоры пошли быстро. Мы подготовили текст документа о возобновлении дипотношений. Но, как я и предвидел, подписать документ профессор Лазри без доклада руководству не мог. Попросил он также выяснить вопрос: можем ли мы воздержаться на взаимной основе от предъявления друг другу каких-либо финансово-имущественных претензий, чтобы не начинать вновь со взаимных упреков и выяснения того, кто был прав, а кто виноват.
В конце июля мы вылетели через Будапешт в Тирану, имея подтверждение албанцев, что все согласовано и препятствий к восстановлению дипотношений больше нет. Летели мы в запретную для нас столько десятилетий страну с жгучим интересом и добрыми чувствами. Мы сознавали вину за то, как обошлись у нас в свое время с этим маленьким, но гордым народом, радовались тому, что теперь дела повернутся к лучшему. К тому же проф. Лазри еще в Софии убедительно пояснил, что Албания стоит на пороге глубоких реформ и тщательно изучает опыт нашей перестройки. — Президент Р. Алия считал невозможным сохранение прежнего режима, свирепость которого стала притчей во языцех и на Балканах, и в Европе в целом.
В Албании нас встретили очень приветливо. Поселились мы в отеле «Дайти», предназначавшемся, как видно, для высоких делегаций и иностранных гостей. Был этот отель и местом встреч местного небольшого дипкорпуса. В Тиране стояла страшная жара и духота, облегчить которую не могли даже постоянно работавшие кондиционеры.
Днем мы ездили на всякого рода переговоры и встречи, предшествовавшие подписанию документа. Вечером могли знакомиться с Тираной, чем-то напоминавшей мне наши южные города. Хотя незадолго до нашего приезда в ряд иностранных посольств в Тиране проникли большие группы албанцев, которые, как и граждане ГДР в 1989 году, требовали разрешить им выезд в западные страны, обстановка в городе в целом была спокойная. С наступлением сумерек центр города наполнялся людьми, которые обменивались новостями, поглощали массу мороженого и прохладительных напитков и, в общем, выходили вечером в город, как когда-то это было и у нас, чтобы на людей посмотреть и себя показать. Мирный ландшафт нарушался, однако, большим количеством охранников в форме и в штатском, изнывавших от скуки буквально у каждого официального здания и всем своим видом напоминавших, что в этой стране баловаться не рекомендуется.
Гостеприимные албанские хозяева свозили нас в воскресенье в морской курортный городок Дуррес, расположенный неподалеку дворец короля, посетили мы и музей легендарного Скандербега в Круе, а также выставку достижений албанского хозяйства. Бросилось в глаза, что, несмотря на трудный период наших отношений, несмотря на преследование всего, что было связано с «советским ревизионизмом», в Албании было живо знание русского языка, особенно среди интеллигенции. Основные библиотечные фонды в албанских учебных заведениях были скомплектованы в свое время за счет советской литературы. Так это и осталось. При всей неприязни Э. Ходжи к Москве средств на покупку другой иностранной литературы у Албании не было. Вот и сохранился там живым русский язык.
В Тиране было много политических бесед. Речь шла, конечно, не только о путях развития двусторонних отношений, особенно в экономической и научно-технической областях. Албанцы возлагали на нас немало надежд в плане реконструкции предприятий, построенных ранее при нашем техническом содействии, возобновления морских и воздушных транспортных связей, разработки полезных ископаемых. Все это должно было стать предметом подробных переговоров соответствующих министерств.
Произошел обмен мнениями и по вопросам подключения Албании к процессу СБСЕ, перспектив строительства новой Европы, положения на Балканах. В Тиране я впервые почувствовал и острый, как гвоздь, югославский вопрос. Мои собеседники: и проф. Лазри, и бывший однокашник по институту заместитель министра иностранных дел Сократ Пляка — обращали внимание на неизбежность обострения межнациональных конфликтов в СФРЮ, угрозу распада югославского государства, настойчиво и остро ставили вопрос о косовских албанцах. Они ничего не просили. Они только объясняли свое видение ситуации и предупреждали о надвигающемся кризисе.
Должен сказать, что здесь я буквально физически ощутил, что Балканы вполне заслуженно носят название порохового погреба Европы. И понял, что безопасность Европы отнюдь не стала одномерной и вряд ли может быть обеспечена только путем развертывания общеевропейского процесса. Тот, кто хочет иметь стабильную Европу, должен выстраивать систему двойных, тройных и четверных страховок и перестраховок — двусторонних, региональных, общеевропейских — и, главное, не забывать, что родившиеся во глубине веков стойкие очаги конфликтов и противоречий с помощью одного нового мышления и признания верховенства общечеловеческих ценностей вряд ли могут быть поставлены под эффективный контроль, не говоря уже об их полном устранении.
30 июля 1990 года мы подписали заявление о нормализации отношений между СССР и Албанией и вылетели в Москву. Поездка в Албанию закончилась для меня страшной простудой. Сказались жара и купание в удивительно холодной воде Адриатического моря.
При начале переговоров «2+4» было условлено, что встречи министров иностранных дел должны были проходить поочередно в столицах государств-участников. После встречи 17 июля в Париже очередь была за Москвой. Архызские переговоры создали предпосылки для того, чтобы московский тур переговоров, назначенный на 12 сентября, мог стать последним и встречи в Вашингтоне и Лондоне не потребовались бы.
За это активно выступили немцы, которые все определеннее нацеливались завершить процесс воссоединения не к концу года, а в начале октября. Но объединяться, не имея договора об окончательном урегулировании с Германией, им явно не хотелось. Возникла бы единая Германия, но в старой системе международно-правовых координат. Вопрос о четырехсторонних правах и ответственности не был бы решен, как не были бы решены вопросы об иностранных войсках, военно-политическом статусе территории ГДР и т. д. На переговорах «2+4» обстановка могла непредсказуемо измениться. Во всяком случае в Бонне опасались, как бы при таком варианте развития событий дела не затянулись.
Для нас затяжка была бы также связана с определенным риском. Правда, наши соображения при этом были несколько иными. Отсрочить сам акт объединения было практически невозможно. Но кто знал, как поведут себя на переговорах немцы, после того как решат главную для себя задачу воссоединения? Кто знал, в какую сторону после этого повернут на переговорах представители трех держав? Не будет ли размыта архызская договоренность? В каком положении окажутся наши войска, если не определить условия их пребывания, деятельности и финансирования? Как будет выглядеть большой советско-германский договор, если не составить его сейчас, «по свежим следам»? Надо было ковать железо, пока оно еще горячо.
Решающее значение в определении плана дальнейших действий имела встреча нашего министра с Геншером 17 августа. Обе стороны были единого мнения, что процесс объединения идет быстрее, чем это первоначально ожидалось. Это требовало ускорить согласование всех вопросов в духе тех договоренностей, которые были достигнуты на Северном Кавказе. Было условлено закончить 12 сентября в Москве работу над документом «2+4» и подписать его. В предстоящий период предстояло включить в документ об окончательном урегулировании в отношении Германии все, что, как выразился Геншер, «должно было быть в этом документе». Остальные вопросы должны были уйти в двусторонние советско-германские договоренности.
Это требовало быстрых, динамичных действий. Договорились, что я вместе с А. П. Бондаренко в ближайшее время подъеду в Бонн для консультаций с статс-секретарем МИД ФРГ Д. Каструпом, чтобы определиться с текстом «большого» советско-германского договора и досогласовать ряд вопросов документа «шести». Надо было начинать самую плотную работу и по согласованию договора об условиях дальнейшего пребывания и вывода наших войск, а также так называемого переходного соглашения, призванного отрегулировать имущественно-финансовую сторону дела и решить вопрос о строительстве в СССР жилья для выводимых из ГДР советских военнослужащих.
Переговоры по договору о войсках должны были вести с обеих сторон министры иностранных дел вместе с военными, переходным же соглашением, то есть имуществом и деньгами, было поручено заниматься министерству финансов ФРГ и нашему МВЭС. Курировал их тогдашний заместитель председателя Совета Министров СССР С. А. Ситарян. Геншер сообщил также о согласии выработать в дополнение к советско-германскому политическому договору купномасштабный договор об экономическом сотрудничестве. Готовил его министр Экономики ФРГ Хаусман.
Дружественная, открытая атмосфера встречи не означала, однако, что дело обходилось без разногласий и дискуссий, носивших порой весьма жесткий характер. Это диктовалось характером вопросов и воспринималось всеми участниками как вещь естественная.
Немецкая сторона давала понять, что не хотела бы формулировать обязательство о верхнем пределе численности вооруженных сил Германии и об отказе от ядерного, химического и биологического оружия как статью договора об окончательном урегулировании, подписываемого немцами и четырьмя великими державами. При этом приводились известные доводы, что договор не должен носить дискриминирующего Германию характера. Поэтому Г.-Д. Геншер выдвигал идею, что ФРГ вместе или по договоренности с ГДР выступит с заявлением о численности немецких войск на переговорах в Вене, а по отказу от оружия массового уничтожения — в Женеве. Эти заявления могли бы, на его взгляд, быть приложены к документу «2+4», но в текст документа не входить.
Разумеется, такая схема решения вопроса вызывала отрицательное отношение с нашей стороны. Вместо прямых обязательств ФРГ и ГДР, принятых в связи с воссоединением от имени единой Германии и на бессрочной основе, получалась отсылка к односторонним заявлениям немцев, сделанным перед иным кругом участников, в ином политико-юридическом контексте и в привязке к системе обязательств, не имеющей отношения к решению вопросов военно-политического статуса будущей Германии.
Была к тому же бесспорная политическая взаимосвязь между вопросом о верхнем пределе армии Германии, ее отказом от средств массового уничтожения и нашим согласием вывести советские войска с территории восточных земель в обусловленные сроки.
Однако, признавая это, немецкая сторона хитрила и никак не была готова согласиться, чтобы мы поступили в этом вопросе аналогичным с ней образом: сделать, скажем, в Вене одностороннее заявление о том, что собираемся в определенный срок вывести свои войска из Германии, попросить зачесть этот шаг нам как вклад в будущие договоренности о сокращении вооруженных сил в Европе и приобщить затем это заявление, как и немцы, к документу «2+4».
По этому вопросу нам с Каструпом еще предстояло не раз серьезно поспорить. В конце Концов дело, однако, решилось на взаимоприемлемой основе. Позитивную роль при этом сыграла французская дипломатия и лично Р. Дюма, сумевший мягко, но решительно настоять на том, чтобы военно-политические постановления, касающиеся будущей армии и вооружений Германии, были оформлены четко и в достаточно обязующей форме.
Другим сложным для нас вопросом была идея Г,-Д. Геншера приостановить действие четырехсторонних прав и ответственности сразу после подписания договоренности «2+4», не дожидаясь ратификации этого документа. Между подписанием и ратификацией неизбежно должна была возникнуть пауза, продолжительность которой была трудно предсказуема. Геншер не хотел, чтобы в этот период Германия имела лишь ограниченный суверенитет. Возможно, он думал при этом и еще о некоторых моментах, которые, однако, не называл.
Для нас это создавало целый ряд проблем. Можно ли заявлять о приостановке четырехсторонних прав и ответственности, не получив на это формального согласия Верховного Совета? Потсдамское соглашение, правда, нашим парламентом не ратифицировалось, но вопрос этот оставался по меньшей мере юридически не до конца ясным. Геншер говорил, что приостановка своих прав могла бы быть взята Советским Союзом и назад в крайнем случае. Но и это было отнюдь не бесспорным, так как приостановка была бы следствием коллективной договоренности всех четырех держав, выйти из которой было бы практически невозможно без нового согласия всех ее участников. Во всяком случае нам не удавалось это сделать с четырехсторонними соглашениями и решениями на протяжении всех долгих лет «холодной войны», сколько ни старался Сталин, а затем Хрущев. И, наконец, главное: в случае приостановки четырехсторонних прав и ответственности исчезала юридическая основа дальнейшего пребывания Западной группы войск в Германии, а нового договора с немцами о наших войсках еще не было даже в проекте.
Наш министр предложил поэтому вести дело к скорейшей ратификации документа «2+4» и форсировать переговоры по советским войскам. Он пояснил и причины такого нашего подхода. Но выяснилось, что ФРГ уже имеет принципиальную договоренность с тремя державами о приостановке четырехсторонних прав и ответственности за Германию и Берлин. Нам довольно прозрачно намекали, что СССР может остаться в этом вопросе в одиночестве, что было бы «нехорошо». Говорили также, что приостановка четырехсторонних прав и ответственности затронет не только СССР. Реально этими правами СССР давно не пользуется. С «повисшими же ушами» будут ходить прежде всего союзники в Западном Берлине, считавшиеся там верховной властью.
Был разговор также о проекте советско-германского политического договора. Наш проект, переданный немцам во время поездки на Северный Кавказ, теперь получил у Геншера положительную оценку только за его «общий тон». Было обещано передать нам встречный немецкий проект на следующей неделе. Г.-Д. Геншер выразил уверенность в том, что удастся своевременно договориться по формулировкам с тем, чтобы к 12 сентября канцлер смог послать Президенту СССР письмо, в котором было бы подтверждено основное содержание будущего документа.
Мы к тому времени знали, что проект договора подвергается в МИД ФРГ существенной переработке в соответствии с долголетним и неоднократно опробованным ранее рецептом: переписать в другом порядке еще раз то, что было подписано с Советским Союзом ранее, по возможности не создавая принципиально новых обязательств и не вызывая возможных упреков и подозрений союзников. На сей раз переписывалась декларация 1989 года с добавкой некоторых формулировок Московского договора и соглашений о долгосрочном экономическом сотрудничестве.
Поэтому Э. А. Шеварднадзе прямо сказал, что нам известно о том, что ряд пунктов нашего проекта вызвал в Бонне беспокойство в связи с обязательствами ФРГ в рамках НАТО. Но сейчас новая обстановка. Мы исходим из того, что отношения стран Варшавского договора со странами НАТО меняются в принципиальном плане. Если ориентироваться на это, то надо понимать, что противостояние должно прекратиться. Во всяком случае будущий широкомасштабный советско-германский договор должен быть новым словом и новым этапом в наших отношениях. В свою очередь, договор будет влиять на углубление позитивных процессов в Европе.
В этот день по настоянию нашего Генштаба мы поставили перед немцами и вопрос о том, что к 4-летнему сроку вывода наших войск из ГДР надо бы добавить еще один год для завершения вывоза военного имущества. Реакция, как и ожидалось, была отрицательной.
Г.-Д. Геншер предлагал не отягощать новый этап советско-германских отношений неопределенностями. Он доказывал, что вывод войск будет осуществляться, конечно же, целыми частями и соединениями, причем уходить они будут, забирая все свое имущество. Нельзя, мол, представить себе, чтобы войска повсюду равномерно сокращались сначала на 10, потом на 20, потом на 30 и т. д. процентов, а затем пришлось бы еще год вывозить оставшееся от них имущество.
Он выразил готовность принять все меры для финансового и иного содействия выводу войск и обеспечению их нормальных отношений с немецким окружением. Именно тогда родилась идея совместного посещения министрами иностранных дел гарнизонов советских войск и выступлений перед ними. В то же время он ясно давал понять, что такая линия немецких властей имеет свои пределы во времени, повторяя, что не следует растягивать срок вывода больше чем на 3–4 года.
В кулуарах наши немецкие коллеги говорили нам, что советским войскам будет трудно адаптироваться к новым условиям, что неизбежно будут возникать многочисленные сложности, может начаться разложение, спекуляция, трения с населением. Держать эту взрывоопасную ситуацию под контролем будет нелегко обеим сторонам, и проблема войск может оказаться острым политическим раздражителем для советско-германских отношений в самом скором времени.
Во всем этом было немало правды. Но мы объективно не были готовы к быстрому выводу войск. Наших людей некуда было селить, программа обустройства на новых местах отсутствовала. Печальный опыт вывода наших войск из Венгрии и Чехо-Словакии предупреждал против каких-либо уступок немцам в этом вопросе по сравнению с тем, что было согласовано в Архызе.
25 августа в подмосковном особняке МИД СССР в Мещерино начались переговоры по вопросу пребывания и предстоящего вывода наших войск из ГДР. Главой нашей делегации был назначен мой старый друг и опытный германист В. А. Коптельцев, вернувшийся незадолго до этого на работу в МИД СССР из Международного отдела ЦК КПСС, где он вел вопросы ГДР и Польши. С В. А. Коптельцевым я начинал работу еще в молодые годы в Берлине. Для него тогда это была вторая загранкомандировка, куда он был направлен, имея опыт работы в Бонне и в центральном аппарате. Коптельцев, знаток немецкого языка, неоднократно переводил Н. С. Хрущева. С тех пор он сложился как сильный, знающий и волевой работник. Министр охотно дал согласие на его переход в МИД СССР, чтобы поручить ему ведение переговоров по выводу наших войск.
Одновременно в МВЭС СССР начались переговоры по так называемому переходному соглашению, в контексте которого должны были решаться имущественно-финансовые вопросы, такие, как платежи на содержание наших войск, дотации на транспортные расходы, а также порядок реализации программы строительства в СССР жилья для наших военнослужащих.
27—28 августа в Бонне прошли наши рабочие консультации с Д. Каструпом. В их ходе были «развязаны» многие вопросы. Текст соглашения «2+4» все более расчищался. Мы дали согласие на предложенный немцами текст их заявления на венских переговорах об уровне вооруженных сил объединенной Германии при том, однако, понимании, что это заявление войдет в текст документа об окончательном урегулировании в отношении Германии вместе с фразой, что оно принимается к сведению, то есть одобряется четырьмя державами. Удалось установить также связь между обязательством немецкой стороны сократить свою армию до 370 тыс. человек за 3–4 года и выполнением нами обязательства о выводе советских войск с территории ГДР. Продвинулись мы и в решении вопроса о включении в документ «шестерки» заявления немецкой стороны об отказе от оружия массового уничтожения.
Продуктивно прошел также обмен мнениями по таким немаловажным вопросам, как сохранность наших мемориальных сооружений и военных захоронений в Германии, признание объединенной Германией законности мер четырех держав в 1945–1949 годах в связи с денацификацией, демилитаризацией, а также по имущественным и земельным вопросам. Было согласовано также, что в связи с договором «шести» немецкая сторона найдет возможности подтвердить положения своей конституции и законов, воспрещающих возрождение нацистской идеологии и тоталитарных движений. Интенсивное обсуждение вопроса о том, что должно быть обеспечено правопреемство Германии в отношении договоров, ранее заключенных ГДР, и что они в любом случае не могут отменяться в одностороннем порядке, закончилось договоренностью об обмене письмами на этот счет между министрами иностранных дел.
Переговоры «2+4» выходили, таким образом, на финишную прямую. Было решено окончательно отработать текст документа «шести» на заседании экспертов в Берлине 4 сентября и вести переговоры «до победного конца».
Поделиться книгой: