Спи, малютка, не надо плакать, Моя девочка, крошка моя! Ничего не случилось с папой. Видишь, больше не плачу я. Месяц ходит по синему небу, Ветер плачет в холодной трубе. Спи спокойно, никто здесь не был. Спи, все это приснилось тебе… Котик вон умывается лапкой; Скоро будет, наверно, светать. Ничего не случилось с папкой, Папка просто пошел погулять. Спи спокойно, любимая крошка, Моя девочка, моя дочь! Подрастешь, поумнеешь немножко И поймешь эту страшную ночь. 1950 год Моя сероглазая
Жди меня, моя сероглазая, Я вернуся цветущей весной. Много есть мне о чем порассказывать, Не соскучишься ты со мной. Не соскучишься, не зевнешь с тоской, А, услышав мой горький рассказ, На плечо мое припадешь, друг мой, И уронишь слезу из глаз. Я походкой войду несмелою. Ты меня не узнаешь сейчас — Голова моя стала белою, И морщины легли у глаз. То не старость грозит могилою, Это горе всю выпило кровь. Только в сердце моем с прежней силою Молодая живет любовь. Это чувство, во мне живущее, Называю бессмертным я, Потому что ты самая лучшая, Золотая мечта моя. 1950 год «К нам сюда, в глухое заточенье…»
К нам сюда, в глухое заточенье, Радость не приходит никогда. Как холодные стальные звенья, Дни пустые нижутся в года. День на день мучительно похожи, Бесконечна злая цепь минут: Каждый день, всегда одно и то же — Те же мысли, тот же рабский труд. Редки, редки светлые мгновенья: То о прошлом грезы иль мечты,— И тогда в стальные эти звенья Яркие вплетаются цветы. Вот сегодня, третьего июня, В час свободный грезя наяву, Вспомнил я утраченную юность, Вспомнил я далекую Москву. Но не ту, что на проспектах гулких Горделиво к небу вознеслась, А кривых арбатских переулков Кружевную сказочную вязь. И не башни, те, что над Москвою Сторожами вечными стоят, А дворы, поросшие травою, И узор бесхитростных оград. Вспомнил я, какие молодые Были мы в тот лучезарный день, Когда в нашу комнату впервые Я принес цветущую сирень. Вспомнил вечер тихий над Москвою: Был морозец, падал крупный снег. Как мы были счастливы с тобою! Как был весел легких санок бег. И еще припомнил я с тоскою, Как далекий и прекрасный сон, Старый парк, пригорок над рекою И курантов дальний перезвон. К нам сюда, в далекое изгнанье, Радости дорогу не найти. Нам остались лишь воспоминанья О далеком пройденном пути. 1951 год. Прииск Днепровский Золотая осень
Был октябрь не по-московски жаркий, Отцветали поздние цветы. Нас в Петровско-Разумовском парке Было двое, только я и ты. Не спеша роняли листья клены, Пламенея, догорал закат; И казался золотом червонным В тонких рюмках розовый мускат. С той поры я встретил много весен, Но отдал бы все их, не скупясь, За еще одну такую осень, Что тогда мне в жизни привелась. 6 октября 1952 год. Прииск Днепровский Гладиолусы
Помню, я в этот день целовал твои волосы И тебе поверял дорогие мечты. Помню, в парке осеннем цвели гладиолусы, Золотые, как солнечный полдень, цветы. Как теперь далеки подмосковные рощи! Как в тумане я вижу бульваров кольцо, И знакомую с детства Арбатскую площадь, И знакомое мне дорогое лицо. Пусть давно не слыхал я любимого голоса, Пусть не видел давно дорогие черты, Пусть в пустыне заснеженной нет гладиолусов, Верю, всюду незримо присутствуешь ты. Ты в далекой столице живешь, одинокая, И, я знаю, мечтаешь о встрече со мной. Обещаю тебе, дорогая, далекая, Принести гладиолусы ранней порой. А пока попрошу, когда яркие полосы Нарисует на небе багряный рассвет, Принеси в нашу комнату горсть гладиолусов И укрась ими стол, где стоит мой портрет. 1952 год Новогоднее
Наша старая злая планета Описала еще один круг. Чифирку, что ли, выпьем в честь этого, Мой товарищ, мой лагерный друг! Мы сегодня с тобою товарищи, Ну, а завтра ты будешь далек — Говорят, что в году наступающем Ты закончишь свой лагерный срок. За ворота тюремные выйдешь, Но и счастья тебе не видать: Все равно никогда не увидишь Ни детей ты, ни старую мать. Не тащить же тебе, в самом деле, Мать-старуху и малых детей В это царство суровых метелей, В это царство бесправных людей. Для тебя точно так же потянутся Беспросветные серые дни, Сторожить тебя так же останутся Бесконечных запреток огни. Счастье нам никогда не достанется, Все равно ты не смоешь клейма; Нашей общей тюрьмою останется До конца наших дней Колыма. 31 декабря 1952 года «Горькой платой за глупую ложь…»
Горькой платой за глупую ложь Наши лучшие годы уходят. Где-то жизнь стороною проходит, Как весенний живительный дождь: Где-то плачут, а где-то поют; Кто-то счастлив, а кто-то несчастен. Я теперь ко всему безучастен, Мой удел лишь терпенье и труд. Искалеченный многими болями, Распрощусь я с проклятой тюрьмой И, быть может, вернуся домой, Постаревший и обездоленный. Ты меня у ворот повстречаешь В тихом свете весеннего дня И, конечно, не сразу узнаешь В этом старом бродяге меня. Я забуду про боль, про невзгоды И навстречу тебе поспешу, Ведь недаром я все эти годы Образ твой в своем сердце ношу. Знаю я, что суровою складкой Меж бровей твоих грусть залегла, И морозной серебряной прядкой Стала прядка, что русой была. Пусть мы стали с тобою седыми, Пусть румянец на лицах угас, В этот светлый и радостный час Снова станем мы молодыми. 1953 год «Пой-играй, гармоника, плачь-рыдай, метелица…»
Пой-играй, гармоника, плачь-рыдай, метелица, Пусть снега колючие по дорогам стелются. По дорогам стелются пусть снега колючие! Расскажи, гармоника, про обиды жгучие. В лагеря далекие паренька отправили, Девушку хорошую горевать оставили. Ни за что у молодца жизнь под корень срублена, Сколько недосказано, сколько недолюблено! Сколько росных тропочек с милою не пройдено, С милой, сероглазою, как березка, стройною. И у милой девушки юность искалечена, Сколько зорек утренних с миленьким не встречено! Знают ночи темные, сколько слез ей пролито, Как слезами горькими вся подушка полита. Замолчи, гармоника, не шуми, метелица. Пусть снега колючие саваном не стелются! Не печаль, гармоника, перестань рассказывать О мечте, что канула сказкой недосказанной. 1953 год «Я вас видел во сне — вы сидели с гитарою…»
Я вас видел во сне — вы сидели с гитарою В вашей маленькой комнате у Ильинских ворот. Все там было по-прежнему, все там было по старому. Вы играли какой-то старинный гавот. Приоткрыв своих глаз изумрудные щелочки, На ковре у дивана котенок дремал, И китаец фарфоровый с вычурной полочки Мне, как прежде, приветливо головою кивал. Абажур терракотовый с кружевными подборами Создавал в вашей комнате фантастический свет. И из рамки ореховой с вырезными узорами Улыбался по-прежнему мой старинный портрет. Но растаяли вдруг эти прошлого тени, Я проснулся и понял, что все было сном. Я увидел холодные голые стены И решетки узор за промерзшим окном. Тут, укрывшись тряпьем, спали люди усталые. Кто-то бредил во сне, кто-то плакал навзрыд — Видно, горе их всех посетило немалое, Видно, в жизни немало пережито обид. Вновь забывшись, я вновь увидал вашу комнату, Все там было по-прежнему, все, как в лучших мечтах: И гитара старинная, и китаец фарфоровый, И ажурные тени… только вы уж не та. Только вы уж не та, не певунья веселая. На ресницах, я видел, блестела слеза, Да из рамки ореховой с вырезными узорами Равнодушно глядели чужие глаза. 1953 год Песня
Моему бедному другу А. Беломестному
Мне кажется, вам интересней, Чем выслушать длинный рассказ, Послушать правдивую песню О наших делах и о нас. Когда мы ту песню слагали, То нам подпевала пурга, И саваном белым лежали Холодные злые снега. Далеко от вашего края, В стране, где метели метут, Река протекает большая. Ее Колымою зовут. Впадает в холодное море, Теряется в вечных снегах. И много страданья и горя На мрачных ее берегах. Там хлеб на полях не родится, Там злые туманы плывут, Живут безголосые птицы, Бесправные люди живут. Мы лес называем тайгою, Мы сопками горы зовем, Метель называем пургою И грустные песни поем. Поем про любимые очи, Про мрачный холодный забой, Что летом не знаем мы ночи, Что солнца не видим зимой. Как мы, выполняя заданье, Из мрачных разбуженных скал Ценою большого страданья В горах добываем металл. Как хлеба засохшую корку Мы здесь научились ценить, Как скрутку вонючей махорки Мы другу даем закурить. Какие цинготные раны Мы рваным прикрыли тряпьем, Какие далекие страны Нам снятся в бараке сыром. Поем, как от дома далеко Один за другим уж не раз, Не кончив проклятого срока, Друзья умирали у нас. Я вижу, вы, голову свесив, Слезу уронили из глаз, Услышав правдивую песню О наших делах и о нас. 1954 год Моя Голгофа
Все близится желанный жданный час, Кладущий грани между тьмой и светом. Что ждет меня и каждого из нас, Перешагнувшего через черту запреток?.. Я к вам пришел с открытою душой Из логова затравленного зверя; Такой, как был — веселый и простой, Лжи лицемерной, как ребенок, веря. За эту простоту, за этот чистый пыл Ждала меня тяжелая расплата: Ваш приговор так беспощаден был, Как правосудье Понтия Пилата. Теперь окончен путь, и на Голгофе крест. Так по какому же не данному вам праву Казнить и миловать, забывши стыд и честь, Казните вы меня, а не Варраву? Я перед вами и распятый не смолчу. Мне ни пощада не нужна, ни жалость. Свое перо я отточить хочу, Как лезвие холодного кинжала. Я не могу понять, ужели и теперь Боитесь вы кровавой злобной тени Того, кто некогда как беспощадный зверь Взошел на тронные кремлевские ступени. Иль, может быть, вы сами таковы, И вам милы стальные наши цепи, И это по приказу из Москвы Здесь снятся сны, час от часу нелепей?.. Вы помните, как мне хотелось жить? Вы видите — опустошен теперь я. Какой же счет за это предъявить Я должен вам, Лаврентий Палыч Берия? Ни вам, ни мне друг друга не простить! Я и сейчас в глаза сказать не струшу: Христос и тот не смог бы полюбить Того, кто плюнул в человечью душу. 1954 год «Года идут, безжалостное время…»
Года идут, безжалостное время На все кладет свой беспощадный след. С тех пор, как нас с тобою разлучили, Прошло тринадцать долгих страшных лет. Идя дорогой тяжких испытаний, Пройдя полсвета, выбившись из сил, Свою любовь — крупинку мирозданья Я для тебя нетронутой хранил. И вот теперь, когда мы снова рядом, Когда для чувства больше нет преград, Ты смотришь на меня таким же теплым взглядом, Как и тогда, тринадцать лет назад. И я хочу сегодня, дорогая, Сказать тебе такие же слова, Как в том далеком и счастливом мае, Когда нам вместе было сорок два. Я и теперь мальчишески несносен, Ты у меня по-прежнему одна, Как будто в нашу золотую осень Вернулась вновь цветущая весна. 20 августа 1954 года. Пос. Первомайский Этюд
Празднично нарядна золотая осень, Клены обгоняют в яркости закат, Только лишь у елей и лохматых сосен Строг и непригляден будничный наряд. Но зато у елей и лохматых сосен Ветви не боятся зимних непогод — Листья умирают в золотую осень, Хвоя ж и под снегом, и в мороз живет. А когда на небе заиграет просинь И упругий ветер налетит вразбег, Раскачает ветер лапы старых сосен И с верхушек елей сгонит стылый снег. Я отлично знаю то, что я не вечен, Что седое время — груз не по плечам, Но живые руки протянуть навстречу Я хотел бы первым солнечным лучам. 1955 год «Говорите со мной, говорите, березы…»
Говорите со мной, говорите, березы, Мне так дорог ваш милый, ваш вечный язык! То роса у меня на ресницах, не слезы. Я за годы скитания плакать отвык. Снова здесь я, на родине, снова я с вами. И теперь, вероятно, уже навсегда. Пусть не манят меня заливными гудками За рекой уходящие вдаль поезда. Пусть не манят меня в чужедальные страны — Нету края милей, чем тот край, где я рос. И не знаю я в жизни болезненней раны, Чем неволя вдали от родимых берез. Говорите ж со мной, говорите, сестренки, Буду слушать ваш лепет, уткнувшись в траву, Буду слушать, как ветер родимой сторонки Нежно, нежно шевелит резную листву. 1956 год Калужскому Троицкому собору
Здравствуй, товарищ бывший храм, Безголосая колокольня. Мы теперь оба с тобою — хлам, Оба судьбой недовольны. С верхушки твоей поснимали кресты, Твою золотую святыню; А у меня растоптали мечты, Мой сад превратили в пустыню. Фундаментом крепко ты в землю врос, И в этом твое преимущество. Ты и сейчас стоишь как утес, Как призрак былого могущества. Я же шлепок судьбы ощутил Своей недубленой кожею. Злой ветер понес меня и прибил Сюда, к твоему подножью. Ну что ж, подождем, быть может, придут Когда-нибудь штукатуры, Подправят нас и доску прибьют: Памятник архитектуры. 1956 год. Калуга Татьяна Сухомлина-Лещенко
Татьяна Ивановна Сухомлина-Лещенко (род. 1903). Актриса, переводчица. Арестована в 1947 году. В заключении находилась до 1954 года в Воркуте, лагере «Сивая маска».
Стихи публикуются впервые.
«Воркуют голуби белые…»
Воркуют голуби белые. Завтра поздняя пасха. Есть страданью предел, и День сегодня так ласков. Сегодня и он тихий. Тихо лежат его руки. Как все здесь мне дико. Господи, прерви мои муки! Или пошли гроб мне, Только тогда скорее. Сделай, чтоб он стал добрым! Чтоб все стали добрее. Чтоб страшные люди злые Зря меня не сгубили. Чтоб дети мои золотые Снова со мною были. Ни в чем я не повинна. Зла я не причиняла. О, если б поверить наивно, Что жизнь начнется сначала! 1 мая 1948 года. Лубянка «Золотые часы в углу стояли…»
Золотые часы в углу стояли. Бил по сердцу минут молот. За огромным окном ночные дали. Кругом тишина. Холод. Он мне сказал: «Это ваш экзамен». А я поняла, что нечем Свалить мне горя огромный камень, Что обрушился мне на плечи. Жизнь моя стала передо мною Вся целиком. Без возврата… Я поняла с смертной тоскою, Что я сама виновата. Не потому, что меня обвиняли В том, чего не бывало, А потому, что я всем играла, Играла всем, чем попало. Это плата за то, что праздник длился, — Ни в чем не была я бедной, — За то, что утехам земным молилась, Видела только небо. Я сама захотела упасть на землю И выдержать иль разбиться. За это теперь я всё приемлю. Не петь мне больше, как птице. Какая пурга за стенами свищет! Снегами тундра покрыта. Никакое счастье меня тут не сыщет. Я всеми давно забыта. Дороги. Духи. Утехи. Фейерверк. Рай Майорики. Цыгане. Гренада. За это теперь мне — Крайний Север, Страницы Дантова ада. Знаю, что подвига я недостойна, Что сердце мое не камень. Но когда-нибудь я скажу спокойно: «Я выдержала экзамен». Лето 1949 года. Воркута «Тундра… нелюбимая троюродная сестра…»
Тундра… нелюбимая троюродная сестра, Желтая, как лихорадка. Трава ее высока и остра, Ягода зреет несладко. Ты несогретая, мне тебя жаль, Твоя мерзлота не растает. Над тундрой стоит такая печаль, Какой на земле не бывает. 1950 год Этап
Вагон. Свечи огарок душный. Погаснет — и каюк! Сигнала поезд ждет послушно. Нас заперли на крюк. Разгул звериный у шалмана. Побоище. Грабеж. Мелькают лица из тумана. Кого-то ищет нож. Пощады нет в кровавой драке! И стон, и вой, и рык, И хряк удара в полумраке, И жалкий женский крик… Вцепилась я за веру в Чудо. Не смею отпустить. Всем существом держать я буду Ту тоненькую нить. Она дрожит, а я застыла… О, только б сил достать Среди жестокости постылой Ту нить мне удержать. Пока не начат путь багровый, Не отданы концы! Успеют ли сорвать засовы Вокзальные гонцы… Лицо недвижное не выдаст Мольбы моей немой. Пощады! Гнев смени на милость, Теплушки дверь открой! Верни с этапа нас, о Боже! Не дай погибнуть нам. И если человек не может — Открой нам двери сам! И вдруг в ответ свистки конвоя, Поспешный топот ног! Разгул затих, как гул прибоя, Заскрежетал замок! О, Чудо! Распахнулись двери На жизнь! На лунный снег. Пусть те, кто в чудеса не верит, — Поверит им навек… Навстречу воздух плыл, как счастье, Из чистоты ночной.. Все принимало в нас участье, Дышало тишиной… Мы шли обратно, и дорога Казалась нам легка. А ночь была огромной, строгой И долгой, как века… Она жалела нас, старуха, — Полярный конвоир… Роняла снег, как слезы, глухо Оплакивая мир. Зима 1952 года. «Сивая маска» «Опять весна! Какая прелесть!..»
Опять весна! Какая прелесть! Дрожит напева нить. Когда хороший день в апреле — Какое счастье жить! И снег, и воздух вместе тают, На общий лад. Смешные птицы целой стаей Мне о весне кричат. А сердце снова верит в Чудо, Тихонечко поет, Как будто всем, для всех, повсюду Растает вечный лед. И снова будут на балконах Ночные фонари В московских ласковых затонах Встречать восход зари. И снова будут пахнуть липы, И сумерки синеть, И я забуду — ветра всхлипы И ледяную клеть. 1952 год «Когда говорят: "Какая вы были!.."»
Когда говорят: «Какая вы были! Вы даже сами не знаете!» Когда говорят: «Как вас любили! А вы их вспоминаете?» Плечи мои в ответ сутулятся. Я молчу равнодушно. Только детей да московские улицы Память хранит послушно. 1953 год. Семен Виленский
Семен Самуилович Виленский (род. 1928). Литератор.
Арестован в 1948 году. В заключении находился до 1955 года в Особлаге на Колыме.
Публиковал стихи в сборниках и периодике. Стихи, представленные в настоящей подборке, публикуются впервые.
Басня
Куда ни глянь — везде портрет верблюда. Его правление — восьмое в мире чудо: Всяк голоден, а жалобщиков нет, И сыт верблюд и весь шакалитет. Для безопасности страны Ловить врагов наряжены Медведь, Гадюка и Бобер[25], — Пошла потеха с этих пор! Непротивленцев злу громят: Козлят там всяких и ягнят, И схвачен соловей-артист, Космополит и террорист! За хитроумный анекдот В тюрьму попал старик енот И вместе с ним гуляка кот — Обоих взяли в оборот. Упрям подследственный осел: — Не подпишу я протокол. И-а! И-а! Зверям я нужен, К тому же… родственник верблюжий. Но всё упрямился зазря: Теперь он едет в лагеря. — Признайся честно, заяц белый, Зачем к зайчихе ночью бегал, Что по снегу ты напетлял И что мышонку рассказал? — И заяц начал признаваться: «У нас была организацья, Где заводила-воробей Преступно совращал зверей: — Чирик-чирик-чирик, ребята, Верблюд-то наш — злодей треклятый! Чирик-чирик, он всех орлов Намерен превратить в ослов; Уже под пыткой соловей Отрекся от жены своей, И для общественных работ Переселен на Север крот. Чирик-чирик, где демократья? Мы все дрожим от страха, братья». — Чистосердечное признанье Всегда смягчает наказанье, — Промолвил следователь волк И, чтоб зайчишка не умолк, Его слегка зубами щелк… Откуда только что берется! — С верблюдом я решил бороться! — Несчастный заяц завизжал. — Так отчего же ты молчал? Ты завербован был мышонком, Ты жил с зайчихою-шпионкой. Известно даже и воронам, Что ты матерым был шпионом… — «Мышей и зайцев проучу! — Решил верблюд. — Всех затопчу!» За попустительство врагу Велел согнуть бобра в дугу. Медведя вызвал на бюро — Копытом хрясть ему в ребро: — Хватай ежовой рукавицей, А там узнаем, что за птица[26]. 1948 год. Сухановская тюрьма «Звон колокольный дальний…»
Звон колокольный дальний — В камеру, вместе с рассветом. Колокол слышу печальный: «Где ты? — доносится. — Где ты?» «Здесь я!..» — И слезы привета, Слезы неволи скупые… Не перед Богом это, Перед тобой, Россия. 1948 год. Сухановская тюрьма «Четыре стены и потолок…»
Четыре стены и потолок. И был человек И не был. Но из сердца пробьется росток — Пробьется, Увидит небо. Он камня сильней, Он железа сильней, Он пробьется сквозь темные своды. Смотри! В тумане грядущих дней Багровеет цветок свободы. 1948 год. Лубянка «Куда ни пойдешь наудачу…»
Куда ни пойдешь наудачу, Под радугой мир голубой, И всюду на тысячу зрячих Один бедолага слепой. А впрочем, бывает иначе: Под радугой — черная ширь, Где мечутся тысячи зрячих И с ними слепой поводырь. 1949 год. Лубянка «Как похожи луна с Колымою…»
Как похожи луна с Колымою, Когда ночью в метельную муть Проплывают одна над другою, Друг на друга не смея взглянуть. Словно вдовы, сойдясь на свиданье, За туманами прячут лицо. Только светится перстень-страданье, Ледяное земное кольцо. 1949 год В БУРе[27]
Десятые сутки с утра разменяв, Хожу по бетонному полу. Теперь уж ничто не волнует меня: Ни жажда, ни холод, ни голод. Увижу невольничье небо опять И дни до поры я не буду считать. 1949 год «В промерзшем теле жизни мало…»
В промерзшем теле жизни мало, И ты, душа моя, устала И разлучаешься со мной, Оцепеневшая в молчанье На этой ярмарке страданий, На карусели ледяной. 1950 год Каретный ряд
Там нет карет — Каретный ряд. Там Эрмитаж — Московский сад, И шахматы, И та скамья, Где довоенным летним днем Среди мужчин Мальчишка, Я Впервые сделал ход конем — И от Садового кольца До северной земли конца — Во мрак Каретный ряд пролег, Чтоб я бежать из мрака мог. Кто говорит, что нет коней В каретах лет, В каретах дней? Кто говорит — пусть говорит, Но пыль летит из-под копыт. Каретный ряд, Широкий ряд, Всю ширь твою объемлет взгляд И — восполнение утрат — Всех обнимает наугад, Во всех влюбляется подряд. И вдаль летит Каретный ряд. 1951 год «Тороплив был век, непочтителен…»
Тороплив был век, непочтителен, Рушил-строил с утра до утра, Но остался маленький домик В глубине большого двора. С палисадником домик тихий. В нем, от шумных дел далеки, Осторожно и неприметно Жили скромные старики. Выходили они на улицу, Семенили они в гастроном, Огибая тяжелый, сумрачный, Над двором их нависший дом. Знал он твердо, в каких чинах, Где служили его хозяева, И в квадратных его глазах Багровело холодное зарево. И горбатились тихие, смирные Переживчики-старики, И цвели в палисаднике синие Удивленные васильки И глядели, как век непочтительный Рушил-строил с утра до утра, Не касаясь старого домика В глубине большого двора. 1951 год «Наш дом и школа были…»
Наш дом и школа были Почти крыльцо в крыльцо, Спешат автомобили, Садовое кольцо. Над нами громоздилась Рассветная Москва И в прутьях-клетках билась Лиловая листва. Мы по двору бежали, Чтоб обогнать звонок, И кляксу-ночь стирали С камней десятки ног… Ах, что б ни говорили, Та школа хороша. Меня зовут Четыре Высоких этажа. Зовут не дозовутся, Звонок звенит, Бегу! А годы остаются На мертвенном снегу. 1951 год «Ослепительны сопок верха…»
Ослепительны сопок верха. И опять на весенней проталинке Голубика средь бурого мха, И кусты смолянистого стланика, И листок иван-чая тугой В снежном блюдце, На солнце сверкающем… Да и сам я сегодня — Такой Островок, снова жизнь начинающий. 1951 год «Господи, раньше тебя не знал…»
Господи, раньше тебя не знал И себя не знал я среди тревоги. Я от жизни средь многих людей устал, Дай мне жизни среди немногих. 1952 год «Пусть зло во все века сильней…»
Пусть зло во все века сильней, Но доброта неистребима, Идет безвестным пилигримом Она дорогою своей. Давно уж слуха нет о ней… И вдруг… Вдруг, как с икон Рублева, Она глядит — сама основа И оправданье жизни всей. 1950-е годы «От Эльгена на нартах оленьих…»
От Эльгена на нартах оленьих До Сеймчана… Алеют снега, И лиловые лиственниц тени Разметала по сопкам тайга. И каюры колдуют шестами, И олени по насту летят, Хлещут красное солнце рогами И копытами топчут закат. 1954 год Колымский этап
Юрию Осиповичу Домбровскому
Неделю их качало в трюме. Неделю задыхались в трюме В отсеках темных. И плыл корабль к далекой Колыме. И неотступный, Вперясь в него, Как глаз дремучей бездны, Бежал за ним по следу перископ[28]. Идут, От ветра встречного пьянея, И строятся безмолвными рядами. Потом выносят трупы. Считают. И холодно глядят немые сопки. …Стоят живые мертвыми рядами. Их принимает некто из ГУЛАГА И шарит наторенными глазами По синегубым, по землистым лицам И повторяет, словно заклинанье: — Вопросы есть? Вопросы есть? — Штыки блестят на солнце. — Вопросы есть? — Клыки овчарки скалят. А высоко, Незримы и неслышны, Торжественно поют людские души. 1955 год. «Средь мокрых трав шагаю вдоль ручья…»
Средь мокрых трав шагаю вдоль ручья И узнаю расцветшими глазами Овраг с набухшим лесом на плечах, Дорогу, поле, пруд под тополями. В ненастный день сюда явился вдруг, Все бросив, как влюбленный на свиданье. И хоть одна из множества разлук Окончила свое существованье. 1955 год. Москва «Вам, зарытым в распадках…»
Вам, зарытым в распадках, — память. Память. Вам, зарытым рядами,— Память. Память. Пусть революции горло Звенит над тусклыми льдами. Не разделяют годы. Вы с нами. С нами. И, перешедшие Лету сомкнутыми рядами, вы поднимаетесь к свету с нами. С нами. 1955 год.
Наталья Аничкова
Наталья Милиевна Аничкова (1896–1975). Филолог. Работала в издательствах, библиотеках, участвовала в научных экспедициях.
В заключении находилась с 1949 по 1955 год. Срок отбывала в Унжлаге.
Как поэт в печати не выступала.
«После смерти хочу я, о Боже…»
После смерти хочу я, о Боже, Быть густою травой придорожной, Чтоб на мне отдыхали прохожие, А особенно те — острожные… Чтоб весною под сенью зеленой Крепкий ландыш стоял горделиво, И, ко мне наклонив свою крону, Шелестела б веселая ива. Чтобы перепел, тот, что не знает Ни усталость, ни свист перелета И опасностью словно играет, Мог бежать по ковру без заботы. А в июне, в разгаре цветенья, В ароматах и росах купаясь, Слушать птиц щебетанье и пенье, В легком ветре неспешно качаясь. 1953 год. Чибирь Пушинка
Воспоминание
Упоена полдневным зноем, Пушинка в воздухе плывет, Вдоль берега, над водопоем, Всё выше под небесный свод. Она была чертополоха Частицей нежной и живой, Но с налетевшим ветра вздохом Умчалась к дали голубой. Ассоциацией встревожен, Я вижу: юноша Икар, Мечтою пьян, неосторожен, Возносит небу дерзкий дар. Трепещут восковые крылья, Их вероломно топит луч… И вдруг, сознав свое бессилье, Он падает на зубья круч. Прошли века, и в дни Иоанна Другой безумец взмыл и пал, Но стал навечно осиянным Его трудов печальный шквал. Звенят шмели, струятся дали, Пушинка больше не видна. В реке коровы задремали. Жара. Истома. Тишина. 1953 год Зимний закат
Дыхание мороза рьяно, И на поверхности стекла Сквозная филигрань Ирана Узором редкостным легла. А между линий серебристых Лег иней, выткав белый фон, Меж линий резких и волнистых И перепутанных, как сон. Брюссельских кружевниц глазами Я очарованно смотрю, Но неумелыми руками Искусных кружев не творю. Гавайских пальм и попугаев Взрастила русская зима, И море без конца и края, И в сеть попавшего сома… Пейзажу не хватает солнца, Но вот, алмазами горя, Закат сверкнул в стекло оконца Своим лучом из янтаря, И заиграли позолотой Вода и рыбья чешуя, Как медом залитые соты, Как пунша пенная струя. И на хвосте у попугая Зажегся радостью корунд, А пальма, веером махая, Рубины уронила в грунт. Сменив печаль на восхищенье, Игрой узора пленена, Ловлю чудесное мгновенье, В котором явь сильнее сна. Январь 1953 года 25/12 января 1953 года в больнице
Татьяне Владимировой
В Татьянин день тебя целую, И обнимаю, и люблю, И об отсутствии подарка, Поверь, несказанно скорблю. Разбитый нос тому порука, Но, видит Бог, такая скука Лежать в постели в Танин день, Как старый, несуразный пень. А Таня носится, как птица, В халате облака белей, Блатных нисколько не боится — Она мудра, как Галилей. В руке со шприцем, как с бокалом, Вливает в жилы нам «коньяк». И кажется палата залом, Где заиграли краковяк. И здоровея в честь Татьяны, Мы ей желаем поскорей Спать на пуху и пить допьяна Подалее от лагерей. Гонолулу
(Экваториальный пейзаж)
На Гонолулу вечная весна, Цветут лимоны, зреют ананасы, И нежно плещется волна О берега песчаного атласа. На горизонте Тихий океан Оберегает сон лазурного залива, Чтоб весело росли и кактус, и банан, И серебристо-смуглая олива. Малайка с медно-бронзовым лицом Бежит стремглав в бамбуковую рощу, Где ждет ее, блестя в носу кольцом, Любовник-негр — смешной и тощий. Как на палитре — ярко и свежо, — Лежат на рынке фрукты, зелень, рыба. Метис-мальчишка пляшет под банжо, А голый нищий спит, как каменная глыба. У финиковой пальмы опахало Глядится в синеву глубоких вод: Там крючья рифа алого коралла, Там рыба-дьявол жертву ждет. А ночью в бархат неба вколоты Сапфиры необъятных звезд, И по воде струится золото, Напоминая лисий хвост. Всё это иногда мне снится, Когда в февральскую метель Ворвется перелетной птицей Весны хрустальная капель. Февраль 1953 года «Не сидеть мне больше на опушке…»
Ал. Аким. Беспалову
Не сидеть мне больше на опушке В скалах над водой, Не спускаться к ласковой избушке По тропе крутой. С другом-лайкой не бродить вдоль просек В лиственной пурге, Без меня развешивает осень Флаги по тайге. Не сбивать кедровых спелых шишек, Не палить костер. Был любви и радости излишек, А остался сор… Желтый пух от лиственниц метется, Запах пихты прян, Неужели в памяти сотрется Тот лесной дурман? Опрокинуты и лес, и скалы В ясной глубине, — В мире нет прозрачней вод Байкала, Разве что во сне? Синевою неба осиянный, Но суров и дик, На вершине у Хамар-Дабана Снежный воротник. Красных лилий стройные бокалы Видят этот снег… В смертный час просторами Байкала Улечу навек. 18 октября 1953 года Сестре
В синем сумраке зимнего вечера Я бродила по стежкам аллей, Но любимую я не встретила, Только вздохнула о ней. За осиновым тыном пленница, Как могу я тебя найти? И однако, порою мне верится, Что судьба нам проложит пути, Что наступит желанная встреча, И под липой в медвяной тени Положу тебе руки на плечи И услышу про тяжкие дни. И счастливые, рука об руку, Мы пойдем в неизвестную даль, Где сквозное лиловое облако Растянуло над пашней вуаль. Будет радостно, будет горестно, — Снова вместе, но короток путь, И нисколько не станет совестно И поплакать, и тяжко вздохнуть. А пока меж сугробов глубоких Терпеливо хожу взад-вперед, И солдат с темной вышки высокой Зорким глазом меня стережет. Ноябрь 1953 года
