«Орлиный ветер веет мне навстречу…»
Орлиный ветер веет мне навстречу, Плыву я к северу на утлом челноке. Я на пути своем спасения не встречу И не найду себе я друга вдалеке. Там — одиночество. Там — тундры и туманы, Болота зыбкие и Солнца круглый ход, И непосильный труд, и новые курганы, И жизни неминуемый исход. 15 июня 1943 года Созерцание
Мне ничего не надо в мире: Я — созерцатель, я — один. Я наблюдаю, как в эфире Клубится еле зримый дым. Будь то игра воображенья Или оптический обман Без смысла, веса, без значенья: Он мне — единственному — дан! Пускай проходят люди мимо — Он недоступен никому: Элладе, Вавилону, Риму, Лишь — созерцанью моему. Пускай незрящие смеются — Им этот знак непостижим: В эфире горнем дымки вьются, Богам понятные одним. 1943 год. Челябинск «Темно вокруг тебя, и страшно бытие…»
Темно вокруг тебя, и страшно бытие. Благодари судьбу, а не пытай ее. Неверен солнца свет: все — бред, все — тлен: пойми! И даже черный день как дивный дар прими. 31 октября 1943 года. Ивдель «Спокойствие души — ценнейший дар Земли…»
Спокойствие души — ценнейший дар Земли, Ненарушимое, возвышенно-благое, — И размышления плывут, как корабли, Из пристани ума в приволье мировое. Там остров, среди бездн, умудренно — один Парит в неведомом для смертного цветенье. Там Истина живет, как некий властелин, В недосягаемом своем уединенье. 12 ноября 1943 года. Ивдель Фивы ночью
Золотознойный день над Африкой погас. На небе засверкал Луны латунный глаз И медленно повел — осмысленно-печален — По древним письменам торжественных развалин. Зеленотканный свет над мраком раздробив, Внедрился верткий луч во прах стовратных Фив, Расшевелил его потоками мерцаний И воссоздал ряды полупрозрачных зданий. И лишь Атона храм на площади возник, Как жертвенник поднял свой огненный язык На недоступные, священные ступени И лижет Сириус — владыку наводнений. 12 ноября 1943 года Тщета
В необозримой урне мирозданья Покоится таинственное море Горючих слез, пролитых на Земле… Но тщетны все стенанья человека: Они вспорхнут, как призраки, над бездной В дымящихся, пылающих одеждах, Над морем слез взовьются высоко И, растворясь, исчезнут во вселенной. И море слез, чистейших слез людских, Бескрылый их полет не отразит. 15 ноября 1943 года Нефертити Тутмоса
Увековечен лик прекраснейшей царицы: Любовно-алчных губ пленительный изгиб, Глаза как миндали, как копий строй — ресницы… Художник обречен: взглянул он — и погиб. Эмблема женщины! Он нес тебе искусство За красоты печаль средь рева вечных труб. Тысячелетия. Пески. Нил. Тишь. Все — пусто, Но сладострастие трепещет в бездне губ. 15 декабря 1943 года. Ивдель Вдохновение
Аполлинийский ветер веет, Смятеньем страстным обдает — Душа трепещет и немеет И устремляется в полет, Неудержимый, безымянный, С невероятной быстротой, — Полет в неведомые страны, Где не бывал еще никто. 22 февраля 1944 года. Ивдель. В снах
Набросок
Меня томили сны — предвестники несчастья, Навязчивые, сумрачные сны… То опускался я по тесному проходу Во глубину какой-то преисподней, И тяжкая земля дыханье мне давила, Катилась тьма за мной, И липли ноги к плитам, Как бы налитые свинцом, А из кромешной тьмы Мильоны жадных рук Меня ловили, удержать пытаясь. И я бежал все ниже, спотыкаясь, По плоскости покатой и неровной В глухую черноту… То подымался вверх внутри огромной башни, Залитой сплошь зелено-желтым светом, По лестнице шатающейся, скользкой. Земля проваливалась в безызмерность, С испугом я смотрел на это удаленье Сквозь узкие непрочные ступени, И больно сердце трепетало, И дух захватывало мой При взгляде в пропасть. И чудилося мне, что сверху пасть — Дракона пасть разверзнута была, И зубы лязгали, и тлел язык Багровым, но холодным светом. Но шел я выше, выше, Неведомою силою влекомый, И страшно было обернуться, Как будто бы за мной неподалеку Неслышными шагами По той же лестнице Ступало нечто — существо Всесильное, но не земного мира — И страшное, как сгусток теней ада… Зелено-желтый свет мерцал, Фосфоресцировал, струился, От трупов исходя, от трупов тлеющих, Лежащих в нишах этой башни. Гробница? Склеп? Безмолвные тела Свой отвратительнейший смрад распространяли, И грудь мою томило тошнотой… Одолевая головокруженье, я шел все выше, выше И наконец вступил на крышу этой башни И замер там в остолбенении. Передо мною пропасть обнажилась, В которой тучи темные клубились, Как бы тела живые, но без формы. А сверху, в небе, стройными рядами Неслись чудовища С безумной быстротою, Друг друга обгоняя… Но тут я пробудился И был избавлен от кошмара. 10 марта 1945 года Человеку
Подобно Прометею Огонь — иной огонь — Похитил я у неба! Иной огонь — страшнее всех огней И всех пожаров мира: Я молнию у неба взял, Взял громовые тучи И ввел их в дом, Насытил ими воздух Людских жилищ, И этот воздух, Наполненный живым Перуном, Сверкающий и огнеметный, Вдыхать заставил человека. Сквозь легкие, через дыханье Провел его я в кровь, А кровь огонь небес По органам и тканям Разнесла, и человек Преображенный ожил! Один лишь раз в тысячелетье, А то и реже Равновеликое благодеянье У природы Дано нам вырвать. Вдыхай же мощь небес, Крепи жилище духа, Рази свои болезни, Продли свое существованье, Человек. 1918 год. 23 марта 1945 года. Кучино Голос римского раба
Где Тессейон, где Эвменидов храм? Афинский раб прибегнуть мог к богам, Нам нет прибежища, и нет защиты нам: Простерты мы в бессилии и злобе. Смотрите же, что свершено кругом: Законов честь гниет, как мертвый ком, Свобода попрана кровавым сапогом, В гробах они — и тлеют мирно обе. 15 апреля 1945 года. Кучино «Ракушку принес я с берега морского…»
Ракушку принес я с берега морского, Вычистил ее и положил на стол, И поет она средь шума городского Песню мне о том, как волны лижут мол, Как дымится моря пена золотая, С ветром вперегонки движется волна, И смеется Солнце, в бездны залетая, Чтоб вселить веселье в мрак морского дна. 9 мая 1945 года. Кучино Наступление мифологической ночи
Sal equis iter rep ressit ungulis volantibus Квинт Энний Лишь только знак подаст Юпитер, Как будет тьма и тишина В пространствах неба необъятных Немедленно учреждена. Так Солнце — жгучий повелитель Золотолитых наших дней, Удержит звонкоогненогих И проницающих коней. И пригвоздит морские бури Трезубцем к лону вод Нептун; Утихнет мировое море, Погаснут плески звезд и лун. Всё остановится в природе: Прервется трав и листьев речь, И ветер сложит свои крылья, И реки перестанут течь. 1945 год. Кучино Н. В. Э
Когда я уходил в безбрежность По сжигающим пескам пустыни, Ты принесла мне сердца нежность И чистые духа святыни. Вокруг неистовствовала геенна, Огонь опалил ресницы и веки, Ты одна — благословенна В душе моей — отныне — навеки. Изуродованный, ничего не вижу, Не слышу и не понимаю; Только чувствую: ты ближе и ближе, Ты — весь мир мой до самого края. Июль 1946 года, с. Долинское 22 февраля 1950 года
Рок тяготеет над всем, Мною свершенном в труде: Мысли, картины, стихи, Трезвой науки плоды — Все исчезает как дым, Все превращается в прах, Будто трудился не я, Будто созданья мои Снятся кому-то во сне, Вместе со мной — их творцом. Сергей Бондарин
Сергей Александрович Бондарин (1903–1978). Писатель, поэт, участник Великой Отечественной войны. Арестован в 1944 году.
В заключении находился до 1952 года в Кемеровской области (Мариинск), в Тайшете, затем до 1953 года в ссылке в Красноярском крае.
Стихи, написанные в заключении и ссылке, предоставлены вдовой писателя Г. С. Адлер. Ранее они не публиковались.
Карты
С колоды карт При сдаче И мне туза не снять. И мне уже не знать, Как Германну, Удачи. В колоде карт игральных Нет для меня тузов, А — символы лесов, Или морей полярных. Но что ж сниму с колоды, К тем картам приучась? Мне б Вдохновенья час, Чтобы осилить годы. Камень
Заброшен недоброй рукою, Несусь и несусь по кривой… О, как от тебя далеко я! — Без слов, без тепла, но живой. Вот так же в пространстве несется Отторгнутый камень-болид: При встрече с другим распадется, Не вспыхнет и не прошумит. Болезнь
Сергий — львенок.
«Значение имен» Что не бывало с этим бедным телом? — с морской волной играло в ноябре и, насладясь, опять борьбы хотело и радости в игре. Под знойным солнцем бронзой наливалось, морозом пахло — только что с крыльца, и никогда не ослабляла вялость скуластого лица. Навстречу всем богам и всем ударам вокзальных толп, вращению Земли шла молодость — и, надо быть, недаром: с ней силы чувств росли! Зверенок добрый именем Сергея овладевал — и с именем — душой все радостней, разумней и светлее, как лаской брат меньшой. И как узнать? Не узнаю. Оно ли — вот это тело? Сломлен? Болен? Стар? Чужие голоса — источник боли, не только что удар… Где гордость имени? Одно прозванье. Но ты не верь, по-прежнему зови! Ты слышишь ли меня? Боль. Даль. Существованье без имени, без жизни, без любви. «Под Троицу с базара принесли…»
Под Троицу с базара принесли Камыш и пряник с леденцом. Травою Пол выстлали — и в комнате моей Запахло яблоками и весною. А я лежу под белым образком, И надо мной лампадка догорает. Читают мне, как в Угличе царевич Зарезан был по воле Годунова,— И сыростью от скошенной травы Повеяло, и зайчик вдруг запрыгал… Потрескивает лишняя лампадка. А я слежу, как солнце золотится На волосах склоненной, грустной мамы, И думаю: у Дмитрия, наверно, Такая чистая и нежная была — Разрезанная золотилась шейка. Бедняжка Митенька! Врачу
Приблизься, человек: перед тобой страданье. Прислушайся ко мне — шум жизни приглушен. Не спрашивай моих богатств, исповеданья, А сам себе скажи: «Во человецех он». И человек приник к другому человеку, К его дыханию, журчанию крови — Во имя человечности и той любви, Что нам светлит чело от веку и до веку. Ты брат, сестра ли мне — не спрашиваю тоже. «Во человецех ты», — сын или дочь земли… Коснись своей рукой до воспаленной кожи, Не только плоть мою — и душу исцели. Совесть
Всё к мужеству, к твоей любви взываю, А жертв уже так много, Невольная заступница перед жестоким богом, Душа моя живая! Шел март… На третье в ночь… Да! С этой даты И начат счет — начало тех начал, В которых голос совести звучал, Как первой битвы дальние раскаты. И это всё, чем мог ответить: совесть. И с нею мать ее — сама душа. Всё, чем я жив, что трудно, не спеша, Когда-нибудь свою откроет повесть. Но подвиг свой, как вервие суровое свивая, Ты и сама узнала много… Не правда ли? О, добрая ответчица перед жестоким богом, Заступница, подвижница живая! Прости меня! Обдай дыханием у милого порога. Молитва
О прекращении огня, О трубках мира во всем мире, О том, чтоб, лютого, меня С ладони дома накормили. Мечта в ожидании
Уже не скрипят ворота, А день до конца не прожит. Такая томит забота, Что сердце терпеть не может. Как трудно к тоске привыкнуть! Мне имя дано под осень… — Куда же погромче крикнуть? — Куда, как не в эту просинь… И в небе гадать, гадая, Долго ли мне томиться? Придет ли? А вдруг другая, Не та, что под праздник снится. Ведь думал всегда иначе: «Быть чуду на этом месте: Пред ней без стыда заплачу И слезы отдам невесте». Романс
Г. С. Адлер
Скажи, мой вечный друг, Зачем поклон неверью? Я знаю молодость Достойную твою И веру в свежий дождь — К лучу и соловью. Зачем же глушь и мрак? Ты слышишь: дождь за дверью. Травинка дрогнула Под каплею дождя, Гляди — еще, еще — По всей поляне, дале… Да! С юных лет глядим, Чего мы ни видали, А вот такой пустяк — Полвека перейдя… Так что ж! На то и жизнь И узнаванья годы, И верь по-прежнему, Мой верный, вечный друг: Всё дождь, всё дождь, всё дождь… А сердце дрогнет вдруг От легкого толчка Любви или природы. На получение посылки
Уже с утра в остатках сновидений, И в первом щебетанье воробья, И в блещущей струистой светотени,— Во всем, что жизнь, — предчувствовал тебя. И в полудни — в сверканье, щебетанье — У ящичка из быстрых рук твоих, Как бы взаправдашнее шло свиданье, Шел разговор меж нас двоих. И так весь день: под чуждым небом Чукши, Во всем, что жизнь, ты, милая, была, И с длительной зарею непотухшей Ты в новый день с дарами перешла. Слово
Оно рождается в самой крови — Неотвратимое веленье — слово, — Прими его, убереги от злого, Убей соблазны, правду оживи! У дверей ада
«Оставь надежду всяк сюда входящий…» Но посмотри на спелой почки чудо, на ход ростка в коре таежной чащи, и скажешь ты: «Есть выход и отсюда». Руки и душа
Вот руки… тут вопрос пустячный: Держи, неси, руби, паши… Что делать с силами души, Когда ей не отводят пашни? «От самого Черного моря…»
И вот докатился до самого Черного моря.
Лермонтов От самого Черного моря, От самых мальчишеских лет До самого старого горя — В Сибири теряется след… И где здесь найдешь молодое!.. С утра и до поздней поры — Без песен, а в дружбе с бедою — Стучат и стучат топоры. И в самой тайге, поределой От тех топоров и от пил, Для самого грустного дела Я тоже осинку срубил. И самый притихший меж нами, И самый ненужный сейчас, Казалось, вздыхал временами О самом понятном для нас. И в жутком, бесплотном укоре, Казалось, был важный завет От самого теплого моря, От самых безоблачных лет. Капля
В могучих и грозных чащобах, Где времени мера не в счет, Для раннего, жалкого гроба Роскошное древо растет. Но сам я его не увижу И птиц не услышу на нем: Тайга предо мною — не ближе, Чем ветвь за тюремным окном. И пусть его! Зверь или птица, И жук, и змея, и пчела — Плодится, плодится, плодится У древа познания зла. А сам я — и знать перестану… И дерево дрогнет — и вдруг В паденье овеет поляну, И «бойся» прикрикнут вокруг. И срубят скворечню такую, Чтоб дерево сок сберегло б, И ляжет взамен поцелуя Смолистая капля на лоб. Гроза
Ходят громы вокруг тайги, Словно ищут дорог в поселок. Ты пробраться им помоги К месту жительства невеселых. И просекой уже сквозит… — Нет, Перуне, для нас прощенья!.. Пусть же громом нас поразит: Хоть предсмертное — восхищенье! Тебе дается день
Тебе дается день: Земля, моря и небо. Омой себя, одень и подкрепись от хлеба. Тебе дается день — еще один — и полный: в лесах, полях — цветень, в морях, озерах — волны. Тебе дается день, как рыбам, птицам, зверю: проснулись волк, олень, твой пес стучит за дверью. Открой ее, открой! — крылечко недалечко,— и озарись зарей, как лес, изба, крылечко. Минутам — не часам — у чуда быть на страже, успеешь — станешь сам умней, богаче, краше. Чем море чистоты нет мира баснословней, — умей же видеть ты, увидевши — запомни: и чистоту румян, их нежность, отдаленность, и огненность времян, не канувших во онность… А с моря — день… Светло… Его не дай те Боже употребить во зло ни в этот миг, ни позже… Тебе дается день: добро от дебрей леса, хлеба от деревень, от городов — железо… А что с зарей сошло, с небес — не дай те Боже употребить во зло ни в этот день, ни позже. На вздымке
Делянки, времянки, Травинки, цветинки, Да только под вечер В лице ни кровинки. И мертвый дивится, К тайге привыкая: «Живица, живица, Да что ж ты такая!» А может, не сгложет Чащоба-утроба: И так (без могилы) Ты с нею до гроба. Кары
Суждено — к столу миров Без даров явиться, — Не с ведром же Капкаров, Мутною живицей… Режем кары на стволах, Да сочит живица… А у Бога на столах Разве так сочится? И одна утеха мне: Вижу сны Макара. А проснешься — На сосне Кара, кара, кара… Давят дальние миры, Подвиги и слава, В этом смысле Капкары Выражены слабо. А и дальше на восток Тянется, живется, Кем-то серых крыш гурток Родиной зовется. В тесных тучах блеск и рев, А вокруг — на мили — Зной, жужжанье, — комаров Больше, чем просили. А у Бога… А у Бога… Лес да лес, Да в часы иные Бесноватые небес Дьяволы земные… Нет, в тайге я не один — Мошка в самой силе. Кара… кара… карантин Строже, чем просили. Не один я средь миров, Лишь со славой туго… Перебить всех комаров — Это ль не заслуга! Сонет
В несложной жизни Капкаров Достоинств больше, чем в Лондоне: Здесь видишь все как на ладони — И быт людей, и быт коров. И весел кто, и кто суров, И кто в каком сейчас уклоне, Что замышляется на лоне Среди коров и комаров, — Открыто все… Сады познанья… Исход харчей, любви стенанья — И меж людей, и меж зверей. Наука и литература, К истокам! В Капкары! Скорей! — В тайгу?.. С вершин?.. Губа — не дура. Про жужжанье
Жужжанье комара противно. А вникни — почему? Оно воинственно, активно. Вот у шмеля, жука, ну просто диво, Слегка с ленцой, Но до чего ж Миролюбиво! Про блоху
Одна блоха была плоха. — Безжалостно кусала? — Наоборот: кусала мало. Вот вся вам повесть: где у блохи у этой совесть? Про боровик
Ехал, ехал паровик, наскочил на боровик. Не привык боровик попадать под паровик. Не всякой плесени верь
Покрылась плесенью краюха хлеба. Я в сторону ее, она — из-под руки: — Да, видно, брат, что ты давненько в свете не был, от просвещения отстал-таки… И то твердит, и се: и разум, и наука… Пришлось остановить: — А ну-ка! Ты, плесень, помолчи, а разум мой один: не всякой плесени сродни пенициллин. Ночь
Луна скатилась за кусты. Прикрылась веткой — ожидает. О, как настойчиво рождает Ночь ощущенье красоты. Утро
О, золото! О, пенье петушка, столь тонкое, что паутина эта, опутывающая бабье лето, — и та — в движеньи кажется тяжка. Мощь
Гляди: созрело, налилось, отяжелело. И успокоилось. И сладко ждет косца… Преображениям твоим, природа, нет конца, Как разуму, красе и мощи нет предела. Снег
Всю ночь буран шумел, несло оледененьем. Но шумам и виденьям я верить не посмел. Лишь поутру шестое мне чувство дал снежок: не холодом ожег, а душу чистотою. Радость
На весь денек порадовал снежок, снежок, снежок, ложась в садах палатами, снежинками — у щек… И вход туда с парадного — в хоромы лесосек!.. Но почему ж порадовал снежок — не человек? Голос
О, тайна голоса… Вот! Вот! Опять поет он где-то в чаще, прекрасный, от души звучащий, не душу — кровь мою зовет. Что ж это? — Музыка? Любовь? Кто это? — Сборщица грибов? Любая песнь в любой глуши — Любовь и музыка души. В Иван-Купала
Ой, рано, рано Куры запели… Луна багряна, Думна тайга. Луна багряна… С прошлой недели Водит Ивана Баба-яга. Братец Ивашка, Сестра Аленка, Нам — каталажка, Детям — тайга. Нам каталажка, Чужа сторонка… Ухает тяжко Баба-яга. Что-то большое В пути упало… Как же с душою? — Душна тайга. Как быть с душою? В Иван-Купала Прячет меньшого Баба-яга. В Иван-Купала Братца Ивашку Луной купала Баба-яга. Луной купала, Эхала тяжко: — Эх, перепала Старой тайга. Слушает ухо, Душа дивится, Хитра старуха Баба-яга! Хитрит старуха, Нейдет живица — Сухо и глухо Дышит тайга. Дудка Ивана Дудела звонко — Да отобрана Бабой-ягой, Да отобрана… Плачет Аленка… Ой, деткам рано Знаться с тайгой. Бедный рыбак
Картина Пювис дe Шавана
