Помоги проекту - поделись книгой:
— Человека! — повторил Диоген.
— Забыл, что ли, на какой он улице живет? Так скажи, может, я тебе помогу…
— Да я же говорю, — Диоген начал терять терпение, — человека ищу!
— Ну да. Я понял, хотя все равно не возьму в толк, фонарь-то тебе на что?
Тут Диоген не выдержал, крепко обругал архонта и пошел прочь, сокрушаясь про себя, что у афинского должностного лица такие примитивные мозги. «Может, — подумал он, — хоть другим расскажет, а уж те поймут».
Не пройдя и ста шагов, он наткнулся на стоящую у порога жалкой лачуги уличную девку. Она была не из тех завидных дорогостоящих гетер, что пользуются всеобщим почетом и диктуют моду в одежде и философии. Приземистая, толстомясая, грузная не по годам, она походила на большинство афинских хозяек, чьи телеса подавляли в мужьях благое желание хранить супружескую верность.
— Куда это ты с фонарем, красавчик?
— Ищу человека, — машинально ответил Диоген.
— Надо же, вот и я ищу хоть кого-нибудь.
Девица жалостливо посмотрела на прохожего — в лохмотьях, с грязной бородой. И неуверенно предложила:
— Хочешь, пойдем со мной? Хотя… может, для тебя женщина — не тот человек… Мне-то мужчина нужен, но его поди найди. Кажется, их пруд пруди, а когда надо — ни одного, хоть тресни! Ну, как повезет, конечно… Может, с фонарем искать не так уж глупо. Помню, в Мегаре толстуха Пепсина тоже вешала перед своим домом фонарь…
Она трещала без умолку и, по рассеянности, все держала философа за руку. Диоген наконец дернулся, освободил руку и пошел дальше. Ему хотелось поскорее вырваться из паутины тесных закоулков, таких сумрачных, что свет фонаря лишь слегка рассеивал потемки.
Этот фонарь уже порядком осточертел кинику, он был бы рад погасить его или выкинуть куда подальше и на каждом шагу вздыхал:
— Первый раз решил положиться на умных людей и просчитался.
Чтобы попасть в более людный квартал, он свернул в зажатый между двумя рядами обшарпанных домов проход, где с трудом могли разойтись два пешехода. Все тут было завалено отбросами и нечистотами, так что Диогену приходилось ступать с осторожностью, держа фонарь у самой земли.
«Какая вонь, о боги, — думал он. — Я ищу человека и, похоже, уже напал на его след».
Наконец зловонная теснина осталась позади, Диоген вышел на широкую, обсаженную платанами дорогу, вдоль которой стояли скромные, но опрятные дома, портики, а между ними зеленели рощи. Тут царило мирное оживление, и в душе Диогена снова затеплилась надежда. Навстречу ему шли двое молодых мужчин. Оба красавцы, оба в изысканнейших нарядах. Под узкими туниками угадывалась затянутая в корсет из липовых дощечек талия, браслеты из золота и слоновой кости украшали обнаженные до плеча руки. Они томно ворковали, прильнув друг к другу, так что головы их, в венках из фиалок, соприкасались и крашеные белокурые локоны смешивались. Диоген двинулся прямо на них, демонстративно подняв фонарь, но они брезгливо отпрянули от него и дали пройти мимо.
— Ах, милый мой, что за мерзкий урод! Я весь дрожу — это грязное животное, кажется, меня задело!
Досада и стыд захлестнули Диогена, у него не хватило сил ответить колкостью, он сгорбился, опустил руки и поплелся дальше; горячий фонарь обжигал ему ногу, но он даже не чувствовал боли. Вдруг он увидел, что из ближайшей рощи, в полусотне метров от него, выходит Золигност, и в страхе перед новым конфузом готов был повернуть назад. Золигност Родосский был модным художником. Он объявился в Афинах всего с год назад, но уже получил столько государственных заказов, что не успевал справляться с ними, и знаменитейшие граждане сражались за честь позировать ему. Пока Диоген колебался, Золигност заметил его и издали замахал рукой:
— Любезный Диоген! Какая счастливая встреча!
Приободренный его радушием, Диоген картинным жестом снова поднял фонарь и с воодушевлением начал:
— О славнейший из живописцев!..
Но Золигност перебил его:
— Сами боги послали мне тебя! Представь себе, я ищу человека…
Диоген онемел — это уж было чересчур!
— Да, — продолжал художник, — я ищу человека, достойного позировать для моей грандиозной картины «Охота фавна». Но где найти подходящего фавна? Я обошел все улицы Афин в поисках модели, и вдруг явился ты, дражайший Диоген, с косматой бородой, кривой усмешкой и взглядом хищника, высматривающего добычу.
— Иди ты куда подальше со своим фавном! — разозлился Диоген. — Чтоб тебя фурии на куски разорвали! Чтоб ты сдох со стыда за свою гнусную мазню!
Отведя душу, но все так же досадуя, что затея его никак не удается, он широким шагом двинулся дальше и тут же увидел: к нему приближается целая толпа. На миг ему захотелось спрятаться за деревьями, ибо он узнал идущих в окружении почтительно внимающих им учеников Линиодора и Карафона, философов-платоников, над которыми не раз безжалостно издевался. Однако трусливо погасить огонь перед этим дурачьем было слишком унизительно. Поэтому, ругаясь про себя последними словами и все же не опуская горящего фонаря, он зашагал навстречу питомцам Академии.
«Ладно бы еще это были скептики…» — мелькнуло у него в голове.
Поравнявшись с Диогеном, молодежь приостановилась и с любопытством воззрилась на него. Он же пробрался прямо к двум философам, провел фонарем у них перед носом и мрачно сказал:
— Я ищу человека!
На его счастье, наставники-платоники ожесточенно соперничали друг с другом. Не успел Карафон скроить презрительную гримасу, как Линиодор расплылся в улыбке и, оглядев учеников, приветливо положил руку на плечо кинику:
— О достославный Диоген, как странно, что твоя суровая философия, предмет которой — низменная земная жизнь, неожиданно оказалась созвучной воззрениям нашего несравненного учителя! И где же точка, в которой они сходятся? Знайте же, вы все, кто слушает меня: эта точка — вершина платоновской мысли.
Меж тем слушателей вокруг Линиодора стало больше: на его громкие речи сбежались прохожие и жители близлежащих домов. Диоген, очутившийся в центре толпы, воспрянул духом — он наконец добился, чего хотел, и на радостях готов был обнять оратора. Линиодор же вещал под завистливым взглядом Карафона:
— Я говорю, что киник Диоген вознес свою философию до небесных высот учения Платона. Он ищет человека — ищет, заметим это, — с фонарем! А скажи, Диоген, какой смысл ты видишь в своем фонаре?
Линиодор замолк и улыбнулся Диогену, приглашая его дать объяснение. Киник пришел в замешательство, но надо было что-то отвечать — слушатели ждали.
— Я ищу с фонарем человека, — выговорил он. — Вот и все…
Толпе такой ответ не понравился, послышался ропот. Но Линиодор поднял руку, призывая к тишине, и снова взял слово:
— Знайте же, что зажженный фонарь, с которым он ищет человека, — это символ…
— Вот-вот, — согласился Диоген.
— Он означает не что иное, как Верховный Разум, сущностное проявление свободной мысли, последнюю ступень на лестнице, ведущей к трону, где сияет Дух Добра, божественный свет, без которого тщетны попытки познать совершенство человека и…
— Да вовсе нет, — возмущенно перебил его Диоген, — ничего такого мой фонарь не означает! Что ты головы людям морочишь!
— Ах так? — сказал уязвленный Линиодор. — А что же он, скажи на милость, означает?
— Ну, фонарь — он фонарь и есть… Никакой он не дух, а обычный светильник.
Такая отповедь сильно развеселила толпу, которой Линиодор уже малость надоел. Что там несет этот осел-платоник про божественный свет и тому подобное? Какой нормальный человек поверит, чтобы Верховный Разум, будто привидение, завелся в фонаре! На этом все сошлись и дружно восхищались Диогеном, за то что он выразился так ясно и с таким здравым пониманием вещей: нет ничего божественного в фонаре. Его наградили бурной овацией, а Линиодору не давали возразить — стоило ему открыть рот, как толпа принималась горланить:
— Фонарь — это светильник!
— Светильник, а не дух!
Диоген с оцененной по достоинству скромностью уклонился от почестей. Уходя, он потряс фонарем и крикнул, обернувшись через плечо:
— А я все ищу человека!
Толпа взревела от восторга. И Диоген еще долго упивался многоголосой хвалой:
— Он ищет человека! Ай да Диоген! Он ищет человека…
Улица Святого Сульпиция
Месье Норма торговал божественными картинками. Витрина его лавочки занимала четыре метра на улице Святого Сульпиция, а окна фотостудий выходили во двор.
Как-то раз, утром, подведя итог продаж, он взял рожок акустической связи со студиями и сказал в него:
— Попросите месье Обинара срочно спуститься в лавку.
В ожидании старшего фотографа он стал выписывать на бумажку столбики цифр, когда же тот пришел, сказал:
— Месье Обинар, я позвал вас, чтобы сообщить последние сведения о продажах. Должен сказать, показатели по Иисусам и Иоаннам Крестителям крайне низкие. Я бы даже сказал, весьма плачевные. За последние шесть месяцев продано сорок семь тысяч взрослых Спасителей против шестидесяти восьми тысяч, реализованных за тот же период прошлого года, а количество проданных Крестителей упало до восьми с половиной тысяч. Причем, заметьте, такое резкое падение спроса последовало сразу после того, как мы, по вашему настоянию, обновили фотооборудование, что потребовало серьезных затрат.
Обинар устало отмахнулся — видимо, его, в отличие от хозяина, занимали более возвышенные предметы.
— Кризис, — прошептал он бесцветным голосом, — это все из-за кризиса.
Норма вскочил с кресла и, побагровев, стал угрожающе наступать на Обинара:
— Нет, дорогой мой. Это гнусная ложь. В торговле такой продукцией кризисов не бывает. Какой у нас может быть кризис, когда люди ставят свечки, чтобы их дела пошли на лад, и стараются угодить Господу, заручившись его присутствием в своем доме!
Обинар извинился, и Норма, снова усевшись в кресло, продолжал:
— Вы и сами согласитесь, что неправы, когда узнаете, что продажа картинок на другие сюжеты ничуть не сократилась. Вот полюбуйтесь на цифры. Пресвятых Дев в три цвета — пятнадцать тысяч экземпляров. Младенец Иисус — тоже на стабильном уровне. Или взять святого Иосифа, Бегство в Египет, Терезу Малую… я ничего не выдумываю, цифры говорят сами за себя. То же самое со святыми Петром и Павлом. Выбирайте кого угодно, наугад, включая пусть даже не самых популярных святых. Вот, например, святой Антоний — пожалуйста, в прошлом году купили две тысячи семьсот пятнадцать, в этом — две тысячи восемьсот девять штук. Видите?
Обинар, перебирая картотеку, промямлил:
— Говорят, Христос становится непопулярным.
— Вздор! Я тут недавно повстречал Гомбета с улицы Бонапарта, так он сказал, что Христа берут, как никогда.
Обинар поднял голову и прошелся туда-сюда перед конторкой хозяина.
— Конечно, — вздохнул он. — Гомбет торгует только луврскими. репродукциями и с живой натурой не работает. Знаю, знаю, вы мне сейчас скажете: у нас новейшая аппаратура, хорошие цены, и нет никаких причин, по которым наши Христы продавались бы хуже, чем Девы Марии или Терезы Малые, поскольку мы делаем их с равным тщанием. Все я знаю…
Месье Норма обеспокоенно взглянул на фотографа:
— Неудачная композиция?
— Я в своем ремесле не новичок, — возразил Обинар. — Вы сами видели, какое я сотворил «Мученичество святого Симфориана»: ничего подобного и близко нет ни в одной другой студии.
— Так в чем же дело-то?
— Вы спрашиваете, в чем дело?! — Терпение Обинара лопнуло, он сорвался на крик. — Дело в том, что в Париже больше не найти ни одного Иисуса Христа! Днем с огнем не сыщешь! Кто сегодня носит бороду? Депутаты, министерские служащие да еще дюжина мазил-художников с бандитскими рожами. Ну хорошо, можно просто поискать какого-нибудь приятного на вид парня без гроша в кармане. Положим, мы его нашли и он согласился позировать. Теперь извольте простаивать еще две недели — ждать, пока он отпустит бороду, когда же наконец что-то у него отрастает, он становится похож на пройдоху-капуцина или на аптекаря в трауре. И так каждый раз! Только в прошлом месяце я перепробовал шестерых, а толку чуть. С апостолами и святыми такой мороки нет. Кто будет вглядываться в апостола? Старик — он всегда старик, подойдет любой, смазливых потаскух, которые вам запросто изобразят невинных дев, тоже пруд пруди.
Норма поморщился — он не любил, когда его работники выражались так вульгарно.
Обинар почувствовал, что хватил через край, и заговорил более сдержанно:
— Христос должен быть молодым, красивым и с бородкой. Думаете, таких очень много? Не особенно. Но главное, без чего никак не обойтись и что встречается крайне редко, это просветленность в лице и кротость в глазах. Причем убогие голодранцы не годятся — сами знаете, Христос-бедняк людям тоже не нравится. Как видите, все довольно сложно. Я столько времени ухлопал на поиски нужного типажа и уж совсем отчаялся. Ну нет таких в Париже! Взгляните на мою последнюю работу — «Гефсиманский сад». Все красиво, все как положено, не придерешься, но глаза у натурщика бычьи, страдания в них ни на грош, скорее просто хлебнул парень лишнего. Да еще и бородку ему пришлось приклеить — своя не растет, больно молод. В результате мой Христос похож на загримированного актера из «Комеди Франсез», и никакая ретушь не поможет! Когда натура не та…
— Это верно.
— И все, что я сказал про Христа, не считая бородки, относится к Иоанну Крестителю тоже.
Норма в задумчивости вышел из кабинета и, заложив руки за спину, принялся нервно расхаживать по лавке. Обинар же блуждающим невеселым взглядом озирал витрину и мечтал об идеальном лице, черты которого виделись ему днем и ночью. Вдруг его словно обожгло: между портретом Папы и карточкой Терезы Малой с уличной стороны на стекло дышал Христос. На нем были жесткий накладной воротничок и фетровая шляпа, но это не обмануло Обинара. Он выскочил из лавки, шагнул вперед и оказался лицом к лицу с дрожащим от холода, бедно, но прилично одетым молодым человеком. У него были кроткое лицо, полные тихой грусти глаза и изящная бородка. Обинар, застыв перед открытой дверью, глядел на него в упор. Под этим настойчивым взглядом молодой человек потупился, пугливо отпрянул и пошел было прочь. Обинар кинулся на незнакомца, как хищник на добычу, дернул за руку и крутанул к себе, но он посмотрел на фотографа с таким страхом и мукой, что у того душа перевернулась.
— Простите, — сказал он незнакомцу, — я, кажется, сделал вам больно.
— Что вы! — мягко ответил молодой человек и прибавил печально и смущенно: — Мне и не такое терпеть доводилось.
— Это правда, — прошептал Обинар, все еще не оправившись от потрясения.
Они молча смотрели друг на друга. Незнакомец, похоже, не ждал никакого объяснения, словно безропотно покоряясь ходу событий, начавшихся на заре веков. Жалость и странное чувство вины теснили грудь Обинара.
— Нынче холодное утро. Вы, наверно, замерзли. Зайдите на минутку.
— Спасибо, с удовольствием.
Норма встретил незнакомца подозрительным взглядом и спросил из глубины лавки:
— Это еще кто такой?
Обинар услышал вопрос, но не ответил — острая неприязнь к хозяину вдруг нахлынула на него. В свою очередь, Норма раздражало то, как заботливо фотограф суетится вокруг бродяги:
— Вы, должно быть, устали… да-да, я же вижу, вы очень устали. Присядьте вот сюда.
Он бережно повел гостя в хозяйский кабинет и усадил в кресло. Норма передернуло, он тоже вошел в кабинет и резко повторил:
— Да кто это такой?
— Тише! Вы что, не видите: это же Иисус Христос! — возмущенно бросил через плечо Обинар.
Норма оторопел. Но, присмотревшись к расположившемуся в его кресле человеку, согласился:
— И правда… Физиономия в самый раз. Но это еще не повод…
Обинар, блаженно улыбаясь, застыл перед креслом.
— Ну так что, годится вам этот красавец? — грубо одернул его Норма.
Обинар и думать забыл о деловых интересах. Слова хозяина вернули его на землю. И хотя это далось ему с трудом, он попытался оценить молодого человека с более прагматической точки зрения. «Лицо уж очень истощенное, но это даже к лучшему, — подумал он. — Превосходно получится „Ecce homo“. Сначала мы его распнем, потом задействуем в „Гефсиманском саду“, а когда отъестся, наделаем Добрых Пастырей и „Приведите ко мне детей“». Мастер мгновенно прикинул, сколько удачных евангельских сцен можно будет снять, используя этого как с неба свалившегося Христа. Незнакомцу явно было не по себе, оттого что эти двое испытующе уставились на него. Обинар же, встречая его тревожный взор, терялся и не мог задать ни одного вопроса.
— Чем вы занимались раньше? — спросил за него Норма. — И прежде всего, как вас зовут?
— Машелье, — смиренно ответил незнакомец, надеясь замять первый вопрос.
Поделиться книгой: