Сон
1 У кладбища прилег я и заснул, я слышал черепов тяжелый гул, восстанье мыслей, смутный ветхий ропот, а вы, друзья, меня отпели скопом, составив сыска черный караул… 2 В слезах распавшееся забытье. Во сне я сердце увидал свое в рубцах и синяках, в кровоподтеках… Рвал сна силок… И, опершись на локоть, я тяжко встал, чтоб видеть бытие. Июль 1938 года. Ухта «Мозг охватило тишиной…»
Мозг охватило тишиной. Как двери хлопают, не слышу. Глаза горят — и мир иной повертывается и дышит. А неба обморочно дно, набитое кровавой дробью, и лезет сквозь кусты в окно больной луны звероподобье. 1938 год. Ухта Расправа
Памяти Павла Васильева
Среди радости русского леса поднималась она, хороша, сто колец прорезало железо, золотая открылась душа… Повалилась сосна, повалилась, подрубили ее моготу — не за слабость корней, не за хилость, за величие, за красоту. Май 1938 года Из Редьярда Киплинга
Когда разверзнется небо, и Страшный настанет суд, и мертвые вдруг воскреснут — их на суд призовут. Под раскатами грома, при молнии грозовой бог каждому жившему воздаст по делам его. И каждая тварь земная станет покорна судьбе. Писателей и художников бог призовет к себе. За муки, за их дарованье, поруганное не раз, в золотые посадит кресла, золотые им доски даст, золотые большие кисти, золотые карандаши, поднимет торжественно руку и каждому скажет: «Пиши!» И станут писать о том лишь, что видели, что их пленит, никто не скует их мыслей, песен их не стеснит, и тогда оскорблявшая, пытавшая их орда будет в бездну забвения брошена навсегда. 1938 год. Порожское «Испытываю силу ножевую…»
Испытываю силу ножевую всей сущностью своей, и сердцу страшно; раб времени, во времени живу я, дни плотны, как пласты на пашне. Навет — и след: слова, как шершни, жалят… Решетка лжи… Мне дел бы непочатых! О время, время, на твоих скрижалях так много клякс и опечаток. Январь 1939 года Казнь на Троицкой площади
Еще с утра, с рассветного тумана, в домах был сон замысловатый смят, — то в лад припадочному барабану приподнимались ноги у солдат. И в скорбных улицах из ранней хмари стучался голоса крестящий кнут, что девку сверьху[15], Гаментову Марью, казнят за нераскаянье, за блуд, за кражу, убиенье плода в чреве, как показали розыск и досмотр, и что на казнь пожалует во гневе сам царь. Сам император Петр. В снег колесованный, шагов метанье сержант размеренно производил… Он руку вверх — и барабан не бил, он на ходу переводил дыханье, чтобы отчетливей была и строже царева воля произнесена. И между фраз, зловещая до дрожи, на миг обрушивалась на прохожих страшней землетрясенья тишина. И как на грех, ни петуха, ни ржанья, ни грома, ни поземки, ни дождя, прислушивались чутко горожане за ставнями, щеколд не отводя; и пятились невольно, робко, слепо, повертывали головы — чу, звон! — туда, где Петропавловская крепость, где Трубецкой в потемках бастион, туда, где рядом Троицкая площадь, где грань всех мук, где кипятят смолу, где бороду боярскую полощет варяжский ветер на крутом колу; где в ссадинах и с ликом скорбно-гордым, — в чертах чела окаменела грусть, — с захлестнутым тугой веревкой горлом, в горлатной шапке, в охабне просторном на виселице вздернутая Русь. И там, в неиссякающем безмолвье, от эшафота в ста шагах, одна, глядит Мария, встав у изголовья, в колодец вырубленного окна. Она вздохнула — боль. Опять ей сон все тот же снился, будто в муке на дыбу с хрустом поднят он… И руки обломились на роброн, тоскующие мраморные руки. А день встает такой же, как вчерашний, все так же, как и в первый день, — решетка узловатая да башни горбатая, кочующая тень. Все так же верен утренней побудке, застыл на четверть века — в стужу, в зной — указом царским в полосатой будке к ружью приговоренный часовой. Все так же времени чеканя даты на звоннице руками каждый час, прелюдию голландскую солдаты разыгрывают. Звяканье ключа… За дверью надзиратели болтают. Ночь бронзовая плавится. Литая луна дробится, в облаках ползя. Скорей!.. Как медленно светает… О, это каменное равнодушье! Безмерна ноша. Горькая стезя. Сломать бы стены! Ветра! Неба! Душно! Из-под ресницы проросла слеза, упав на угловатую подушку. И в тишине глухого каземата зашлась навзрыд, не в силах говорить… Который месяц видятся закаты и ни на миг — хотя б клочок зари. Сюда, сюда, — где страх, как малярия, где вечность — миг, а мука так длинна, кусая губы, ты вошла, Мария, и встала у морозного окна. А за окном, а за глухой стеною — качается и мечется пурга, идут солдаты, вздрагивает хвоя, гремят копыта, падают снега. А на земле так близко воскресенье, рукой подать, несчастная моя, до первых гроз, до первого цветенья, до первого удара соловья. А по садам опять грачи гнездятся, капели с крыш тесовых точки бьют. Кто ей протянет руку попрощаться? Стучит священник — видно, причащаться, на площади палач и плаха ждут. Как тяжелы здесь ржавые решетки, как много скорби в каменных стенах. — Но кто это? Весь в черном, с чашей… Ах!.. Как изваяние, щипая четки, к тебе во мгле склоняется монах. — Покайся, грешница! Вот крест Господень, прими отдохновение души. Какие ж злодеянья преисподней лукавый сердцу бабьему внушил! Вкуси же тела, выпей кровь Христову, ты, недостойная, ты тяжкий крест неси. А может быть… Наследника престола ты вытравила? Боже, упаси!.. — Нет-нет! — и горестные слезы… Тихо монах уходит, дверь он распахнул. Она взглянула в коридор — там лихо, за ней пришел солдатский караул. На площади толпа давно теснится. Надвинув шапки, кутаясь в платки, застыли заколдованные лица назад — ни шагу, ни вперед — руки. И только холодок, густой и колкий, пополз по спинам, дернулся в плечах, когда к помосту царская двуколка, ободьями железными стуча, вдруг выросла грозой у поворота, неумолима, будто острие. И в этот миг раскинулись ворота и вывели из крепости ее. «Ведут! Ведут!» (Нет на пути помехи.) — Толпа зашевелилась, словно спрут. С резных крылец отсвечивало эхо, из-за углов рвалось: «Ведут! Ведут!» И Петр увидел: в полукруге стражи белей снегов — напрасен полукруг — спешило платье с кружевным фонтажем и ленты содрогались на ветру. Вся нежная и вся воздушней дыма, вся тихая, как сон, белым-бела, кнутами пытана, огнем палима, к Петру, к царю, Мария подошла. Присела в реверансе, шелком вея, ресницы подымая, как рассвет, вот так же, как тогда, на ассамблеях, когда он приглашал на менуэт. Влекомый алчным любопытством детским, со стороны, откинувшись назад, Петр посмотрел в подчеркнутые резко бессонницей горячие глаза. Вот-вот в них вспыхнет тяжкое рыданье, но просьбы не видать — скорей мятеж. Они полны печали и страданья, жестоких снов, раздумий и надежд. Он руку протянул. Коснувшись платья, рванул ее на скользкий эшафот. А ведь совсем недавно в каземате переступил ей двадцать третий год. Петр мыслью злой источен и измаян, почти больной, почти что тайны раб, Руси непререкаемый хозяин, склонился к ней, до шепота ослаб. Петр Ах, горе, Марьюшка, сама себя ты губишь… Казнить… и ми-иловать вольны цари. Скажи мне, Марьюшка, ай вправду любишь? Одну лишь правду, правду говори! Мария Да, государь, люблю! Уж третий год… Петр Ах Марьюшка, признание-то всуе.. А не царевич ли — младенец тот, что отыскался вдруг… у ног статуи в саду? Мария Нет, государь. Петр Небось в хмелю ты, Марья, с денщиком моим сблудила? Сблудила? А? Мария Нет, государь, — любила и ныне пуще прежнего люблю. А Ваня — он ни в чем не виноват, все я — его напасть, лихая доля… Ты, Петя, выпусти его на волю… Царь отшатнулся. Сделал шаг назад. Как будто отодвинулась стена, — и пред Марией на кол галка села. И вздрогнула и поняла она: последняя надежда отлетела… И ненавистью жгучей, но без страха, сияя глубиною, встретил взор в рубцах исполосованную плаху, на палаче посконную рубаху, на сгиб руки повешенный топор. А воронье охрипло, как на торге, и суживает жадные круги… Как строги, как томительны, как долги секунд предсмертных тихие шаги! Она еще склониться не успела, толпа зажмурилась, забыв слова, когда от поскользнувшегося тела к Петру закувыркалась голова. Нагнулся царь над нею, с башмака перчаткой смахивая крови блестку,— и по-хозяйски, не сломав прическу, — так виделось — над плахой, над снегами, ее обкуренными, в желваках, приподымал обеими руками. И вздрогнул, уколов зрачки о жало еще светившихся бесстрашных глаз… Какая ненависть в них полыхала! Какая в них, бог весть, любовь жила! Знать, не было и не могло быть силы — пусть колесо, пусть дыба, пусть костер! — из них и кнут повинной не исторг! — их даже смерть и та не погасила. Подавшись, как от режущего света, Петр повернулся, не сдвигая ног, к Толстому: — Вот, гляди… (но голос глох) Здесь сонная артерия, а этот, что рублен, чаю, пятый позвонок. И голос пересекла немота, свела всего, — аж прядавшая в венах была слышна густая теплота. Состарившийся, кажется, мгновенно, всей одержимой силой рта царь дернулся в рывке животворящем, и к девичьим губам, еще дрожащим, прильнули государевы уста. Не отогреть. Ненужное. Пустое. — На, — он протянул ее Толстому. Прикрыв ладонью трясшееся веко, из глубины души рванул слова: — В кунсткамеру! Беречь ее вовеки! За голову — в ответе голова. И сдвинулся. Огромный. По-мальчишьи с помоста прыгнул, чуть к земле припав. И на два берега его величьем расколота безмолвная толпа. И долго-долго в предрассветной сини, не трогаясь и не смыкая след, стояла удивленная Россия, разглядывала — как вперед, в рассвет, по площади походкою солдата, запахивая беглым жестом плащ, идет ее великий император, ее создатель и ее палач. 16—19 июля 1938 года. Ухта 
«Библиотека строителя БАМа»
«Издание КВО (культурно-воспитательного отдела) БАМлага НКВД.»
«Не подлежит распространению за пределами лагеря», «Художественно и технически оформлено и отпечатано в типографии БАМлага НКВД…
Гор. Свободный» — обозначено на титуле и в выходных данных книг этой библиотеки.
Общее количество выпусков этой серии неизвестно,
Но, видимо, книг было издано достаточно много. Один из сборников имеет порядковый номер: «Выпуск 15». Никаких сведений об авторах обнаружить не удалось.
Алексей Волгарь. Слово в прениях
В нашем замечательнейшем мире
Двести лет хотелось бы прожить.
Николай Васильев Фырчи, гуди, Машина ЗИС, Пыли, дорога, Что ли!.. Какие дни, Какая жизнь Нам выпала на долю! Когда и где, В стране какой Встречали Нас на слете,— Скажи, Товарищ Погребной, В своем победном счете. Мой голос, Знаю, повторят Ребята, Люди трассы. Не зря о нас Уж говорят, Что мы с рабочим классом. Мы помнить долго Будем дни, Алтай мы будем Помнить! Цвети, весна, В моей груди, В грабарках Рвитесь, кони! Вставайте, Песни голосов, Крепись, Труда сноровка! Прошу встречать Своих сынов, Товарищ Перековка! В ответ одно: В поход за план, За качество Работы. Рубцы покроем Прошлых ран Стальною позолотой. Фырчи, гуди, Машина ЗИС, Пыли, дорога, Что ли!.. Какие дни, Какая жизнь Нам выпала На долю! 1936 год Павел Игнатьев. Перековка
Годы, как сон, Годы бегут, Годы вперед за собою зовут… Вспыхнули новые мысли, Птицей взвиваются ввысь. К скалам я крепко притиснул Прошлое — хитрую рысь! Вьюга поет, Вьюга метет, Вьюга сугроб на сугробы кладет… Новые чувства и новую совесть, Знаю, сознанье кует словно сталь… Радостно пишется новая повесть, И умирает былая печаль. Взглядом куда ни кинь, Горы, тайга и синь… Зовы звенящие, в даль уходящие… Хмурясь, грустит тайга, Склоны завьюжены гор… Кружит в оврагах пурга Таежный далекий простор… В эти морозные ночи и дни Вьюга напевы доносит одни: О том, что в снегах непроезжей тайги Стальными чекистами возвращены Стране трудовой и воры и враги, И реют знамена Советской страны. Утро ли? День ли? Иль, может быть, вечер? Время несется, несется, как ветер!.. Время беснуется снежной метелицей, Снежным покровом былое застелется. Воля ударная стелет пути. Ими нам к воле пройти!.. 1936 год Федор Карбушев. Гремит тайга
Гремит тайга, работают машины, Ударный труд и здесь свое творит. Штурмуя глушь, взрывая гор вершины, И день и ночь грохочет динамит. Где рыскал зверь да выли ураганы, Воздвиглись ввысь железо и бетон, Несутся дни и пятилеток планы… В тайге растет рудник за рудником. Растут дома, и школы, и больницы Здесь вместо тьмы и порванных оков, Гремит тайга, поют стальные птицы, Струится ток по жилам проводов. Кругом поля, на них стальные кони, Хоронят старь, моторами рыча, И слышно здесь, в машинном гулком звоне, Биенье сердца — сердца Ильича. Вперед! Вперед! Грудь шире, тверже ногу! Тесней смыкай ударные ряды. К богатствам гор быстрее строй дорогу, Растет страна и требует руды. Руби, сверли ударною рукою, Стремись вперед сквозь дебри и утес, Чтоб по тайге с пушниной и рудою Меж Шорских гор помчался паровоз. Эй, зорче глаз! Эй, слух острей, чекисты, Разоблачай вредителя, рвача! Стрелки, ударники и коммунисты, За славный труд, за дело Ильича! Трудна задача, но должны досрочно Связать с тайгой мы рельсами Кузбасс. Так дружно в бой — и выполним мы точно Правительства и партии наказ. 1936 год Юрий Нольден. Баллада о Феликсе Дзержинском
Бессонная лампа над столом горит. Режущий свет от зари до зари. В небе туч золотая канва. Бессонным Кремлем живет Москва. Чудом минутный, колючий сон — Ежеминутно трещит телефон. А у подъезда автомобиль Воет, взрывая снежную пыль. В Кремле кабинет. За ширмой кровать Стоит, чтоб на ней никогда не спать. Печка, не пой, про уют не мурлычь!.. Сегодня звонил Владимир Ильич. Заговор? Есть! Выехать в шесть! Темная весть, что врагов не счесть. В прошлом? Сибирь, кандалы, тюрьма. Лицом к лицу смерть сама. Побег из тюрьмы. Подкопы, жар, Кровавой реакции душный угар. Товарищ Дзержинский! Стань во весь рост, Как капитан не покинешь пост. Летопись славных Октябрьских дней Ты завершаешь страницей своей. Сталью блестят три буквы, слова: ВЧК!.. ВЧК!. ВЧК!.. «Я отдам свою душу или не отдам ничего», — Такие были слова его… А слова — это дело у таких людей. Он партии отдал до края дней Душу — хрусталь и сердце — снег, Отдал революции человек. Звонок! Телефон! Среди ночи. В поход! Дело! Ни слова. Да! Да! Зовет. Растет пролетарий. Крепнет страна. Где ж тут спать? Есть время для сна? ______ В Кремле кабинет. За ширмой кровать Стоит, чтоб на ней никогда не спать. Никогда не спать, но навеки лечь, На съезде внезапно не кончив речь. Утро! Рано! Говор барабана. Старая гвардия Большевиков. Склоненные знамена, Марш похоронный, Плавное качанье Лент, венков: Феликса хоронят под лязг штыков. Утро! Рано! Говор барабана. Возгласы оркестра, Красный гроб. Ветер острым свистом Реет над чекистом, Улицы бессонны, Заря узка… Светлый лоб из гроба… Небо кроет глобус И кричат знамена: ВЧК! Феликс, мы клянемся: С дороги не собьемся, Дорога наша будет, Как сталь, звонка! — В эту годовщину Мы помним исполина Рыцаря Дзержинского ВЧК! 1936 год «Пусть косит снег и пусть метель кружится…»
Пусть косит снег и пусть метель кружится Мильонами теней у фонаря. Но с нами радость, как большая птица, — Немеркнущее солнце Октября. Шумят грузовики. Красногвардейцы едут, — Приказывает Смольный наступать — И верят в пролетарскую победу — Кроме цепей им нечего терять! Снег петербургский меряет просторы, Порфирородный поседел гранит, И над свинцовой Балтикой «Аврора» Речитативом мощным говорит. Там восемнадцать лет невиданным расцветом Республика Советская живет, И мы живем, и радость бьется в этом, Звенящая, как солнечный восход. Года проходят бурей многопенной И знамена шумят над головой, Но каждый знает: с трубкой неизменной Стал у штурвала мудрый рулевой. 1936 год Леонид Пролетарский. Привет Кулешову
Лейся, песня, на новый мотив, Слушай, ударник труда! Есть колонна, а в ней коллектив. Он всем коллективам — звезда. Красное знамя реет над ним. Дано за победу на всех фронтах. Его, как любовь, бережет коллектив И держит в надежных руках. План выполняет и темпы берет, Во всех отношениях самый толковый, Все ТПК за собою ведет. Он ТПК — образцовый. Стахановский метод страну всколыхнул. Нормы стахановцы дружно подняли. В него коллектив Кулешов втянул, Стахановцем стал, и с ним многие стали. Топливо домнам! Должны поезда В тайге пробежать по рельсам веселым, Для домен Кузнецка польется руда Между Ахпуном и Таштаголом. От Учулена меж пихт и берез Рельсы стальные змейкою вьются… Скоро по ним пробежит паровоз, Вдогонку вагоны за ним пронесутся. Ваш, кулешовцы, почетен труд. Ценим почин ваш простой и стойкий. За вами все лучшие люди пойдут Ударно закончить постройку. 1936 год Л. Дмитриев. Пусковой экспресс 7 отделения
«Вот он, вот он, — там за поворотом!» — кто-то сбоку громко говорит, и перрон, наполненный народом, напряженно, сдержанно гудит. И идет из озаренной дали (завершилось! кончено! сбылось!) тот, кого так долго ожидали, — разодетый в зелень паровоз. Он умерил быстроту разгона, по путям уверенно идя… Впереди расшитые знамена и портрет великого вождя. Тишина. Подходит. Замедленье. Остановка. Праздничный вокзал. Вот оно, огромное мгновенье, — то, что каждый долго ожидал. И, смотря на радостные лица, выступает женщина вперед: на кожанке красные петлицы. Напряженно слушает народ. «Завершаем мы большое дело, — говорит, спокойная, она, — потому что партия хотела и хотела этого страна. Это было радостно и нужно, это понял каждый здесь из нас. Мы прошли напористо и дружно…» — вот и весь простой ее рассказ. Зазвучали на перроне речи, — голосов веселый перезвон, и сиял, свидетель этой встречи, голубой и ясный небосклон. И, приветно распростившись с нами, набирая скорость на разгон, — этот поезд с пестрыми цветами на другой умчался перегон. Все же солнце светит и смеется, все же сердце бьется и поет,— оттого, что радость остается, никуда из сердца не уйдет. 1936 год М. Штейнберг. Ночь напролет
Пусть экспресс пусковой загудит по путям, пусть горят семафоров огни, пусть работой своей героический БАМ уплотняет последние дни! На фаланге огонь и огонь боевой, — все работают ночь напролет; ни один фалангист не вернется домой, прежде чем пусковой не пройдет. Мы гордимся ударной фалангой своей, что своим обещаньям верна, — ведь она посылает стране сыновей, перекованных стройкой до дна. И сердца наши буйно пылают огнем, в нас незыблем закал трудовой. Мы умеем работать и ночью и днем, всей фалангою двадцать второй! 1936 год С. Полтавский. А сейчас
Год назад это были мечты, мечты… Год назад это был еще только труд. А сейчас — за мостами бегут мосты, а сейчас — по вторым балласт везут. День назад это был волевой напор, день назад это был вихревой разгон, а сейчас — проведен дерновой узор, а сейчас мы готовый сдаем перегон. Час назад еще был сам себе чужой, час всего, — назывался еще «зека», а сейчас — свободен! В душе: «Домой!»… А сейчас — над письмом чуть дрожит рука… 1936 год П. Корнилов. Боевой приказ
«Строить прочно и красиво».
Из приказа НСТР т. Френкеля Нам выстроить — приказ страна дала — необходимую железную дорогу. И вот пришли. И дрогнула скала. И расступились горы понемногу. От берегов Байкала на восток, где цепи мрачных гор стоят стеною, где мчится быстрых горных рек поток и омывает берега волною, — мы шли вперед незыблемой стеной, болота осушали, рвали скалы — рождалась насыпь линией прямой, на полотно ложились ровно шпалы. Гигантский экскаватор разрывал сырую землю зубьями стальными. Гремели тачки. Горы сострясал гул аммонала взрывами глухими. Кипит работа бойкая кругом. Охвачены энтузиазмом массы, — ударники на фронте боевом, ретивые строители на трассе. Настали дни решающих побед. Нас призывает наш руководитель. Дружней вперед! — Вот подлинный ответ, его дает сознательный строитель. Сильней стучи, железная кирка! На штурм, боец! На трассу боевую! — чтоб в срок твоя упорная рука могла закончить магистраль стальную! Настанет долгожданная пора. Дорогой новой паровоз помчится, от девственного сна воспрянет край, ночь яркими огнями озарится. И смело скажем мы тогда: «Страна! Мы дали в срок тебе пути вторые. Крепка работа наша и сильна, стрелой проходят насыпи прямые. Вперед! Вперед под знаменем труда! Мы возведем сооруженья прочно, чтоб четко грохотали поезда и оживляли край Дальневосточный». 1936 год Я. Шаманин. Как мы уедем
Путь змеею длинной вьется по тайге и по горам. Лихо конь стальной несется, и стучат колеса: «БАМ!» Первый поезд мчится смело: вот мелькнул, — исчез вдали… Эти рельсы — наше дело, это сделать мы смогли! Путь второй БАМлаг построил, с центром он Далькрай связал. Только при советском строе мыслим трудовой закал. Дальше, дальше, все на запад, все стремительней, быстрей, пробуя железной лапой прочность сданных в срок путей, — мчится, мчится поезд первый, мчится по вторым путям. Радостно играют нервы, дышится привольно нам! Край далекий, край восточный! Мы прощаемся с тобой, мы, что выковали прочно и себе свой путь второй. Переплавкой, перековкой лагерь нас переродил. С крепкой трудовой сноровкой всякий будет люб и мил. Мчится поезд: села, веси, города и города… И над всем закат развесил золотые провода. Взор вперед, и мысли тоже обгоняют паровоз. Поднимай, держи построже выбранный тобой колхоз. Расскажи братве колхозной, как мы строили пути, как смогли в тайге морозной к новой жизни подойти… Поезд мчится, словно птица, все вперед и все вперед. За труды твои сторицей отблагодарит народ. Но и ты Стране Советов полноценно помогай, докажи, что правда это, что родной ты любишь край, что его могучей стройкой ты захвачен, ты горишь, что уверенно и стойко дело общее творишь! … … … … … … … … … … … … … … … Путь стальной змеею вьется все вперед, к родным местам. Поезд птицею несется, и дышать привольно нам! 1936 год Андрей Загряжский
Андрей Анатольевич Загряжский (1898–1970). Инженер, офицер, участник первой мировой войны. Арестован в начале 1930-х годов. Срок отбывал в Воркуте, в Дмитровлаге (Канал Москва — Волга). После освобождения в 1939 году работал на стройках в различных районах страны.
Стихи написаны в 1935–1939 годах, публикуются впервые.
Сосны
За каждый светлый миг, за каждое мгновенье
Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.
М. Ю. Лермонтов Разметая грустный уют Ночной синевой снегов, Как море, сосны поют У радостных берегов. Оно ворвалось в мой дом, Мой тихий дом залило И бурно взвихрило в нем Тропическое тепло. Дыханьем пьяных цветов Безудержные ветра Смели, как сны облаков, Бесследно мое вчера. Они молитвы поют, Поют о дивной судьбе, Их гимнов рокот замкнут Тобой, для Тебя, о Тебе. Но в лучезарный их блеск, Неистовый их размах С холодных черных небес Плывет мистический страх. Вступает в светлый хорал Шум сосен в снежной дали, Чтоб в счастье своем я ждал Беспощадную месть земли. В ночной арбатской тишине
Пропел клаксон автомобильный В ночной арбатской тишине. Нет, не бледней! — в тоске бессильной, В тоске предчувствий не бледней! Мгновенья давят… Разобьет ли Звонок тревогу тишины? Сейчас ли, завтра, через год ли Мы все равно обречены. Горят нам горькие созвездья Лучами алыми, как кровь, Нам страшный мир несет возмездье За небывалую любовь. Но верой страху неподвластной, Неоспоримо нам одним, Мы в тяжкий час улыбкой ясной Путь к новой встрече озарим. Тюремное свидание
Твой профиль, нежный, гордый, четкий, Царить рожденный и блистать, В тюрьме за сдвоенной решеткой Передо мной возник опять. В Твоей улыбке боли тени, Как тени туч в лучах зари. Усильем воли дрожь коленей Почти бессилен я смирить. Так близко быть, — какая мука! — И не коснуться, не прильнуть, И не обнять в тоске друг друга, В угрюмый отрываясь путь! Так близко быть, — о самом нужном Сказать успев едва-едва, За ливнем слов чужим и дружным Едва угадывать слова! Так близко быть, — вот-вот оставить В былом лучистый пламень глаз, И жгучей болью не расплавить Решетки, делящие нас! Ты так горда! — ни слез, ни пеней, Ты вся любовь, любовь и свет, И только тайной боли тени Кладут у глаз прощальный след! Ты так светла! — Двором тюремным Несу с собой Твои черты, Как будто пьян огнем напевным: Ты — это я! Я — это Ты! Ты так близка! Ни даль, ни время, Ни смерти синие края Нас не расторгнут, не изменят, Я — это Ты! Ты — это я! Царевна Несмеяна
В синий час из тусклого тумана За решеткой шаткого окна Мне в глаза взглянула Несмеяна, Севера царевна и весна. Ельник, мох, слезинки в светлом взоре, Цепкий дым, тревожный ритм колес… — «Проходи, не мешкай в коридоре!» — Конвоир угрюмо произнес. И опять мучительно и жутко В тесной клетке, где ни лечь, ни встать, Тянутся пути седьмые сутки, Тысяч верст какая-то верста. К полдню стал и глухо замер поезд. На часы пустая тишина Задавила слух, в квадрате кроясь Глазу недоступного окна. И когда усталость за плечами Разморила дремой, кто-то вдруг Закричал: — А ну давай с вещами! — И назвал нам станцию Пинюг. Дрожь руки, ремни, узлы, рюкзаки, На песке у выхода конвой, Строгие конвойные собаки, Облачный простор над головой. Шелест, шорох капель неустанный, Терпкий хмель березок и хвои, — Да, бледны и грустны, Несмеяна, Царские владения твои! Но хватают легкие поспешно Воздух твой, как будто силясь смыть Пропитавший вещи и одежду Запах унизительный тюрьмы. Ухто-печерский тракт
День за днем немеркнущие зори, Облаков бессонный перламутр, Шум тайги, как дальний ропот моря, В чуткой дреме полуночных утр. День за днем свинцом гнетет усталость, Пыль и пот в дороге жгут глаза, И кричит свирепо на отсталых Конвоир, винтовкою грозя. День за днем над теснотой стоянок Стелется пахучий дым костров. И весна — царевна Несмеяна — Мучит звоном липких комаров. День за днем в пути мы запеваем, По команде шаг ровнять бодрей: — «Человек проходит как хозяин Необъятной родины своей!» Платок
Блеск перламутра в дреме облаков Сиял всю ночь, в одну сливая зори, И складки волн до черных берегов Вел пароход по сумрачной Печоре. Сырой сквозняк, студя, перебивал Горячий вздох стальных машин из трюма, Где пленным сердцем угловатый вал Сверкал ритмично, скупо и угрюмо. Мои соседи, сгрудясь вкруг меня, Витали в снах, ниспосланных судьбою, А я, порывшись в пряжках и ремнях, Достал платок, надушенный Тобою. Прильнул к нему, без мыслей, слез и слов, С Тобой, в Тебе счастливый, словно не был Рабом пространств, и каторжных годов, И горьких зорь, окрасивших полнеба. Воркута
Черной тундры край зацепив, Вверх пополз ослепительный шар. Золотых облаков разлив Днем полночным томит, как кошмар. Резкий ветер поет, звеня, Вагонетки поспешно стучат. Из бессонного зева дня Надвигается угольный ад. Речка в тундре, шахт чернота, Дым, и пыль, и злорадный гудок, — Так встречает нас Воркута На мучительный каторжный срок. Нас, как скот, считает конвой И ведет, и командует сесть. И ползут над пыльной травой Час за часом, которых не счесть. Песнь о боли
Ты отнята, умолк вдали Неумолимый меч разлуки. Отбуревели, отожгли Утраты огненные муки. Года ползут, года шуршат Глухими кольцами удава. И горько учится душа Стихать в молчанье величавом. Прощать безумие земли, Смирять тоску и трепет тела И предугадывать вдали Лазурь последнего предела. Идти к нему, как в отчий дом, Спокойно мудрыми стопами, О нашем празднестве былом Неся ликующую память. Но сбит усталый ровный шаг, И боли песнь звенит и мучит, Когда сверкнет в привычный мрак Твоих страданий страшный знак, Кровавый блеск звезды падучей. Отец Павел Флоренский
Павел Александрович Флоренский (1882–1937). Философ, священник, ученый, писатель, поэт. Арестован в 1933 году.
Срок отбывал в БАМлаге и на Соловках. Расстрелян 8 декабря 1937 года.
Оро[16]
Лирическая поэма
Предисловие
Содержание. Одно из древнейших племен ДВК — орочоны (оленеводы), принадлежащие к группе тунгусов, вымирают, но предания о былом величии продолжают храниться в памяти стариков. Потомство одного когда-то знатного рода уже почти исчезло, и последний представитель этого рода женился по любви на простой орочонке, так что оказался из-за этого оторванным от своих родичей. Детей у него нет. В последней надежде, уже пожилой, этот орочон-охотник обращается к шаману с просьбой о помощи, и тот, во время камлания, предсказывает ему, что родится сын, который будет отличаться глубоким проникновением в природу и прославит племя орочон, но что родители должны посвятить его духам мерзлоты.
Мальчика, когда он родился, называют Оро, т. е. Олень, именем священного животного орочон. Он растет, интересуясь лишь природой, особенно мерзлотой, накопляет громадный опыт, своим умом доходит до понимания явлений природы. Но ему хочется и от других получить какую-нибудь помощь. Он расспрашивает окружающих о древних преданиях и весь охвачен жаром познания.
В лесу с ним встречается ссыльный грузин, потомок когда-то сосланных польских грандов, озлобленный на жизнь и судьбу, благородный, но глубоко подозрительный и изнервничавшийся человек. Грузин странствует по тайге, изучая мерзлоту. В доме Оро он находит себе приют. Грузин рассказывает о судьбе своего рода, о своей родине — Аджаристане, а старик орочон — о судьбе своего рода. Все это еще больше раздувает желание Оро учиться. Грузин зовет его с собой на Сковородинскую Опытную Мерзлотную Станцию, действие же происходит в районе головного участка БАМа, в ущелье реки Ольдоя. Отец не отпускает Оро. Но после ухода грузина Оро открывает месторождение интересного редкоземельного минерала и с отцом едет на ОМС показать образцы его. Жизнь станции. Отец, видя хорошее обращение к Оро на ОМС, решается оставить его для обучения. Оро быстро крепнет, делает разные интересные находки (мамонт), предупреждает трагическое столкновение грузина с дирекцией станции, выдвигается. Его направляют, после предварительного обучения, в высшую школу. Он делается большим ученым и вместе с тем работает по просвещению родного народа, в творческие возможности которого глубоко верит.
~~~
Задача. Мерзлота, как тройной символ — природы, справиться с разрушающими силами хаоса. Мерзлота — это эллинство.
Автор избрал для своей поэмы четырёхстопный ямб, как наиболее бодрый и быстрый темп. Чтобы исключить женственность, мечтательность, неопределенность, автор запретил себе женские рифмы. Этим были внесены большие трудности при писании, и большой вопрос — оправдываются ли они результатами.
Поэма написана для моего сына Мика и приспособлена к его пониманию, — хотя, быть может, сейчас он и не поймет всех многочисленных намеков этих стихов. Но по многим личным причинам мне необходимо посвятить поэму именно Мику, пусть она будет ему хотя бы впоследствии памятью об отце.
Посвящение
Ты свет увидел, бедный Мик, Когда спасен был смутный миг. Отец твой бегством лишь и жил, Замуровавшись средь могил — Могил души. Могу ль назвать Иначе дом умалишенных? Тать Обхитил разум их, и крик Застыл пустой. Я к ним проник. Там воздух по ночам густел Обрывками сотлевших тел — Страстей безликих, всё живых; Там стон страдальцев не затих, Хотя сменил уже на тьму Им рок врачебную тюрьму. Увы, в голодный жуткий год Какой подарок кто найдет? Искал кругом, что Мику дать — И дар нашелся: благодать. Хотелось мне, чтоб Божья тишь Тебя укрыла, мой малыш. Был старец — праведный Давид. Сам в рое жалящих обид И жгучих язвий, Бога сил Он имя сладкое хранил. Однажды видит он во сне Судьбу мою, награду мне. Двойную благодать сулил Излить провидец Иоил Во дни предельные скорбей. Мы не дошли до крайних дней. Но сон вещал, что Бог двойным Мне разум просветит Святым Дыханьем уст Своих, что ждет меня и мудрость и почет. И вот двойную благодать Тебе решил я передать И так сказал себе. С тех пор Спустился я с высоких гор, Где темно-синь эфир небес, Во мглу долин, в унылый лес. Блужданьем темным утомлен, Я помню прошлое, как сон… Текли печальные года. Но никогда, но никогда Тебя не забывал отец, Мой хрупкий маленький птенец. Себе я сердце разорвать Готов был, только б мир и гладь Тебя окутали. Полет Событий кружит и влечет. В тревоге смутной, средь невзгод Шел день за днем, за годом год. Ты рос, но слабый, бледен, мал И с детства горести познал. За сроком новый срок скользит. Но не фосфат же инозит[17] Удобрит нив душевных новь — Восполнит ласку и любовь. Какой сердечный препарат Слоит сердечный чахлый сад? Заменит солнечный привет, Когда тебя со мною нет? Но знал: не должно мне роптать. Прошли года (не два, не пять), А много безуханных лет, Как звенья внутренних побед. Себя смиряя вновь и вновь, Я в жилах заморозил кровь, Благоуханье теплых роз Замуровал в льдяной торос. Так мысли пламенной прибой Остыв, закован сам собой. С тобой в разлуке вот опять. Тебе лишь повесть рассказать Могу с своих унылых нар — Любви бессильной жалкий дар. Но не хотел бы уронить Из рук ослабших Парки нить, Стрясти земную пыль и прах, Пока не выскажусь в стихах. «Цветы осенние милей Роскошных первенцев полей». Так пусть над кровом мерзлоты Взрастут последние цветы. 8—10 апреля 1936 года I
Полеты пламенной души И чувства, взросшие в тиши, Война, убийство, царский гнев, Свирели хрупкий сельнапев, Цветенье нежное любви, Иль как иначе назови,— Хоть годы юные проказ — Воспеты были много раз. В поэмах солнце и закат Над мирной музыкой звучат, Увядший и поблеклый лист В них вечным золотом лучист. Божеств, героев и царей Деянья режут глаз. Скорей Забудь о них, к тому ж давно Писать о них запрещено. Весь мир описан и воспет, И мысли кажется, что нет Такого уголка, где стих Не наследил бы стоп своих; Куда бы с давних, древних пор Поэт не влез, как хищный вор. Но даст холодный сверхвосток Мне тематический исток: От перевала Эвота[18] Течет он — словом мерзлота. II
Где Тында, иль Туман, бежит Селип, Ольдой, иль Муртетит, Падь Конская, где Имачи Журчат — кипящие Ключи — Зимой и летом, ночью, днем, И по траве и подо льдом (Так бьешься, сердце, верно, ты), Где в недрах вечной мерзлоты, Как меж тоскливых тусклых туч, Мерцает огустелый луч, — По орочонским здесь тропам Взнестись наверх намерен БАМ. Поет пила, звенит топор, Рвут аммоналом косогор, Меж звуковых зеркал зовет Аврально поработать слёт. Безмолвье скрылося с тех пор — Звучит в лесу фаланги хор. Песнь фаланги Лов рыбки в взмученной воде Оставь, захватчик КВД: Ольдоя струями дано Ущелие под полотно. Удвоенным путем на БАМ Грозить сумеем мы врагам. Спешим мы вдвое, в много раз, Чтоб путь двойной закончить враз. От пункта к пункту, в новый пункт Проводим к морю ж.-д. шунт. Чтоб общество без классов спас, Мы строим путь, — не напоказ. Поет пила, звенит топор, Рвут аммоналом косогор. Фаланги песнью звучен лес. Идут врагу наперерез. Но шумом жизни удручен В горах укрылся орочон. III
Не встретишь здесь ни кротовин, Ни нор мышиных. Ты один Скитаешься в стране пустой, Не видя ни души живой. В тайге не слышен птичий грай. Печален и суров тот край. Пуста, безлюдна и бедна Золотоносная страна: Невзрачна мерзлота на вид, Хоть дар Мидасов в ней разлит. Здесь всё совсем наоборот, Здесь всё по-своему живет. Здесь на возвышенных хребтах Затишье, но долинный прах Разносится по ветру. Здесь Всего, что есть, не перечесть. На дне глубоких котловин Копится холод. Ни один Ветр отепляющий сюда Не проникает никогда, — И к дну воздушных сих озер, Замерзших меж окрестных гор, Себе дороги не найдет И не пробьет воздушный лед. Весною звонкий ледоход На реках льда не разобьет, Лишь все победней и звончей Бежит по наледям ручей. Как дерево, гниет гранит, В дресву бессильную разбит, Но корням лиственниц упор Не даст промерзший косогор. Идешь по наледи, но жаль Ступать ногою на эмаль. Не бирюзы ли жила там К скалистым жмется берегам? — Нет, серый и гнилой гранит Вкруг наледей речных лежит. Парчи ль серебряной узор? — Запорошенный косогор. Константинопольских владык Не пышный пурпур ли проник? Быть может, византийский двор Сюда сокрылся в древний бор? — Но нет, не думай о былом. Поблек Царьград перед стволом; Пурпурных лиственниц наряд Затмил торжественный Царьград. Не купол то Софии, нет. Преображенный в белый свет, Сияющий стоит Фавор Над цепью Тукурингрских гор. IV
Об орочонах, их истории и вырождении. История одного знатного, но захудалого рода. Бездетность, тоска по ребенку последнего представителя рода.
V
Камлание у шамана, с целью узнать, будет ли ребенок. Шаман предсказывает сына, если он будет посвящен по обету духам мерзлоты, и сулит этому мальчику славное будущее в области науки.
VI
Родился мальчик слаб и хил. В крещенье назван Михаил. Но именем мирским Оро Отец назвал его. Старо То имя. Смысл его — Олень. Священная оленя тень Легла на мальчика. Он врос В тайгу. Окурки папирос, Бумажки, тряпки, прочий сор Пытливый не сквернили взор. По лесу, бодрый, как Олень, Оро бродил, и слова лень Иль слова скука он не знал. Лишь мира тайн….. … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …[19] Страстей бесплодных треск и шум Был заглушен. Кристаллы дум Росли прозрачные. VII
Он был охвачен жаром — знать. Еще ребенок, презирать Круг детских плясок и забав Он научился. Пылкий нрав Таил под хладной мерзлотой. Один, угрюм, своим не свой, Всходил он на лесной бугор, Вперяя вглубь сверлящий взор. Упорной мыслию пронзен, Вскрыть мерзлоту пытался он. Какие силы вознесли Те булгоняхи от земли? Быть может, ледяной сокрыт В бугре из мха, ином на вид? И расчищал он белый мох; Но, слабый, быстро изнемог И выбился из детских сил. Хрустальный купол проступил, Заголубев, как небосвод. Но свод небес — не тот же ль лед? Сверкает бездной пузырьков, Замкнутых в ледяной покров. Пустоты ль в бирюзовой мгле Сокрыты в горном хрустале? Оро пробить старался свод. Удар кайла другой зовет. Вдруг… треск внезапный. Оглушен, Отброшен и напуган он. Расселся купол. Бьет фонтан. Восторгом хладным обуян, Оро застыл, глаза вперив В невиданный водоразлив. Струя текла, журчал ручей Под сетью иглистых лучей, И, охлаждаясь, застывал Слоями в наледный кристалл. VIII
В то время, ношей утомлен, Тайгой шел странник. Мирный сон И отдых не смыкали вежд Давно. Печальный, без надежд В стране пустынной встретить кров, Он брел по ржавому ковру Опавшей хвои. Лишь нору Себе соорудить меж скал, В нем голос внутренний кричал. Вдруг видит: пьяный лес, бугор, Вверху, раскрыв широко взор, Мальчонок, что олень, стоит, Закатным золотом залит. Он черноглаз и длинноног, На бронзовом лице восторг. — «Скажи мне, странник, кто же ты?» — «Искатель». — «Зо?..» — «Нет, мерзлоты». Ответом странным удивлен, Внимает юный орочон. С бугра скользнул, к отцу бегом Спешит в волнении немом. «Привел я странника… Он здесь. Скорее дай ему поесть. Он ищет мерзлоту. Про мышь Он нам расскажет. Но поди ж И встреть. Тот странник не простой — Он занят нашей мерзлотой. Хотел бы, чую, чтоб металл До глубины земной лежал И вида золота бежит, Как будто был бы ядовит». Не многое понял старик, Но слушаться Оро привык, И, подтянув ремнём унты, Он поспешил до темноты Навстречу гостю: hytta — сын Любимец был и господин. «Привет тебе, наш гость. Свой путь Прерви на время. Отдохнуть Зайди ко мне. Пусть уруса Заменит холод и леса». — «Охотно к вам зайти готов. А приамурских тунгусов Уже давно и быт и нрав Меня влечет». — «Так, видно, прав Мой сын Оро. Нам небом дан Наш гость, пришлец из дальних стран». IX
Орочонин принимает у себя странника. После ужина разговоры.
X
«Быть может, хочешь ты бежать?» — «Чтоб ни сестра, ни брат, ни зять Не знали, где я. Чтоб жена Забыла, роком сражена, Об имени моем, — о мне Не вспоминала б и во сне. Я испарился бы с земли, Как здешний снег, что намели Нежданно майские ветры. Устал, измучен, одинок, Скитаюся, мой путь далек». «Я вижу, странник, ты скорбишь. Вдохни полнее нашу тишь, — Забудется пред жизнью страх, И боль замрет у нас на льдах». — «Ну что ж, ничуть не утаю Я боль душевную свою, Озлоблен, мрачен, грустен, дик. Да, люди чужды мне, старик. Не говори мне: «Ка…[20] — брат. Твердил и я о том стократ, Но ошибался: весь свой век Волк — человеку человек, Иль злее, уссурийский тигр Не мучит жертву ради игр, А человека не нужда, Не голод — зависть иль вражда Стезей предательства, измен Толкает к страсти злобной в плен. Он в душу ближнему иприт Налить хотел бы, и горит От злобы сердце. Другу дал Приязни знак ты — свой кинжал. Но в час офелия забыт Долг благодарности и стыд. Увидишь ты друзей без маск. Тобой подаренный дамаск, Поверь, насколько было сил, Твой друг в твою же грудь вонзил, А сам доверчивый твой сон Хранить клялся надежно он».
