Причаливала печально Нищенская лодчонка, Рыбак выходил на берег, Сматывая лесу. Над камышами звонко Повизгивала ветреница, В стеблях пушисто-серых Видел рыбак красу. Взыскующий града
Так вот оно, небо в алмазах!.. И страшно в амбарах щедрот. Ну, кто из двуногих, двуглазых, Двуруких хоть горсть наберет! Не дар — искушение неба. Не трогай. Гляди, трепещи — И только! А больше не требуй. Любуйся, как чудом в пещи. Входи в мироздание чистый, Без яда от древа анчар, И в тех надземелиях выстой Отважно И в холод, и в жар. В тебе ведь душа человечья — Двуногий, двуглазый, простой… Хотя б и владел тем наречьем, О чем говорить со звездой? В бриллиантовом великолепье О чем говорить со звездой? О дальней вдове иль о хлебе, Опрысканном ближней водой? О страхах? О странах?.. Не надо! Ты только… пока промолчи… Ты только — взыскующий града, В тайге, как в гудящей пещи. Иного ищи снисхожденья, Не звезд — человечьих огней, Огней городов приближенья, Что звезд веселей и родней. Туда и просись: К речи, К рекам, И к пене морей, И к садам, Просись к лошадям, К человекам!.. К земному — как первый Адам. Не отрок уже — возмужалый, Двуумный, от думы седой, Иди и вздымай, что лежало, Лежит и сейчас под звездой. Не надо алмазов от рая, Проси лишь окраин огни. Но, пращур! Раи отпирая, С земли изгоняют… Верни! «Прорастает зерно в земле…»
Прорастает зерно в земле, как ни жестка земная твердь. Жизнь победна и тем милей, тем победней, чем ближе смерть. Пусто в небе, куда огонь хочет тело мое унесть: положи на меня ладонь, сообщи о бессмертье весть! «Среди миров, в мерцании светил…»
Среди миров, в мерцании светил…
И. Анненский Среди миров, в мерцании светил, Лицом к лицу с огромным темным Богом Не дрогнул я: «Да, Бог, скажу о многом! Ценю. Спасибо, что к себе пустил». И может быть, архангел Гавриил, Дух огненный, простерся над порогом: Не приступить к небесным недотрогам. Но подан знак, чтоб грешник говорил. И я сказал, я слышал только сердце, Искал одно: у Бога-разноверца Ствол истины, не разветвленье лжи. И голос мой звучал как прорицанье Среди миров — их мрака и мерцанья, Но Бог прервал: «Вернись — и там скажи!» Рождество
Пахнет дымом и морозцем, И под полною луной Тропка к хвоям-снегоносцам Поражает белизной. Что-то будет чрез минуту? — В эту полночь — Рождество… Обогреют ли малютку И накормят ли его? Чтобы сердцу легче стало, Чтобы знать в глуши лесной: Не напрасно ночь блистала Сказочною белизной. Звезда
Звезда играет над тайгою, Над снежно-искристой землей, — Воспоминанье дорогое — О чем? И точно ли — зимой? Да! Драгоценное, живое Очарованье навсегда: Пахучая — с мороза — хвоя, Снег, Вифлеемская звезда… Волхвы… Прости кощунство, Боже, — Каким волхвам, кому повем? — Скажи: Ты на Голгофе тоже Сквозь слезы видел Вифлеем? …Звезда Халдеи над тайгою, И над снегами, в звездах, — Ты… Ты, Боже, Ты!.. Кто б мог такое Излить сиянье красоты! Лазарь Шерешевский
Лазарь Вениаминович Шерешевский (род. 1926). Поэт. Участник Великой Отечественной войны. Арестован в 1944 году.
В заключении находился до 1949 года. Срок отбывал в лагере «Бескудниково», на Крайнем Севере — Инта, Абезь, Игарка, «Стройка № 501 («Мертвая дорога»)», затем до 1953 года жил на поселении в Салехарде. Автор многих книг.
Часть стихотворений публикуется впервые.
«Да, с дороги сбился я большой…»
Да, с дороги сбился я большой И пошел извилистою тропкой С детской искалеченной душой, Чуткой, неустойчивой и робкой… Рухнул вниз в стремительном пике, Как машина, потеряв пилота, И стою сегодня в тупике, Погружаясь в мутное болото. Не понять им истины такой: Черт не страшен так, как намалеван. Машет тонкопалою рукой Мне кровавый призрак Гумилева. Стукнет в капсюль спущенный боек, И за все, что душу пропитало, Я последний получу паек — Девять грамм горячего металла. 1944 год. Подвал контрразведки «Я, приговоренный к высшей мере…»
Я, приговоренный к высшей мере С конфискацией всех личных чувств, Замурованный в тюремной камере, В двери неизвестности стучусь. Обо мне не вспоминают дома, Ибо я бездомен, как луна, И тебе, любимая, неведомо, Что за все заплачено сполна. Рано или поздно буду выведен Для свободы или смерти я… Выход есть, но мне пока не виден он В путаных распутьях бытия. 1944 год. Бутырская тюрьма «Я скажу тебе напрямик…»
Я скажу тебе напрямик, Все пути свои оценя: Мать моя, прокляни тот миг, Когда ты родила меня! Так бесцельно и так легко Я растратил свой юный пыл… Значит, даром я молоко Из груди твоей жадно пил. Даром сына растила ты — Он бесплоден, как пустоцвет, И, как мыльный пузырь, пусты Восемнадцать прожитых лет. Буду жить я или умру — Это дело решает суд. Пред лицом его, на миру, Оправдания не спасут. Что осталось мне: цепи дней Или пули-пчелы укус? Только чувствую все сильней Неиспробованного вкус. Значит, выпало мне сломать Все, что было мечтой твоей… Да, ошиблась ты, моя мать, Не родив еще сыновей! 1944 год. Бутырская тюрьма «Когда б великий Ленин мог сейчас…»
Когда б великий Ленин мог сейчас Из гроба встать, как тень отца Гамлета, — Нашелся ли бы хоть один средь нас, Который бы сказал, увидев это: «Неладно что-то в Датском государстве»? Посмей, скажи — спознаешься с тюрьмой! Судьба уж приготовила удар свой, И для тебя прописано лекарство В десятом пункте пятьдесят восьмой… 1944 год. Москва. Пересыльная тюрьма «От всех моих бесчисленных желаний…»
От всех моих бесчисленных желаний Осталось два: наесться и поспать. Прах пережеванных переживаний Не нужно растревоживать опять. Когда всех яств судьбы отведал вкус ты, Сказать легко: жизнь кончена, уйди. Страшней, когда и позади все пусто, И ничего не видно впереди. 1944 год. ОЛП № 1 НКВД. Бескудниково «Ты растоптан, цветок нерасцветший…»
Ты растоптан, цветок нерасцветший, Превращен в обессоченный жмых, И столбы с фонарями, как свечи, Оградили твой гроб от живых. Должен быть ты пронырлив и юрок, Чтобы жить в этом мире калек: Кто за окорок, кто за окурок — Продал душу свою человек… 1944 год. ОЛП № 1, Бескудниково «Христос прощал, прощал свои мученья…»
Христос прощал, прощал свои мученья Толпе и судьям, доскам и гвоздям… Но я — не Божий сын: мне отмщенье — И аз воздам! Будь ты, меня терзающий, осклабясь, Лоснясь словами, как лакейский фрак, Благословен и проклят, гомо сапьенс, — Мой лучших друг — и злейший враг! Пусть нет предела для твоих дерзаний, Пусть разум твой стихии покорил. — Но ты, утратив облик обезьяний, Душою — безобразнее горилл! 1944 год. ОЛП № 1 КНВД. Бескудниково «Знаю: выйдет поэт из меня…»
Знаю: выйдет поэт из меня, Если выйду на волю отсюда. Но и здесь, облик свой изменя, Все равно тем же самым я буду. Вдохновенье приходит ко мне, Как несчастье, — нежданно, незванно. Встав с потребностями наравне, Мстит настойчиво, как партизаны. Мстит за то, что, тоску размолов, От него я скрываюсь в толпе с ней… Как из песни не выбросить слов, Так из сердца не выбросить песни. От себя самого не удрать И нутро не сменить, словно кожу: Понапрасну усилий не трать — Будь и впредь на других непохожий. Так написано мне на роду, Бесполезно искать облегченья, И в одних лишь стихах я найду Всех бесчисленных ран излеченье… 1944 год. ОЛП № 1 НКВД. Бескудниково Матери
Для тебя мои письма — вдвойне доплатные: Плачем платишь ты за недомолвки мои. Жизнь — поток, где по дну волочу свои дни я, Где покорна ты воле всесильной струи. У тебя нет гнезда — у меня нет приюта: Я живу неизменно лишь в сердце твоем. В нем хранишь незапятнанной душу мою ты, И, пока оно бьется, — незыблем мой дом. И сквозь строй испытаний надеждой ведомый, Я прошу: дотяни, дотерпи, доживи, Чтобы я не остался без мамы — без дома, Без уюта и ласки, тепла и любви… 1945 год. ОЛП № 1 НКВД. Бескудниково «Я тоскую по женщине. Женщина снится мне…»
Я тоскую по женщине. Женщина снится мне. Как прекрасна она, снится мне по ночам. Я не знаю, какая, с какими ресницами, Как волос ее волны текут по плечам. Я тоскую по женщине. Днями горячими Ее образ непознанный передо мной. Дышит женщина силой любви нерастраченной, Ширью неба и сочностью плоти земной. Я тоскую по женщине. Сколько ни плакал им, Для меня ее люди найти не смогли. Лишь намек ее облика — статуя с факелом, Что взметнулась на грани воды и земли. 1945 год. ОЛП № 1 НКВД. Бескудниково «Самая длинная ночь в году…»
Самая длинная ночь в году. Зимнее солнцестояние. В эту ночь я к тебе приду, Преодолев расстояние. Если ты будешь еще ничьей, Вспомни, тоской волнуема, Ту из июньских куцых ночей С клятвами и поцелуями. Дню сокращаться больше невмочь, Он изнемог от сжатия. Будем с тобою пригубливать ночь И, как бокал, осушать ее. В час, когда станет бокал пустым, Выпитый лаской жадною, — Может, июньской ночи простим Краткость ее досадную? 1945 год. ОЛП № 1 НКВД. Бескудниково «Мне даже негде встретиться с тобой…»
Мне даже негде встретиться с тобой, И нам уединиться невозможно. Одна зима неслышною стопой Проходит по-кошачьи осторожно. Мы под мечом взметнувшимся живем, Преследуемы, точно иноверцы… Но место есть, где мы с тобой вдвоем: На самом дне невылитого сердца. 1945 год. ОЛП № 1, Бескудниково «В моем ненаписанном томе…»
В моем ненаписанном томе Нечаянной искрой мелькнет Походная песенка «томми», Как беглая запись в блокнот. Пыль дорог, пустынь и прерий Ты в созвучия облек: Путь далек до Типерери, Путь далек. Пускай облетают страницы, Сухим листопадом шурша, — Не надо судьбы сторониться — И будет она хороша. Все познаешь в полной мере, Для всего настанет срок. А пока — до милой Мери Путь далек. Судьбина в дорожной истоме Трясет, как возок без рессор. Пою твою песенку, «томми», — Солдат, весельчак и боксер: Чтоб лететь, по-детски веря, Как на лампу мотылек… Путь далек от Типерери, Путь далек… 1946 год. ОЛП № 1, Бескудниково Вслед этапу
Нине Веселитской
Дорожный снег лежит корой березовой, Перед рассветом площадь как пустырь. С зарей тебя, боярыню Морозову, Увозят в дальний монастырь. Стрельцы гуськом шагают вслед за старшими, А под санями колеи скулят, Как будто под ногами патриаршими — Полы скрипучие палат. Рогатка перед крайнею заставою — Твоей Москвы последняя верста. Привстав, ты осеняешь златоглавую Крестом крамольным в два перста. А колокольцев буйство — словно вольницу На мятежи скликающий набат… Тебя пою я, гордую раскольницу, Тебе твержу я невпопад: Ты повтори руки своей движение, На подвиги меня благослови: Хочу принять души самосожжение, Как очищение в любви! 1946 год. ОЛП № 1 НКВД. Бескудниково Отрывок
За нестерпимо дерзкий слог И смех, нередко едкий, Меня в столицу приволок Сотрудник контрразведки. Сперва я брошен был в подвал: Он выглядел прескверно И мне надежд не подавал, Как надпись на Инферно. Мне все мерещился расстрел: Он жуток был, без шуток. Я года на три постарел За первых трое суток. Но внес, у предка взяв взаймы Отваги богатырской, Балладу Редингской тюрьмы Я в быль тюрьмы Бутырской. И, как таинственный Сезам, Душа раскрылась перед Москвой, которая слезам Ни капельки не верит. Был суд — и вот я в ОЛП При маленьком заводе, Где мой двойник исчез в толпе, Шумящей на разводе. А сам поэт, все помня По, Сонаты и соборы, Витал в своих виденьях по Ту сторону забора… … … … … … … … … … … … … … … … Он повторился, этот год, Такой же, троекратно, И вот четвертый свой приход Справляет аккуратно Зеленоглазая весна, Сосульки с крыш срывая, Как свист срывает висуна С гремящего трамвая. И мечет, страсти распаля, В изменчивости марта В игру в проталинах поля, Как меченые карты… Бродячих слухов племена, Что с надеждой доброй, Попав в глухие времена, Погибли, аки обры… Зародыш тут поэмы есть, Рожден пока отрывок,— Но сколько может перенесть Мой авторский загривок? Друг, мне желающий добра! Ты дал совет поэту Умолкнуть… Вижу, что пора Последовать совету! 1945–1947 годы. ОЛП № 1 НКВД. Бескудниково «Воркута, Воркута, Воркута!..»
Воркута, Воркута, Воркута! Ни ствола, ни пенька, ни куста. Бесприютных пространств пустота, Тундры тягостная немота… Воркута, Воркута, Воркута! Многомесячная темнота. Десен яростная краснота. Зубы сами бегут изо рта, Где Полярного круга черта Отчеркнула тебя, Воркута! 1948 год. Этапный вагон Москва — Печора «Кто соберет когда-нибудь стихи мои…»
Кто соберет когда-нибудь стихи мои, Где, как по строгим правилам науки, По всем законам стихотворной химии Соединились помыслы и звуки? Найдется ль тот, кто, ими растревоженный, Опутан будет слов тончайшей сетью, — Иль в заполярной почве заморожены, Они, как мамонт, пролежат столетья? И юноша, к экзамену готовящий Работу о забвеньем запыленных, Найдет их, как словесные чудовища Времен непоправимо отдаленных? 1948 год. Штабная колонна. Абезь «Ты знаешь край? Был краем света он…»
Ты знаешь край?
Гете Ты знаешь край? Был краем света он. Ты знаешь край — бескрайний, беспросветный, Что даже от окраин отделен И верст и страхов цифрой несусветной? Приди туда с котомкой на спине, Сто дней живи в нетопленной палатке, Огнем печи любуйся лишь во сне И с голодом играй полгода в прятки. Пей витамин из шаровидных колб — Темно-зеленое подобье морса. Поставь своей рукою первый столб — И пот утри, чтоб влажный лоб не смерзся. Насквозь пропитан запахом смолы, Ты вроешь брусья первого порога И, навалив столетние стволы, Вчерне прочертишь первую дорогу. И, на ходу приобретая стаж, Учись на новостройке неучебной, Ты в топях насыпь первую создашь — Из воли к жизни, гравия и щебня. Скажи, укладчик рельсовых полос, Да есть ли радость средь пустынь другая, Чем та, что вносит первый паровоз, Гудками мхи бесшумные шугая? Ты не искал ни милостей, ни льгот, Ни скидок на широты и погоды,— И чем тебе зачтется этот год, Где каждый день длиной был равен году? 1948 год. Стройка № 501 Красный камень
Сумрачна, шершава и стара, На утюг заржавленный похожа, Красный Камень — странная гора, На Урал попавший краснокожий. А вокруг нее, окаймлены Лиственниц темно-зеленой ратью, Не теряя зимней белизны, Бледнолицые толпятся братья. Из Большой Медведицы ковша Свет ей льется прямо на макушку, Змеями гремучими шурша, Вниз сбегают горные речушки. По утрам взбираются туда Облака на зависть верхолазам, Облака на зависть верхолазам, И глядит Полярная звезда На нее зеленоватым глазом. Красный Камень — рыжая руда, Что и гор, и леса драгоценней, Что, своею ценностью горда, Отказалась от любых растений: Это только камень и вода, Впадины, и выступы, и тени, Это — ожидание труда, Это — сны о домне и мартене… Где ручей тропинку протоптал, Извиваясь, как блестящий угорь, Над горою вдруг затрепетал Языкастый и вертлявый флюгер. С каждым ветром коротко знаком, Веселясь, как клоун балаганный, Дразнит флюгер острым языком Набегающие ураганы. Люди с картами идут сюда, Повинуясь радиоприказам, И глядит Полярная звезда На идущих удивленным глазом. А потом, — нет, это не потом, — Сразу же рождается поселок, И кирпичный вырастает дом, Точно Камня Красного осколок. Под горой проходят поезда, И земля гудит под их напором, Щурит глаз Полярная звезда — И подмигивает семафорам… 1948 год. Стройка № 501 «Кто сюда дотянется?..»
Кто сюда дотянется? Черту на рога Зашвырнуло станцию, Станцию Пурга. Здесь ни трав, ни елочек, И сюда бы встарь Никаких бы телочек Не погнал Макар. Но не мшистой плесенью — Сердцу дорога Девичьею песнею Станция Пурга. Девушки с лопатами С виду не стройны — Валенки с бушлатами, Ватные штаны. Сбив назад треухие Шапки с темных лбов, Тянут: «Чую… Слухаю…» В песне про любовь. Песня не старинная, Но и не нова, Веют Украиною Плавные слова. Даже тундра, вязкая, Словно рыжий вар, Стала яркой сказкою, Как полтавский яр. Перед снежной кучею Плещут и журчат Думкою певучею Голоса девчат: Как на белом вышили Здесь на рушнике Розовое вишенье В зеленом садке… Не тоской провьюженной Сердцу дорога, — Ой ты, песня южная, Станция Пурга! 1948 год «Светлую нашу любовь мы скрываем по темным углам…»
Светлую нашу любовь мы скрываем по темным углам, Губы с губами на миг сходятся тайно, как воры. Горе неволи твоей мне с тобой не делить пополам, Счастье свободы моей ты со мною разделишь не скоро. Мечется наша любовь, точно псами затравленный зверь, Ходят за ней по пятам сплетни, угрозы и бредни… Видно, друг друга нашли мы для горечи новых потерь, Каждая встреча с тобой стать может встречей последней… 1949 год. Салехард «Глубок и плавен мудрый Енисей…»
Глубок и плавен мудрый Енисей, Над ним леса угрюмые нависли, И, локтем к локтю чувствуя друзей, Волна волне нашептывает мысли. Чеканный ход его студеных струй Нетороплив, как повесть старожила, Где села Покукуй да Погорюй Бывальщина легендой окружила. Молчит мохнатобровая тайга, Обрывы тускло блещут валунами, И небо, упираясь в берега, Полгода солнце носит над волнами… А дальше — солнце до весны во мрак, А воды — в упаковку ледяную, И умолчит бывалый сибиряк О том, что в пору было здесь иную. Лишь проволока с кольями да пни, Как о свечах — оплывшие огарки, Поведают про скованные дни Дудинки, и Норильска, и Игарки… 1949 год. Игарка. Стройка № 503 «Может, внуки когда-нибудь сложат сказания…»
Может, внуки когда-нибудь сложат сказания О страданьях и подвигах наших трудов, Как мы шли, на ходу сочиняя названия Для построенных в недрах пустынь городов. Как на север весною извечно влекомые Птичьи стаи сбивались с путей вековых, Не могли опознать эту землю знакомую, Не могли долететь до гнездовий своих. Кто расскажет о том, как, морозами мечены, На пропащих местах, на бесплодных полях Мы сбивали укосины и поперечины, По колено в воде и по горло в делах? Кто расскажет о тех, что лишений не вынесли, И о тех, что все тяготы перенесли? Что вы встретите в самом отчаянном вымысле Фантастичней сегодняшней правды земли? Наше время иных богатырских былиннее, — Разве землю поднять нет у нас рычагов? Отставали картографов легкие линии От упорства тяжелого наших шагов. Может быть, говорить еще это не вправе я, Но упрямятся строчки, в душе шевелясь: До сих пор здесь была лишь одна география, Нынче ж — в лицах история здесь началась… 1949 год. Стройка № 501 «Застлало Заполярье снежной мутью…»
Застлало Заполярье снежной мутью, Метет пурга, как новая метла, Сдувая пешеходов с первопутья, Как смахивают крошки со стола. Здесь от мороза трескаются горы, И птицы застывают на лету. Оленю, — будь он даже самый скорый, — С пургою совладать невмоготу. А мы — пришельцы с Запада и Юга,— На Севере не покладаем рук. Чертою заколдованного круга Не может стать для нас Полярный круг. Нас как бы нет, — и все же мы повсюду: И в насыпях, и в шпалах, и в мостах. Возводится строительное чудо На поглощенных тундрою костях. Конвой сжимает ложа трехлинеек, Доеден хлеб и допита вода, И стеганые латы телогреек Напяливают рыцари труда. Поднявшись не с подушек и матрасов, А с голых нар, где жерди егозят… Такого не описывал Некрасов В своих стихах почти сто лет назад… Текут людей сосчитанных потоки, Ворота запирают на засов… О век двадцатый! О мой век жестокий! Где милость к падшим? Где свободы зов? 1949 год. Стройка № 501 Юрий Грунин
Юрий Васильевич Грунин (род. 1922). Архитектор, художник. Участник Великой Отечественной войны.
В 1942–1945 годах находился в фашистских концлагерях как военнопленный. Арестован в 1945 году. Находился в заключении до 1955 года. Срок отбывал в Усольлаге (Северный Урал), Степлаге (Центральный Казахстан).
Публиковал стихи в сборниках и периодике.
После войны
Мягкий вечер скрадывает звуки. Наступает время для пера. О любви, о тягости разлуки мне с тобой поговорить пора. Я тебе не клялся верной клятвой, золотого не дарил кольца — просто помню голос, помню взгляд твой и черты любимого лица. Ждешь ли ты, коли прошли все сроки? Не померк ли блеск веселых глаз? За четыре года эти строки я пишу сегодня в первый раз. Позади — война, загоны плена, прозябание по лагерям. Впереди — не видно перемены: снова двор, где вышки по углам. А седые дни проходят мимо. А в судьбе опять немая мгла. Только ты, как свет, незаменима, ты, как песня, мне всегда мила. Я к тебе протягиваю руки. Ты мне и невеста, и сестра. Вязкий вечер скрадывает звуки мертвого тюремного двора. Сентябрь 1945 года. Бютцов, Германия, репатриационный лагерь № 211 Впотьмах
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Сергей Есенин Жизнь моя! Как быть, чтоб я не мучился? Ты такая мне невмоготу. Я не знаю тягостнее участи, чем идти в пустую темноту. Жизнь моя, нелепая и долгая, мне ль забыть о родине мечту — ту, что злыми силами оболгана, ту, что загоняют в темноту? Освети мне дни, чтоб я не мучился, чтоб не полз на ощупь в пустоту! Я не знаю горше этой участи. Мне такая жизнь невмоготу. Декабрь 1945 года. Бютцов Пересыльный лагерь
Соликамск. Ни соли, ни Камы. Суп без соли, судьба без прикрас. И воды не дают покамест. Соликамск. Ты знаком мне из географии: солнце раннее, школьный класс. Ты — замком в моей биографии, солью в раны мои — Соликамск. Тут, понятно, не хлебосолье — не до отдыха и услад. На засолку нас всех — в Усолье, в зашифрованный Усольлаг. Мы идем под конвоем парами. Скользкий наст. Как ты кос и черен хибарами, Соликамск! Сотни сказок в сердцах оборваны, сотни ласк. Мы — безликие, мы — покорные, Соликамск. Соликамск. Ни соли, ни Камы. Сколько нас тут прошло по векам? Сколько нас, таких неприкаянных, Соликамск? 1947 год Однонарнику
Попраны и совесть, и свобода. Нас загнали в беспредельный мрак. Ты сегодня «сын врага народа». Я из плена, то есть тоже враг. Я не, знал того, что нас так много и что здесь хоронят без гробов. Я не знал, как широка дорога в этот мир голодных и рабов. Много нас, усталых, но упрямых. Много нас, растоптанных в пыли. Жизнь есть жизнь, мой друг Камил Икрамов. Лагеря Сибири — соль земли. 1947 год Ныроб
Во рту пересохло. В ногах заныло. Третьи сутки пешком. Ерунда. Наверно, на Ныроб, а может, за Ныроб. А впрочем, не все ли погано, куда? Ведут нас по синему снегу на Ныроб. Осатанеешь в снегах от ходьбы. На Ныроб, на рынок! Вот рифмою было б! Невольничий рынок! На Ныроб, рабы! Кровавыми каплями — зимняя клюква. Наверное, летом бывают грибы. Мы в школе читали когда-то по буквам: «рабы — не мы, мы — не рабы». Ныроб — старая царская ссылка: здесь содержали большевиков. Хотелось бы знать нам, какая сила крутит вспять колесо веков? А может, пролезло фашистское рыло, — ему мы обязаны ролью врагов? Ныроб. Ныроб. Ныроб. Ныроб. Норов. Порох. Шорох шагов. 1948 год Кто из нас фашист?
На нижних нарах дремлю, голодный. На верхних нарах — в хмелю уголовник. Лагерный барин — сыт, форсист. Лает мне: — Фраер, не спишь, фашист?.. Ему — амнистия, свобода выдана. А мне — комиссия: на инвалидную! Нашли дистрофию, признали пеллагру. Тут все мы такие — пожалуй, пол-лагеря. А он — он вор, лагерный бог. Кто я ему? Вол. Кто он мне? Волк. Я шел на войну и падал в плену: платил за него — за хлеб, за вино. Я был на счету у конвоя эсэс. Он был на счету у милиции. И вот я здесь. И вот он здесь. Подводим черту. Умилительно! Черта? Ни черта! Ну что здесь к чему? Он мне не чета. Не чета я ему! — А нам доверие! — хрипит он гордо. Эх, нары верхние, палата лордов! Он, сильный, повыше. Я, хилый, пониже. Он, видно, не слышал о Фридрихе Ницше. А то б, удивлен, он узнал бы, ершист, что именно он, а не я, — фашист. 1948 год Свеча
Красивый карандаш — свеча из парафина — рисует тени на стене в ночи. Пусть за ночь от свечи осталась половина — ловлю ее лучи. Вот так бы мне гореть, немым огнем крича. А коли умереть — достойно, как свеча. 1948 год Вольнонаемной женщине
Здесь, где царствует гневная вьюга, где на всем ледяная печать, так приятно и больно встречать хризантему далекого юга. В этой серой таежной глуши, где вся жизнь, как туман, пронесется, не напрасно ль отыскивать солнце лепестками расцветшей души? Уезжайте, хорошая! Вам не к лицу ледяная оправа. Извините, без всякого права я сегодня дал волю словам. Мне так трудно бесстрастно молчать: я теряю последнего друга — здесь, где воет постылая вьюга, где на всем отчужденья печать. 1949 год Степлаг
Ты хотел от земли долгожданных всех благ? А тебя привезли к каторжанам в спецлаг. А тебя привезли к каторжанам в Степлаг. И внушают: умри, бездыханным здесь ляг! В сорок первом присягу дал я красной звезде: я без флага не лягу никогда и нигде! 1949 год Небо и земля
Здесь небо с золотыми облаками такое, что в стихах не повторить. А степь под ним — как раскаленный камень. И о земле не нужно говорить. По вечерам — закат багряно-розовый. Земля ж издолблена, разбита по кускам, ископана — как заклеймена оспой — и названа за это Джезказган[24]. Степь каменная, дикая, бескрайняя. Тоскливой пылью скован горизонт. Здесь юность тусклая, но чаще старость ранняя. И небо не обманет бирюзой. Здесь ночью тьма на сотни километров. Но, как мираж, рассеяв вечный мрак, в сиянье электрического света стоит барак, барак, еще барак. Нелепая зловещая площадка, как там, в тайге, стеной обнесена. Из камня вся — вечна и беспощадна, и вся в огнях. Китайская стена. Не встретите постылее пейзажа вы. Здесь горечь медная, полынная тоска! И ляжешь замертво, коль похоронен заживо ты в руднике с названьем Джезказган. И все-таки здесь звезды с неба светят, как искры меди в зелени руды, да медною заплатой выплыл месяц, да медный привкус найденной воды — здесь все твердит о меди в Казахстане. Пусть предстоит не мед добыть, а медь — мы впрямь из-под земли ее достанем, и в дело пустим, и еще заставим литаврами и трубами греметь. 1950 год «Ни о чем, о Боже, не молю я…»
Ни о чем, о Боже, не молю я, не прошу — пристрой меня в раю. Только дай мне радость поцелуя, возврати мне волюшку мою! Я живу, хоть есть седьмое небо, под семью замками взаперти. О, хоть раз еще на воле мне бы все родные тропки обойти! У меня, смотри, виски седые. Мне морщин и шрамов не стереть. Дай же мне хоть где-нибудь в Сибири на свободу-волю посмотреть! Чтоб потом, в дороге умирая (только не от петли бы своей), отойти не к млечным высям рая, а к знакомым запахам полей. 1950 год Гордое терпенье
Такие строки не умрут. Их вещий смысл постиг теперь я: Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье. В углу, во глубине, в себе. В Сибири. В сером серебре своих висков. Во льдах, в граните — к своей земле, к своей судьбе терпенье долгое храните! Не зло, не горечь, не печаль — они пройдут угрюмой тенью. Пред нами — дней грядущих даль. Храните трудное терпенье! Пусть ночью — нары, днем — кирка. И пусть сердца легко ранимы, пусть наша правда далека — терпенье твердое храним мы. Оно нам силой станет тут, спасет от мрака отупенья. Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье. 1952 год День похорон Сталина
Над городом воют сирены. Над городом стелется дым. Устав от работы, смиренно под стражей без шапок стоим. Застыла в молчании вечность. Молчит напряженно конвой. И холодно, в общем, конечно, с остриженною головой. Всё, кроме сирен, замолчало. Молчит в автоматах свинец. А завтра — всё снова сначала? А где же какой-то конец? Над городом — в трауре флаги. В душе — ни слезы, ни огня. Молчит затаившийся лагерь в преддверии нового дня. 1953 год Профессор Людвиг
Правда — одна, нет нескольких правд — так говорят люди. Я не забуду — был горько прав Генрих Маврикиевич Людвиг. Словно загадывал он наперед, когда говорил себе в бороду белую: — Страшно не то, что Сталин умрет, а то, что при этом возвысится Берия! Я друга такого едва ли найду. Профессор не дрогнул в годах этих лютых. Он вышел на волю в прошлом году — старый лагерник Людвиг. Друг мой ушел, словно дверь приоткрыл: мне следом на волю охота! Людвиг ушел, а мне подарил свое уцелевшее фото. С надписью. Может, ее недостоин я, но ей, как признанию, радуюсь я: «Писатель не только свидетель истории, но и ее судья». Что делать, профессор,— мы все здесь свидетели. Свидетелей тоже легко посадить! И все же мы встанем — мы, наши дети ли — и станем историю миром судить. На том стою на стыке дорог, веря, что это будет. История наломала дров. Но мы ж не дрова, мы люди! 1953 год Юрий Стрижевский
Юрий Александрович Стрижевский (род. 1908). Радиоинженер, литератор. Участник Великой Отечественной войны. Был в ополчении, попал в фашистский плен, бежал, потом воевал в рядах Советской армии. В 1945 году вернулся в Москву и в тот же день был арестован. В заключении находился до 1955 года на Колыме.
Как поэт в печати не выступал.
«Забор, запретка, вахта, вышка…»
Забор, запретка, вахта, вышка, Оскал собачий, автомат. Попал сюда, считай, что крышка, Отсюда труден путь назад. А выжил, об заклад я биться Готов, что с этих самых пор Тебе до гроба будут сниться Запретка, вахта и забор. 1950 год Колыбельная
