XI
«С тобою спорить не готов. Не знаю ваших городов, Ни ваших нравов и страстей. Останься с нами. Мы гостей Не видим вовсе. Ты покров Найдешь и ласку вместо льдов. Смотри, как сын тебе наш рад, Как у него блистает взгляд. Один у нас омолгечан[21]. Когда-то возвестил шаман: «Постигнет тайны мерзлоты». Так, может быть, расскажешь ты Ему про лед и про кипень, Про мрак ночной, про ясный день. Про солнце, звезды, вешний ветр, Огонь золотоносных недр. Умом пронзить хотел бы мир, Но одинок он здесь и сир. Как дикая коза — гюнтан, Наш мальчик в вёдро и туман Бежит к реке, в тайгу, к горам. Меня ругают: «Это срам», Но верю, знанья сладкий мед Оро когда-нибудь найдет». XII
Орочон рассказывает про судьбы своего народа, о том, как орочоны постепенно утрачивали свою силу и как вместе с тем хирел его собственный род. Но под мерзлотою народа и рода, рассчитывает он, таятся творческие возможности. Ему отвечает странник.
XIII
«И наш, скажу тебе я, род Зигзагом сверху вниз идет. Отец отца был польский граф. Восстал в защиту панских прав, Но, силой русской побежден, Был сломлен и наказан он С друзьями-панами. Приказ Готов — о ссылке на Кавказ. И сын его был сослан с ним, За вольность польскую гоним. Красе Кавказа чужд, мой дед Прожил как ссыльный мало лет. И, ностальгией заболев, Окончил дни Друдзовский Лев. А сын его Виссарион, Красой грузинки увлечен, Родил Друдзовского Сандро». Вниманья полн, застыл Оро, Мечтой внезапно увлечен. А гость, задумавшись, умолк. Времен нахлынувший поток Волною грусти затопил Остатки истощенных сил. Но вновь себя преодолел, Перешагнул чрез груды тел — Воспоминаний о былом. «За зло платить не буду злом. Не видел в жизни я добра: Нужда, обиды. Но пора, Пора уж заморозить кровь, Про вероломную любовь Забыть, забыть, похоронить И мирно ждать, покуда нить Порвется жизни. Пред тобой Гонимый яростной судьбой Сандро Друдзовский. Вновь лишась Своей отчизны (я Кавказ Родным себе привык считать), С ней потерял я также мать. И от меня далек, далек Родимый Западный Восток». XIV
«В горах, прекраснее всех стран, Раскинут наш Аджаристан. Слоновокостный там самшит Земля приморская родит, Над морем, среброгруд, баклан Прорежет утренний туман, И облачных закатных туч Края зажжет последний луч Смарагдным светом. Вечных дум Предмет моих — родной Батум. Шумит там море, и в волнах, В их контрапункте слышен Бах, Когда сардоникс и агат Волной влекомые гремят. Призыв не к неге лишь — Коран: Зовет к борьбе. Так ураган Нежданный, грозный. Дальний гул Крепчает быстро. Вот подул Порыв воздушный — бурный шквал, Из глубины вздыбился вал Весь в мыле. Ржет табун, бежит. Лазурь померкла. Грозный вид. Бушует буря. Ужас. Шум. И грохот волн. Таков Батум. Как оркестрован! Грохот, вой, Стук кастаньет, зовет гобой. Fortissimo ревет тромбон. Не взбешенный ли дикий слон Трубит и брызжет, сам не свой? На приступ волн береговой Мчит полк за полком. Разъярен, На камни вспрыгнул эскадрон, И гневной ярости полна Иссиня-черная волна». XV
«Там нет зимы. Лишь тонкий лед Как редкость разве кто найдет Раз-два в году. Зеленый сук Омелы осеняет луг Рождественских зеленых роз. Не снег белеет — стадо коз. Букс, лавровишня на дворе Растут пред домом. В январе Фиалок слышен аромат, Ковром поросших горный скат. Вслед зацветает цикламен, Галантема, миндаль… Но в плен Попал… О, мой Батум, Предмет всегдашних горьких дум! Мечтал: на мирном берегу Сынишку верно сберегу. И думал: мой Георгий род Друдзовских древних вознесет. Неумолимая ж смела От моря в мари, из тепла На мерзлоту, в мороз, в тайгу. Не мщу ни другу, ни врагу, Но Ивиковы журавли, Мню, не оставили земли». XVI–XX
Беседа странника с Оро о разных явлениях природы. Странник уговаривает орочона отпустить с ним Оро на Мерзлотную станцию, орочон не соглашается. Странник уходит. Оро делает разные зимние наблюдения. Зима проходит.
XXI
Пришла весна. — Весны здесь нет. Враз испарился тощий снег. Суха, поблекла и мертва По марям длинная трава. Горюч, как порох, мох сухой, И лесовал, и сухостой. Чахгды и лиственниц стволы Огню добыча. От смолы Вздымает пламень. Лесопал От малой искры запылал. И над иссушенной травой Крутится вихорь огневой. Там огненная пелена По скалам гор наведена, Здесь в ночь густую и средь дня Трепещет полог из огня. Дымятся мари и луга, Дымятся пни, дымит тайга. Как рудозолотой олень Лесная запылала сень — Горит нагорная тайга, Вздымая пламени рога, И зарева со всех сторон Румянят дымный небосклон. Стоит здесь мгла, и дым густой, И запах гари. Полосой Огня хребты обведены В дни этой огненной весны. То распускаются цветы Золотоносной мерзлоты. XXII–XXV
В обвале берега Ольдоя Оро находит остатки мамонта. Вместе с отцом он идет горными тропами в Сковородино на ОМС сообщить о своей находке. Впечатления от ОМС.
XXVI
Как эльф порхает меж воров Кудрявый Коленька Быков: Дощечку ищет с давних пор, Чтоб укрепить на ней мотор. В лазури ль места не нашел Кирилл, что прямо в комсомол Спустился. И огромный взор Глядит на неприбранный двор, Печалью тайною томим. Так многокрылый Серафим Лежит, падением разбит, Но песнь небесная звучит. … … … … … … … … … … … … … … … Так из тайги Оро попал В тройной Лежандров интеграл. Сковородино. 1934 г. Варлам Шаламов
Варлам Тихонович Шаламов (1907–1982). Поэт. Находился в заключении с 1929 по 1932 год на Северном Урале и с 1937 по 1951 год на Колыме. Был в ссылке до 1956 года.
Стланик
А. Пинскому
Ведь снег-то не выпал. И, странно Волнуя людские умы, К земле пригибается стланик, Почувствовав запах зимы. Он в землю вцепился руками, Он ищет хоть каплю тепла. И тычется в стынущий камень Почти неживая игла. Поникли зеленые крылья, И корень в земле — на вершок!.. И с неба серебряной пылью Посыпался первый снежок. В пугливом своем напряженье Под снегом он будет лежать. Он — камень. Он — жизнь без движенья, Он даже не будет дрожать. Но если костер ты разложишь, На миг ты отгонишь мороз,— Обманутый огненной ложью, Во весь распрямляется рост. Он плачет, узнав об обмане, Над гаснущим нашим костром, Светящимся в белом тумане, В морозном тумане лесном. И, капли стряхнув, точно слезы, В бескрайность земной белизны, Он, снова сраженный морозом, Под снег заползет — до весны. Земля еще в замети снежной, Сияет и лоснится лед, А стланик зеленый и свежий Уже из-под снега встает. И черные, грязные руки Он к небу протянет — туда, Где не было горя и муки, Мертвящего грозного льда. Шуршит изумрудной одеждой Над белой пустыней земной. И крепнут людские надежды На скорую встречу с весной. «Не дождусь тепла-погоды…»
Не дождусь тепла-погоды В ледяном саду. Прямо к Богу черным ходом Вечером пойду. Попрошу у Бога места, Теплый уголок, Где бы мог я слушать песни И писать их мог. Я б тихонько сел у печки, Шевелил дрова, Я б выдумывал без свечки Теплые слова. Тают стены ледяные, Тонет дом в слезах. И горят твои ночные Влажные глаза. «Все те же снега…»
Все те же снега Аввакумова века, Все та же раскольничья злая тайга, Где днем и с огнем не найдешь человека, Не то чтобы друга, а даже врага. Камея
На склоне гор, на склоне лет Я выбил в камне твой портрет. Кирка и обух топора Надежней хрупкого пера. В страну морозов и мужчин И преждевременных морщин Я вызвал женские черты Со всем отчаяньем тщеты. Скалу с твоею головой Я вправил в перстень снеговой. И чтоб не мучила тоска, Я спрятал перстень в облака. «Чем ты мучишь? Чем пугаешь?…»
Чем ты мучишь? Чем пугаешь? Как ты смеешь предо мной Хохотать, почти нагая, Озаренная луной? Ты как правда — в обнаженье Останавливаешь кровь. Мне мучительны движенья И мучительна любовь… «Модница ты, модница…»
Модница ты, модница, Где ты теперь? Как живется, ходится, Гуляется тебе? По волнам бегущая Через все моря, Любимая, лучшая, Милая моя. В море ли, на острове, В горе ли, в беде — Платья твои пестрые Видятся везде. Следом горностаевым Прыгаешь в снегах, Со снежинкой, тающей На сухих губах. Брезгуя столицами, В летнюю грозу Скачешь синей птицею По ветвям в лесу. И на перьях радуга, И в слезах глаза… Повидаться надо бы Донельзя — нельзя! «В этой стылой земле, в этой каменной яме…»
В этой стылой земле, в этой каменной яме Я дыханье зимы сторожу. И лежу, как мертвец, неестественно прямо И покоем своим дорожу. Нависают серебряной тяжестью ветви, И метелит метель на беду. И в глубоком снегу, в позабытом секрете И не смены, а смерти я жду. Баратынский
Мы втроем нашли находку — Одинокий рваный том, Робинзоновой походкой Обходя забытый дом. Мы друзьями прежде были, Согласились мы на том, Что находку рассудили Соломоновым судом. Предисловье — на цигарки,— Первый счастлив был вполне Неожиданным подарком, Что приснится лишь во сне. Из страничек послесловья Карты выкроил второй — Пусть на доброе здоровье Занимается игрой. Третья часть от книги этой — Драгоценные куски — Позабытого поэта Вдохновенные стихи. Я своей доволен частью И премудрым горд судом, Это было просто счастьем — Заглянуть в забытый дом. «Февраль — это месяц туманов…»
Февраль — это месяц туманов На северной нашей земле. Оптических горьких обманов В морозной блистающей мгле. Я женской фигурою каждой, Как встречей чудесной, смущен. И, точно арктической жаждой, Мой рот лихорадкой сожжен. Не ты ли сошла с самолета, Дороги ко мне не нашла. Стоишь, ошалев от полета, Еще не почувствовав зла. Не ты ли, простершая руки Над снегом, над искристым льдом, Ведешь привиденье разлуки В заснеженный маленький дом. «Память скрыла столько зла…»
Память скрыла столько зла — Без числа и меры. Всю-то жизнь лгала, лгала, Нет ей больше веры. Может, нет ни городов, Ни садов зеленых, И жива лишь сила льдов И морей соленых. Может, мир — одни снега — Звездная дорога. Может, мир — одна тайга В пониманье бога. «Не старость, нет, — все та же юность…»
Не старость, нет, — все та же юность Кидает лодку в валуны И кружит в кружеве бурунов На гребне выгнутой волны. И развевающийся парус, Как крылья чайки, волны бьет, И прежней молодости ярость Меня бросает все вперед. Огонь, а не окаменелость В рисунке моего герба, — Такой сейчас вступает в зрелость Моя горящая судьба. Ее и годы не остудят, И не остудят горы льда, У ней и старости не будет, По-видимому, никогда… «Зима уходит в ночь, и стужа…»
Зима уходит в ночь, и стужа От света прячется в леса, И на пути в дорожных лужах Вдруг отразились небеса. И дым из труб, врезаясь в воздух, Ослабевая в высоте, Уже не так стремится к звездам, И сами звезды уж не те. Они теперь, порою вешней, Не так, как прежде, далеки, Они, как горы наши, — здешни И неожиданно мелки. Весною мы гораздо ближе Земле — и теплой и родной, Что некрасивой, грязной, рыжей Сейчас встречается со мной. И мы цветочную рассаду Тихонько ставим на окно — Сигнал весне, что из засады Готова выскочить давно. «Чтоб торопиться умирать…»
Чтоб торопиться умирать, Достаточно причины, Но не хочу объектом стать Судебной медицины. Я все еще люблю рассвет Чистейшей акварели, Люблю луны латунный свет И жаворонка трели… «Я, как Ной, над морской волною…»
Я, как Ной, над морской волною Голубей кидаю вперед, И пустынной белой страною Начинается их полет. Но опутаны сетью снега Ослабевшие крылья птиц, Леденеют борта ковчега У последних моих границ. Нет путей кораблю обратно, Он закован навек во льду, — Сквозь метель к моему Арарату, Задыхаясь, по льду иду. «Он сменит без людей, без книг…»
Он сменит без людей, без книг, Одной природе веря, Свой человеческий язык На междометья зверя. Руками выроет ночлег В хрустящих листьях шалых Тот одичалый человек, Интеллигент бывалый. И, выступающим ребром Натягивая кожу, Различья меж добром и злом Определить не сможет. Но вдруг, умывшись на заре Водою ключевою, Поднимет очи он горе И точно волк завоет… «Я здесь живу, как муха, мучась…»
Я здесь живу, как муха, мучась, Но кто бы мог разъединить Вот эту тонкую, паучью, Неразрываемую нить? Я не вступаю в поединок С тысячеруким пауком, Я рву зубами паутину, Стараясь вырваться тайком. И, вполовину омертвелый, Я вполовину трепещу, Еще ищу живого дела, Еще спасения ищу. Быть может, палец человечий Ту паутину разорвет, Меня сомнет и искалечит — И все же на небо возьмет. Инструмент
До чего же примитивен Инструмент нехитрый наш: Десть бумаги в десять гривен, Торопливый карандаш — Вот и все, что людям нужно, Чтобы выстроить любой Замок, истинно воздушный, Над житейскою судьбой. Все, что Данту было надо Для постройки тех ворот, Что ведут к воронке ада, Упирающейся в лед. «Так вот и хожу…»
Так вот и хожу На вершок от смерти. Жизнь свою ношу В синеньком конверте. То письмо давно, С осени, готово. В нем всего одно Маленькое слово. Может, потому И не умираю, Что тому письму Адреса не знаю. «Говорят, мы мелко пашем…»
Говорят, мы мелко пашем, Оступаясь и скользя. На природной почве нашей Глубже и пахать нельзя. Мы ведь пашем на погосте, Разрыхляем верхний слой. Мы задеть боимся кости, Чуть прикрытые землей. Зимний день
Свет как в первый день творенья — Без мучительных светил И почти без напряженья Пресловутых вышних сил. Будто светит воздух самый, Отражая светлый лед, И в прозрачной райской драме Освещает людям вход. Там стоят Адам и Ева, Не найдя теплей угла, Чем у лиственницы — древа Знания добра и зла. Жил-был
Что ж, зажигай ледяную лампаду Радужным лунным огнем, Нынешней ночью и плакать не надо — Я уж отплакался днем. Нет, не шепчи и не бойся огласки, Громко со мной говори. Эту старинную страшную сказку В тысячный раз повтори. Голосом ночи, лунного света, Горных обрывов крутых: — Жил-был король, недостойный поэтов И недостойный святых… «Все молчит — зверье и птицы…»
Все молчит — зверье и птицы, И сама весна Словно вышла из больницы — Так бледна она. В пожелтевшем, прошлогоднем Травяном тряпье Приползла в одном исподнем, Порванном белье. Из ее опухших десен Выступает кровь. Сколько было этих весен, Сколько будет вновь? «Наклонись ко мне, кленовая…»
Наклонись ко мне, кленовая Ветка милая моя, Будь негаданной основою Обновленья бытия. Не твоя ли зелень клейкая Так горька и горяча? Ты нагнулась над скамейкою Возле самого плеча. Я шепчу признанья пылкие, К твоему тянусь листу, Что дрожит здесь каждой жилкою, Ясно видной на свету. «Стихи — не просто отраженье…»
Стихи — не просто отраженье Больших событий в мелочах, Они — земли передвиженья Внезапно найденный рычаг. Стихи — не просто озаренье, Фонарь средь тьмы и темноты. Они — настойчивость творенья И неуступчивость мечты. Стихи всегда — заметы детства С вчерашней болью заодно, Доставшееся по наследству Кустарное веретено. «Луна качает море…»
Луна качает море. Прилив. Отлив… Качает наше горе На лодке рифм. Я рифмами обманут И потому спасен. Качаются лиманы, И душен сон. «Придворный соловей…»
Придворный соловей Раскроет клюв пошире, Бросая трель с ветвей, Крикливейшую в мире. Не помнит божья тварь Себя от изумленья, Долбит, как пономарь, Хваленья и моленья. Свистит что было сил, По всей гремя державе, О нем и говорил Язвительный Державин, — Что раб и похвалить Кого-либо не может. Он может только льстить, Что не одно и то же. «Жизнь — от корки и до корки…»
Жизнь — от корки и до корки Перечитанная мной. Поневоле станешь зорким В этой мути ледяной. По намеку, силуэту Узнаю друзей во мгле. Право, в этом нет секрета На бесхитростной земле. «Где жизнь? Хоть шелестом листа…»
Где жизнь? Хоть шелестом листа Проговорилась бы она. Но за спиною — пустота, Но за спиною — тишина. И страшно мне шагнуть вперед, Шагнуть, как в яму, в черный лес, Где память за руку берет И — нет небес. «В воле твоей остановить…»
В воле твоей остановить Этот поток запоздалых признаний, В воле твоей — разорвать эту нить Наших воспоминаний. Только — тогда разрывай до конца, Чтобы, связавшая крепко вначале Если не судьбы, так наши сердца, Нить, как струна, зазвучала… Обогатительная фабрика
Мы вмешиваем быт в стихи, И оттого, наверно, В стихах так много чепухи, Житейской всякой скверны. Но нам простятся все грехи, Когда поймем искусство В наш быт примеривать стихи, Обогащая чувство. Раковина
Я вроде тех окаменелостей, Что появляются случайно, Чтобы доставить миру в целости Геологическую тайну. Я сам — подобье хрупких раковин Былого высохшего моря, Покрытых вычурными знаками, Как записью о разговоре. Хочу шептать любому на ухо Слова давнишнего прибоя, А не хочу закрыться наглухо И пренебречь судьбой любою. И пусть не будет обнаружена Последующими веками Окаменевшая жемчужина С окаменевшими стихами. «Она никогда не случайна…»
Она никогда не случайна — Речная полночная речь. Тебе доверяется тайна, Которую надо сберечь. Укрыть ее в склепе бумажном, В рассказы, заметки, стихи, Хранящие тайну отважно До самой последней строки. Но это еще не открытье, Оно драгоценно тогда, Когда им взрывают событья, Как вешняя злая вода. Когда из-под льда, из-под спуда, Меняя рельеф берегов, Вода набегает, как чудо Расплавленных солнцем снегов. Поэзии
Если сил не растрачу, Если что-нибудь значу, Это сила и воля — твоя. В этом — песни значенье, В этом — слов обличенье, Немудреный секрет бытия. Ты ведешь мою душу Через море и сушу, Средь растений, и птиц, и зверей. Ты отводишь от пули, Ты приводишь июли Вместо вечных моих декабрей. Ищешь верного броду, Тащишь свежую воду К моему пересохшему рту. И с тобой обрученный, И тобой облученный, Не боясь, я иду в темноту. И на небе — зарницы, Точно перья жар-птицы Неизвестных еще островов. Это — мира границы, Это — счастья крупицы, Это — залежь сияющих слов. Юрий Домбровский
Юрий Осипович Домбровский (1909–1978). Писатель. Впервые арестован в 1932 году и выслан из Москвы в Алма-Ату. В 1939–1943 годах находился в заключении на Колыме, в 1949–1955 годах — на Крайнем Севере и в Тайшете.
Стихи при жизни не печатал. К настоящему времени имеется несколько публикаций в периодике. Стихи представлены вдовой писателя К. Ф. Домбровской. Часть из них публикуется впервые.
«Пока это жизнь, и считаться…»
Пока это жизнь, и считаться Приходится бедной душе Со смертью без всяких кассаций, С ночами в гнилом шалаше. С дождями, с размокшей дорогой, С ударом ружья по плечу. И с многим, и очень со многим, О чем и писать не хочу. Но старясь и телом, и чувством И весь разлетаясь, как пыль, Я жду, что зажжется Искусством Моя нестерпимая быль. Так в вязкой смоле скипидарной, Попавшей в смертельный просак, Становится брошью янтарной Ничтожный и скользкий червяк. И рыбы, погибшие даром В сомкнувшихся створках врагов, Горят электрическим жаром И холодом жемчугов. Вот так под глубинным давленьем Отмерших минут и годов Я делаюсь стихотвореньем — Летучей пульсацией строф. «Есть дни — они кипят, бегут…»
Есть дни — они кипят, бегут, Как водопад весной. Есть дни — они тихи, как пруд Под старою сосной. Вода в пруду тяжка, темна, Безлюдье, сон и тишь, Лишь желтой ряски пелена, Да сказочный камыш, Да ядовитые цветы Для жаб и змей растут… Пока кипишь и рвешься ты, Я молча жду, как пруд! В карцере Державин
О, домовитая ласточка! О, милосизая птичка! Грудь красно-бела, касаточка, Летняя гостья, певичка. … … … … … … … … … … … … … … … Восстану — и в бездне эфира Увижу ль тебя я, Пленира? Державин. «Ласточка» I К чужим стихам взыскательно-брюзглив, Он рвет листы — тоскующий задира, — Год пролетел, как умерла Пленира, Свирель цела, но глух ее мотив: «Ла-ла-ла-ла! Ты должен быть счастлив Сияньем благ, невидимых для мира. Обвита элегическая лира Листами померанцев и олив. Почто ж грустишь, великий муж?» — Я жив, Как тяжело с живыми мне, Пленира! II Скрипя безостановочно пером, И рассыпая голубую влагу, Он пишет: «Хладные к гражданственному благу, Вы златом убираете свой дом (Перо порвало толстую бумагу, И волосы сверкнули серебром, Тем матовым сияньем неживого, Что притупляет голову и взгляд В долине старости ни Муз и ни Наяд — Амур грустит у Камня гробового). — Вы совесть променяли на венки, На алчное ласкательство прелестниц». Встает. Не трость по переходам лестниц — Стучится кровь в холодные виски. «Таким рожден я — гордым и простым!» Медлительная догорает осень, Тихи закаты — золото и просинь Плывут над парком — тоже золотым. Свирель поет: «Будь спутником моим, И молодость даров твоих запросит. Кто мудр и тих, — того прекрасна осень, Тот любит дев и музами храним». Свирель сулит: «Будь спутником моим, И женщина твою украсит осень». Он ей: «Молчи! Есть камень на откосе, Есть белый крест — моя любовь под ним!» III
