Помоги проекту - поделись книгой:
Афанасий ещё не притронулся к своей порции. — «Не. Не поможешь ты мне, Фёдор». — «А всё жа?» — Настаивает Фёдор…
Не заметил Афанасий, что его рассказ давно уж слушает мужик с орденскими планками, отставив в сторону блокнот…
«Молодой человек, завтра встретимся в 10–00 на углу Бульвара и Пироговской. Я вас устрою на работу. Хотите работать на приборостроительном заводе?» — «Хочу. Простите, а кто вы? Волшебник, что ли?» — «Нет. Я — журналист. Корреспондент республиканского телеграфного агентства. Мне часто приходится писать об этом заводе. Потому я хорошо знаком с его директором. Вот к нему мы с вами и пойдём. Мимо кадровиков. Я понял, что вы уже на этом заводе были». — «Был… А что же вы не спрашиваете у меня документы?» — «Зачем. Я знаю, что вы говорите правду. Этого достаточно. Вижу вы с сомнением смотрите на меня. Особо ваш приятель. Мол, как это, корреспондент, а пьёт пиво в этой забегаловке. Объясняю. Во-первых, мы с Аркадием Борисычем старые друзья. По фронту. Во-вторых, мне удобно здесь писать. Дома у меня негде. Комната в коммуналке 14 метров, а в ней пятеро со мной. Грудной ребёнок. Не сосредоточиться. Так что, вот, приходится работать в таких условиях».
…Новые корпуса приборостроительного завода на самой окраине города. В широкие окна светлых цехов задувает ветер с пригородных полей и садов. У самых окон шелестят листвой пирамидальные тополя. Целый час добирается Афанасий до работы. Сначала идёт пешком до Большого базара, там садится в трамвай и едет с полчаса, потом опять пешком. Первый басовитый гудок встречает его у проходной. Нравится Афанасию на заводе. Спасибо Андрею Филипповичу. Зашел к директору — и в пять минут дело было решено. Теперь Афанасий слесарь — сборщик точных электроизмерительных приборов. И ребята на участке хорошие. Почти все бывшие фронтовики. Завод ходит в передовых. Потому о нём столько пишут. Посещают иностранные делегации. Директор — баба хитрая. Помимо станков и оборудования вывезла из Германии с электротехнических заводов АЭГ Сименс колоссальные запасы сырья и полуфабрикатов, целые узлы для приборов и техническую документацию. Так что своим конструкторам осталось только скопировать чертежи и поставить заводские штампы. Пока разворачивается подающее производство, сборочные цеха на полную мощность гонят, перевыполняя план, сверхточные приборы из немецких узлов и деталей довоенного образца, которыми можно укомплектовать не только все лаборатории в Союзе, но ещё и останется впрок лет на десять вперёд.
…«Тик, тик, тик», — клюют иголки в мозг. — «Наверное, лопаются сосуды. Инсульт называется это…» — соображает Афанасий…
…Работа у Афанасия чистая, тонкая. Сам в белом халате, как доктор в госпитале. Инструмент, как у часовщика. Каждый день перед началом работы обходит всех сборщиков комплектовщица Катя — раздаёт узлы и детали под сборку, разливает спирт по баночкам. Спирт нужен для промывки деталей. Его расходуют экономно. В обед можно тяпнуть грамм 25. Для бодрости, как говорит бывший танкист Коля. Петя не пьёт. Собирает излишки за всю неделю. В субботу вечером святой день — рыбалка. На рыбалке нужно погреться. Петя никак не согреется с осени 44-го. При атаке немецкого конвоя у берегов Норвегии его торпедный катер накрыл снаряд. Чудом оставшегося в живых раненого Петю вытащили из ледяной воды через 20 минут…
Коля стал танкистом уже после войны, как и Афанасий радиомастером. В 41-м не доехал его эшелон до фронта. Перед самой разгрузкой попал под бомбёжку на како-то станции под Смоленском. От эшелона ровным счётом ничего не осталось. Коля, как был в исподнем, так и выскочил из горящей теплушки, прихватив с собой трёхлинейку. Пошел наугад. Хотел пристать к какой-нибудь части. Вошел в большое село, а там были уже немцы… Его не били и не пытали, а почему-то обмерили рост, объём груди, пропорции головы.
«У тебя в роду кто-то немец», — сказал эсэсовец, оглядывая Колю. — «Нет у меня родственников немцев», — ответил Коля. — «Глупый. Такие физические данные, как у тебя, могут быть только у настоящих арийцев», — настаивает немец и постукивает длинным указательным пальцем по бумажке, на которой записаны результаты обмеров. — «Нет у меня в роду никаких немцев!» — настаивает Коля… Так он попал в Бухенвальд. Потом в Заксенхаузен. И для коллекции — Равенсбрюк. С последнего этапа при эвакуации лагеря в апреле 45-го в страхе перед возмездием охрана разбежалась… Три месяца болтался Коля с такими же, как он освободившимися кацетниками по Германии, пока не добрался до сборного пункта… Там его и определили в танковые войска. От службы его вскоре уволили, так как открылся у него туберкулёз и язва желудка…
…«Што ж ты, Смротин, хорошо работаешь, нормы перевыполняешь, а не вступаешь в передовые ряды строителей коммунизма?» — спрашивает Афанасия комсомольский секретарь.
«Сам же говоришь, што хорошо работаю, — значит в первых рядах», — отвечает Афанасий. — «То-то и оно! В первых рядах, а не комсомолец. Давай, подавай заявление. Дам тебе рекомендацию».
Посмотрел на секретаря Афанасий и ляпнул, — «Сопляк ты ещё. Пороху не нюхал, а собираешься мне рекомендации давать! Куда мне в комсомол? В моём возрасте выходят из него. Переросток я. Да и сам посуди, што будет, ежели все будут впереди и выстроятся в один ряд? Возможно ли такое? Кто кого вести будет?» — «Знаешь, Сиротин, за такие слова можно и загреметь кой-куда!» — Обиделся комсомольский секретарь.
Кто знает, может и «подал» он «сигнал» кой-куда, да наступили пасмурные мартовские дни траура по родному отцу и учителю, почившему после долгой и продолжительной болезни…
…Жаркое лето выдалось в 53-м. Цеха-то на заводе новые, послевоенной постройки. Не приспособлены к таким перепадам температуры. Мыслимое ли дело при такой жаре отлаживать точные приборы? Вся их точность полетит к чертям собачьим.
«Нельзя днём отлаживать», — говорят технологи.
«Что же это? Об чём думали, как будували эти цеха? — ворчат ребята, — Говорят, за границей в таких цехах на заводах специально держат нужную температуру». — «Откуда знаешь?» — «Ведущий говорил. Вот лафа! Всегда 20 градусов и влажность 70 %!» — «Дурыло! То ж не об рабочих забота! Об сверхприбыли!» — поясняет комсомольский секретарь. — «Будя болтать! Пока што с завтрева работаем с шести утра до двух часов дня. Ясно? Перерыв после двух. Затем желающие на пляж. План выполнять всё одно надо. Вопросы есть?» — Это уже мастер. — «А добираться как же? Час ведь идти мне. А транспорт не ходит». — «Как. Как — пеши. Считай, што на фронте. Вроде как немецкие танки прорвались к Москве. Понял?»
…«В ЦК КПСС и Совете Министров…» — зычный голос за стеной слышен по радио, — «…борьба с пьянством и алкоголизмом…» — долетают до Афанасия обрывки фраз. Металл и торжественность в голосе диктора напоминают военные сообщения, читанные прославленным диктором Юрием Левитаном — «…войска 2-го Белорусского фронта штурмом овладели городом-крепостью Кенигсберг…»
«…Э-э-эх, что теперь бороться… Конец уж мне пришел…» — думает Афанасий…
…Белый песок пляжа. Ласковое журчание реки. Солнце раскалённым шаром висит над головой. На часах четвёртый час. Самая жара. Воздух клубится над раскалённым песком, как над сковородкой. Хорошо-то как окунуться в прохладную воду, ласково шевелящую своим потоком слипшиеся от пота волосы…
…Галка раскладывает на полотенце снедь, какую прихватили с собой на обед. Тут и огурцы, и редис, лук зелёный и зелёный же чеснок веником, кольца полтавской колбасы, варёные яйца, холодные котлеты, четыре бутылки пива, только что вынутые из мокрого песка у самой кромки воды, трёхлитровая банка компота. Есть и баклажечка со спиртом.
Дружно работают челюсти. Разбавленный пивом и компотом спирт кружит молодые головы… Завтра воскресение, послезавтра на вторую смену… Можно пляжиться до самого захода солнца…
…Афанасий провожает домой Галку, поскольку он единственный холостяк и вполне располагает своим временем…
…Июльские сумерки медленно ползут с востока… Вот и домик на окраине города, где Галка живёт с матерью и бабкой. Домик спрятался в густой зелени вишен, и кажется, что это не окраина большого города, а тихое село где-нибудь в распадке меж крутых холмов правобережья Украины…
…Подзадоренный хмелем, укрытый бархатным одеялом летней ночи, Афанасий ласкает Галкино тело, податливое и пышное…
…Первые лучи воскресного солнца будят Афанасия. Незнакомая комната, старая железная кровать, мягкая перина… Рядом на подушке Галкина голова в папильотках…
«Господи, что же это? — думает Афанасий. — Как попал я сюда? Зачем эта чужая женщина здесь рядом?». Острый запах пота и кислятины сжимают ему сердце клещами безнадюги. «Неужели я её врезал? Боже, Боже… Ничего не помню…»
…За завтраком Афанасий впервые так напился, что едва на другой день был в состоянии выйти во вторую смену…
Через пол года без сожаления они разошлись…
— выводит тенор за стеной. Нравится Афанасию эта песня. А кто поёт — не знает. Хорошо поёт, душевно. Нет у него друзей — боевых спутников. Те, с кем полз к последней амбразуре, плюющейся свинцом, либо погибли, либо уехали вскоре по домам, не успев похлебать из одного котелка с Афоней. Война кончилась. Но всё равно, очень любит он эту песню…
…«Опять, Сиротин, выступаешь не по делу. Хоть бы посоветовался со старшими товарищами, с мастером, со мной! Шутка ли, первый в мире конвейер точных приборов! К Сталинской премии представили его создателей, а ты на собрании — «Никому не нужен! — говоришь, — Не обеспечен деталями, стоять будет». — Не в том дело, что стоять будет! Может быть, действительно, иногда будут простои. Но первый ведь! Не сразу Москва строилась! А то, что морёным дубом отделан, так сам знаешь, иностранные делегации посещают наш цех. Будет что показать. Ты ведь дома приборку делаешь, прежде чем гостей звать? Так и тянет тебя на выступления! Тот раз вылез со своим почином ни к селу ни к городу. Когда и какой почин нужен, скажут «там», — и начальник цеха тычет своим коротким перстом в небо, — Почин — это политический акт, зовущий на трудовой подвиг! Следовательно, кому и когда его выдвигать, — решают «там». А то нашелся, видите ли, какой-то Сиротин! Ведь кто выдвигает почин — это тоже большая партийная политика… Горе мне с тобой, Сиротин. Неорганизованный ты какой-то, Сиротин. Сам по себе. Одно слово — твоя фамилия тебе соответствует». — «Ваша тоже, Нина Андреевна», — нехотя выдавливает из себя Афанасий, глядя в глаза этой маленькой круглой женщине, чем-то похожей лицом на императрицу Екатерину II-ю с портрета художника Левицкого. — «Ты что, хочешь сказать, что я кухарка, если у меня фамилия Кухарь? Не ожидала от тебя, Сиротин, такой грубости», — обиделась начальник цеха. — «А что вы обижаетесь? Сами, небось, на политинформации вчера говорили, что Ленин считал кухарку вполне достойным государственным управителем…»
…Опять Афанасий напился в усмерть, благо получку в этот день выдали… Как попал в только что учреждённый вытрезвитель — не помнил…
…«Вот, товарищи, до чего доводит пьянка, — выступает на собрании Нина Андреевна, — Нет сил терпеть дальше это безобразие! Поддерживаю предложение комсорга товарища Хлебопёкова о переводе слесаря-сборщика Сиротина за систематическое пьянство и нарушение общественного порядка на месяц в грузчики!»…
…«Эк, тебя развезло с бутылки! С виду вроде нормальный мужик, а ты…» — это уже Надежда, кладовщица склада готовой продукции, где Афанасий отбывает наказание. Надежда лет на пять старше Афанасия.
«Э-э-эх, — вздыхает Афанасий, — То ж у меня, видать, наследственное. Батя сколько помню пил, вот и у меня организм предрасположен», — заплетающимся языком выдавливает из себя он. — «Ну да, вон мой родитель как пил, можно сказать, сгорел от водки, а я — ничего. Могу наровне с грузчиками запросто бутылку употребить. Потому и поставили на склад». — «Ты, Надежда, баба здоровая. Не по моим силам…», — лепечет Афанасий и тянется за стаканом. — «Дурачок! Хороший ты хлопец. Видать добрый, да беспризорный… Найди себе хорошую бабу. Вон сколько их безмужних, бери — не хочу. А мои-то женишки пали смертью храбрых за Родину, за Сталина… Што ж мне, конец света?.. Вот и перебираю вас, как гнилую картошку… Уж не суди…» — пьянея говорит Надежда…
— дурным голосом за стеной орёт сосед. Сосед, то есть Прокофьич, как его все зовут, немножко «тронулся» на почве разоблачения культа личности Сталина и увольнения в запас Никитой Хрущовым шестисот тысяч воинов. Был он замполитом в артдивизионе, а уволившись в запас, остался без профессии, разменяв пятый десяток. Помешательство его никому не мешало. Получал он небольшую пенсию, так как нужного срока в армии не выслужил. Пенсию почти полностью регулярно отбирала дочка, якобы в уплату за заботу о нём. На оставшиеся гроши он покупал в соседнем киоске «Союзпечати» газеты «Правда» и «Красная звезда». Внимательно штудировал их от доски до доски, и каждое утро минут на двадцать проводил на кухне коммуналки политинформацию соседкам, спешащим кое-что приготовить перед уходом на работу. А когда кухня пустела, продолжал излагать изгибы политической линии партии внутри и вне страны кастрюлям и вёдрам. Старшие школьники и даже студенты всего дома обращались к нему, как к энциклопедическому справочнику перед сдачей зачётов или экзаменов по общественным наукам. У него можно было узнать имена руководителей братских компартий дружественных, не совсем дружественных и совсем недружественных стран, осведомиться об отчетных цифрах урожая хлопка-сырца за прошлую пятилетку, дебете добычи нефти, запланированном на конец текущей пятилетки. Чувствовал себя он нужным человеком, что придавало ему уверенности в себе и, как ни странно, здоровья. Словом, все его считали добрым, никому не делающего зла дурачком.
…Снова болевой обруч стягивает череп Афанасию. Бьётся в рваном ритме кровь в сосудах, рвёт их стенки, крушит тканевые клетки… Поднялась температура… Жарко… Хочется пить… Пот влажнит давно немытое бельё…
…Уф-ф… Жарко… жарко…. Белый августовский полдень… Старая соборная площадь до самых Присутственных мест полна народу. Представителей предприятий и организаций собрали на торжественный митинг по поводу вручения городу Ордена Ленина. Должен быть «сам». Трибуна, обтянутая кумачом, с гипсовым гербом, раззолоченным бронзовой краской, торчит рифом среди людского моря перед выходом из соборной колокольни. Вокруг трибуны протянут канат, у которого прохаживаются дюжие парни с военной выправкой. Густой воздух обволакивает всё вокруг. Камни зданий и асфальт мостовой пышут жаром. Пыльные листья деревьев в сквере безжизненно застыли в дремотной истоме. Площадь полнится терпким духом множества людских тел, изнывающих от избыточного тепла. Жарко. Пить хочется. Топчется на месте народ. Уже рассказаны все анекдоты, обсуждены результаты последних футбольных матчей, а митинг всё не открывают. Два часа уже топчется толпа. Никого не выпускают с площади. За каждого присутствующего несут ответственность старшие делегаций. Афанасия тоже отрядили с делегацией завода. Благо, сейчас начало месяца, работы нет. Человек он вполне надёжный, когда не пьян. Всё же — бывший солдат-фронтовик. Выступать, правда, любит, да там ему слова никто не даст. В крайнем случае, товарищи присмотрят. Дано указание. К тому же, живёт он в центре, близко будет домой возвращаться с митинга. Текут струйки пота по спине у Афанасия, язык шершавый, едва ворочается во рту. Забился Афанасий под старый клён у бокового скверика. Ему ещё ничего, а каково тем, кто посреди площади? — «Вот и будь тут лучшим из лучших, — думает Афанасий, — Сунут вот так в пекло, поближе к трибуне… Можно и коньки отбросить от такого старания…».
Афанасий расстёгивает рубаху, вытирает шею и грудь. — «Эх, попить бы… Пивка бы холодненького», — мечтает Афанасий…
«Засранцы… Зачем народ собирать заранее?.. Мучился чтоб?.. Сказали б в три, пришли бы в три. А то — давай к 12-ти». Упаси Бог — опоздают! Накажут!» — рассуждают рядовые партийцы. — «Из-за таких вот у нас всё наперекосяк». — «Полно трепаться! Небось, на собрании не выступишь. Язык в задницу заткнешь! Бьёшь в ладоши «Браво» и орёшь «Ура». Теперь терпи и не выступай».
«Хорошо ему. Летом не жарко, зимой не холодно», — думает Афанасий, глядя на бронзового гетмана, взобравшегося на своём татарском коне на каменную глыбу посреди площади. На шляхетской шапке у гетмана сидит большая ворона в сером жилете. А может ворон. Поди, различь их. Старая, видать. Очень крупная. «Может встречалась с живым гетманом», — думает Афанасий. Ворона чистит пёрышки, как артист перед выходом на сцену. Афанасий замечет, что не он один обратил внимание на птицу. И черная птица чувствует, что в центре внимания сотен человечьих глаз. Она закончила свой туалет, важно шагая по вытянутой руке гетмана, прошлась к концу гетманской булавы и уселась на кулаке, сжимающем булаву.
Сначала Афанасий видит, как тело птицы вытянулось вперёд, почти горизонтально земле, мощный черный клюв раскрылся, и ворона как бы напряглась. Только потом, когда тело вернулось в прежнее положение, Афанасий услышал хриплый вороний крик.
«Ну вот, открыла митинг», — сострил кто-то.
По толпе пробежал шепот и смешок. Всё же отвлеклись немного в своём ожидании.
А ворона тем временем, польщённая общим вниманием, не на шутку «взяла слово» и стала хрипеть на всю площадь, перескакивая с гетманской руки на булаву и обратно.
Вокруг памятника засуетились какие-то личности в штатском, пытаясь прогнать непрошенного оратора. Удалось это не сразу. Только после того, как один из блюстителей внутреннего порядка стал лобызать копыта коня, умная птица поняла, что этот целеустремлённый юноша всерьёз намерен лишить её слова. В последний раз крикнув, она сделала боевой разворот над изнемогающей от жары толпой и улетела куда-то за соборную колокольню.
«Едут! Едут!», — зашелестела в нетерпении толпа.
Действительно, минут через двадцать зашевелились молодцы в штатском у трибуны да и по всей площади, занимая свои посты согласно расписанию. На трибуне появились во главе с «самим» отцы города и всей республики. «Сам», странно покачиваясь, проследовал к микрофону в центре трибуны и уцепился руками за её край.
«Митинг по случаю… считаю открытым!» — хорошо поставленным голосом провещал городской секретарь. А может и не секретарь. Бог их знает. Не знает их Афанасий в лицо. Издали и на фото в газетах все одинаковые — тусклые, оплывшие салом лица, как задницы, да одинаковые серые шляпы.
«Слово предоставляется Генеральному Секретарю… Председателю… товарищу Никите Сергеевичу Хрущову!»
Измученные долгим ожиданием в раскалённой каменной чаше площади, массы не выявили должного энтузиазма и аплодисменты не были столь бурными, какие хотели бы услышать устроители собрания да и сам вождь. Это можно было расценить, как явную недооценку заботы партии, Правительства и лично товарища Никиты Сергеевича Хрущова о благе славного древнего города.
Тем не менее, вождь надел очки и стал старательно читать свою речь. Голова его покачивалась из стороны в сторону, язык устало заплетался и, как бы дразня толпу, изнывающую от жажды, докладчик поминутно прикладывался к стакану. Мощные усилители разносили по площади звуки булькающей воды и жадных его глотков.
Наконец, докладчику показалось, что речь, написанная ему референтами, слишком пресна, и решил добавить несколько слов от себя. Он отложил в сторону бумагу и стал излагать простым, доступным самым широким массам языком, свои взгляды на проблемы строительства «коммунизьма», современного «империализьма», обещая последний «закопать» и показать ему кузькину мать. Поскольку слово «мать» вождь стал употреблять слишком часто и не только имея в виду почтенную женщину, родившую загадочного Кузьму, отцы города позаботились о том, чтобы не всё, произнесенное докладчиком, попало в мощные усилительные тракты всесоюзного радио и телевидения.
Никто не заметил, как крыши прилежащих зданий покрылись массой черных птиц. Несомненно, давешний пернатый оратор пригласил на митинг своих товарищей со всей округи. Вряд ли эти интеллигентные птицы хотели познакомиться с новыми концепциями строительства «коммунизьма». Вероятно, по старой памяти — нынче наука называет это явление условным рефлексом — они посчитали, что большое скопление двуногих непременно закончится потасовкой, а значит обилием трупов.
Тем временем, вождь, размахивая руками, что-то кричал перед онемевшим микрофоном. Отцы города бережно ловили его руки, осторожно подталкивая к краю трибуны, чтобы там, вконец охмелевшего вождя, уложить на мягкие сидения громадного, как парадный катафалк, лимузина и отвезти на отдых в загородную резиденцию.
«Митинг, посвященный… объявляю закрытым!» — рявкнули напоследок громкоговорители. Как по команде, тучи черных птиц с криком поднялись над площадью и закружились водоворотом, помечая представителей трудящихся и их вождей желтозелёными плевками своих клоак.
Афанасий, не дожидаясь конца, кинулся в сторону старой каланчи, стоящей в проезде к древнему городу, где за углом — он помнил, в подвальчике, можно было глотнуть живительной влаги.
Кажись, в этот день за кружкой пива и познакомился он с Анатолием Викторовичем. Точно он не помнил, поскольку встречи эти со временем стали регулярными, и усталый мозг стёр из памяти достоверность времени первого знакомства.
В маленьком подвальчике большого углового дома постройки 10-х годов нашего века прохладно и тихо. В него можно папасть через угловую дверь, спустившись на десяток ступеней вниз. Старые вытертые гранитные ступени, как вся громада дома, построенного в стиле модерн, как бы приглашают изнемогающего от жары прохожего, спуститься вниз под низкие своды передохнуть, освежиться стаканом холодной фруктовой воды, отведать мороженого или выпить бутылочку охлажденного пива. Посетителей здесь не бывает много. Небогатый ассортимент прохладительных напитков не всегда предлагает своим клиентам даже обычное пиво. Поэтому посещают этот подвальчик жители близлежащих кварталов, редкие случайные прохожие и те, кто знает этот уютный уголок. Всё же при случае здесь можно в спокойной обстановке скоротать время с приятелем за беседой.
Афанасий ещё на площади мысленно неоднократно проделывал к этому подвальчику путь. Он мигом скатился вниз по ступеням, взял две бутылки «Жигулёвского» и выбрал свободное место за столиком, у которого сидел мужик лет сорокапяти в хорошем сером костюме при галстуке. Перед ним стояли две пустых и одна недопитая бутылка пива.
«Я вам не помешаю?» — осведомился Афанасий.
Мужик внимательно его осмотрел несовсем трезвым взглядом и, убедившись, что Афанасий не станет выяснять у него меру уважения к себе, утвердительно кивнул головой, сделав приглашающий жест рукой.
Смыв первым стаканом пенистой влаги наждак жажды во рту, Афанасий вздохнул и огляделся вокруг. В этой маленькой забегаловке был занят ещё один столик, за которым бабушка кормила внука шоколадным мороженым.
Визави Афанасия хоть и был выпивши, вполне нормально держался и даже как-то изучающее приглядывался к нему, видимо чувствуя острую нужду в собеседнике.
«Что, мичуринец, с митинга?» — пользуясь правом возрастного преимущества и хмельного состояния, обратился мужик к Афанасию.
«С митинга. — тускло ответил он. — А почему мичуринцем вы меня назвали? — минуту подумав спросил Афанасий. — Я яблоки и груши только потребляю».
«А-а, вот видишь, сам сознаёшь, что полтребляешь, а наука считает, что творишь… На заводе работаешь?» — «На заводе…» — «Судя по рукам — чистая у тебя работа…» — «Слесарь-сборщик точных приборов. Работа не пыльная. В белом халате…» — «Да-а, не кузнец… Оч-чень колоритно получалось. И символика понятная даже безграмотному… Кузнечный молот. Он же скуёт, он же разобьёт… Хорошо и просто. Кузнец — создатель будущего. Символ пролетария… То бишь, рабочего. Хотя ты, возможно, наковальни не видел… А вот рабочий. Следовательно, по науке — создатель, двигатель прогресса, гегемон… Мичуринец значит… Понял?» — «Понял». — «Не обижайся. Конечно, Мичурин был создатель, энтузиаст. Но — своего маленького сада. И не более. Наверное, он был хороший добрый человек…» — «А я и не обижаюсь». — «Ну вот и хорошо… Будем считать, что познакомились. Тебя как зовут-то?» — «Афанасием». — «Хорошее имя. А меня зовут Анатолием Викторовичем».
Анатолий Викторович плеснул в стакан Афанасию пива, потом в свой, и отставил в сторону порожнюю бутылку.
«Что ж, за знакомство, — поднял он свой стакан, — За союз науки и производства… Сколько тебе лет? — осушив стакан спросил Анатолий Викторович, — На войну не успел?» — «Как раз на последний день». — «Повезло… Война, брат, хоть справедливая, хоть несправедливая — дело страшное и жестокое. Я ушел с пятого курса философского факультета в июне 41-го. Добровольцем. Прошагал от Шепетовки до Воронежа, потом от Воронежа до Берлина. Закончил войну старлеем. Командиром разведки артдивизиона. Демобилизовался. Закончил учение. Учу теперь других. Читаю курс партийно-политической работы в ВПШ…
Так что там было на митинге? Сам не пошел. Жарко очень стоять несколько часов под солнцем. Не для моего здоровья. Слушал по радио. Что-то часто прерывалась трансляция. Похоже на митинг вождь прямо с обеда пожаловал». — «Не знаю, с обеда ли, но выпивши был изрядно. Тут ещё жара его разморила». — «Да, любит он это дело. Приходилось мне с ним встречаться на фронте. Член военного совета фронта был. Чуть меня не расстрелял… Как раз перед началом боёв под Курском сбежал у меня солдат из свежего пополнения к немцам. Спасло, что земляками оказались».
Что-то подкупало Афанасия в этом мужике — то ли, несмотря на хмель, добрые с грустинкой глаза, то ли большие белые руки с длинными тонкими пальцами пианиста, то ли какая-то неуловимая изящность во всём его облике вопреки некоторой неопрятности в костюме. От него исходило дружелюбие и доверие, какое редко чувствуешь, когда хочется откровенно исповедаться и поделиться с человеком своими радостями и горестями.
«Видимо такими качествами обладали раньше старцы-отшельники где-нибудь в Оптиной Пустыне или Печерской Лавре, проповедники, прорицатели и пророки. Ещё реже бывает, когда встречаются два таких человека. Наверное, между ними устанавливается наивысшая гармония, которая и есть счастье», — подумал Афанасий, внимательно выслушав Анатолия Викторовича. И тут же изложил ему свою короткую, но драматическую биографию так, как она «прокручивалась» нынче в его памяти, заостряя внимание на тех её эпизодах, которые казались ему значительными и памятными.
«Да-а… Хлебнул ты почище моего… Считай, всю войну был в окружении… И без снарядов… Спереди враг — сзади заградотряд… Что ж, видать, судьба свела нас с тобой не зря… Давай выпьем за тех, кому удалось выжить, то есть, за нас с тобой…» — сказал Анатолий Викторович и вынул из бокового кармана пиджака фляжечку армянского коньяку. Таких флакончиков Афанасий ещё не видел. То есть, видел, но в Германии, когда служил. А здесь спиртное продавали больше в поллитровых бутылках.
«Тося, дай нам, пожалуйста, маленькую шоколадку», — обратился Анатолий Викторович к женщине за стойкой.
«Щас, щас, Анатолий Викторович, вот отпущу деток и сей секунд выдам». - ответила буфетчица, рассчитываясь с мальцами.
Тем временем, Анатолий Викторович отвинтил пробочку на горлышке фляжечки-флакончика и налил в стаканы ароматную янтарную жидкость.
«Вижу, Афанасий, не пробовал ты такого напитка». — «Не пробовал, Анатолий Викторович. И не видел, чтоб в такой таре он продавался». — «Верно. Пока в такой таре продают в некоторых магазинах, куда тебе нет входа… Но, думаю, скоро появится такая тара и в других магазинах. Другое дело — содержимое. За него не ручаюсь. То есть, этикетка будет та же, но качество влаги — вряд ли. При массовом производстве качество продукта всегда проигрывает. Это — наука. Потому вещь, изготовленная вручную, — уникальна. Даже самый лучший мастер дважды одинаково сделать не может. Потому стоит такая вещь много дороже, чем вышедшая из-под машинного штампа. Так что — выпьем!»
— надрывается хор за стеной в репродукторе. «Надо же, — думает Афанасий, — Нынешнему Генеральному нравятся песни его молодости. При Никите и при Лёлике эти песни не пели. Правда, Лёлик любил эту, как её, где«…парнишка на тальяночке играет про любовь». Видать, будила воспоминания, когда они вместе с Кучером ещё могли сыграть в любовь». — Это так Анатолий Викторович говаривал. А он-то уж знает».
Так получилось, что ещё несколько раз Афанасий случайно встретился с Анатолием Викторовичем в том подвальчике после памятного митинга, а потом встречи их стали регулярными.
«Понимаешь, Афанасий, ты для меня — прямой контакт с жизнью, — заплетающимся языком говорил Анатолий Викторович после первой бутылки. — Через тебя я щупаю истинный пульс наш. Что есть наши средства массовой информации? — спрашивал он, — Пропаганда! — Сам же и отвечал Анатолий Викторович. — А пропаганда — сиречь реклама! Сам учу, как её, сердешную, делать. Реклама не всегда даёт правдивую информацию о том, что рекламирует. А поскольку у нас нет конкурирующей фирмы, то и вовсе можно «лепить» что угодно. Вот, к примеру, что говорит Никита? — «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» — То есть, через двадцать лет. Хитёр, сукин сын! Беспардонный спекулянт! Знает, что не доживёт. Авантюрист! А нам потом выкручивайся! Живёт сегодняшним днём. Попомнишь мои слова, плохо это кончится. Ничего из его затеи не выйдет. Потом, поди, исправляй! Оправдывай его загибы. Вторая целина будет!» — «А што целина? Всё в порядке! «Героев» люди получают, как на войне. По телеку сам видел». - возражает Афанасий, прихлёбывая пиво. — «То-то, что по телеку всё в порядке. Я то сам видел. Ездил, с людьми говорил. Старожилами. Учёными, которых, правда, Никита записал в отступники. Ты думаешь там дураки живут? Или только вчера человек начал заниматься земледелием? Сухо там. Урожай может будет раз в пять — шесть лет. Зато травы — по грудь лошади! Там несметные стада скота можно содержать на отгонных пастбищах. Кормить мясом всю планету при умелой постановке дела. А он что? — Перепахал всю степь! Выдует ветрами всю почву, незакреплённую травой, погубит земли. Да и урожай, когда есть — собрать его некем. Людей нет, техники нет, дорог нет, хранилищ нет! Авантюрист! Сукин сын!» — «А вы бы написали в ЦК!» — Ехидничает Афанасий. — «Писал, Афоня… За то и кафедры лишили… Выговорешник схлопотал… Не понимаю текущего момента… Наливай, да излагай, как там дела на вашей фабрике…» — «А што наша фабрика? Гудок отменили, а так всё по-старому. Первую декаду отгуливаем, вторую раскачиваемся, третью через пень-колоду работаем, четвёртую — вкалываем с прихватом, последний день — до утра нового месяца. Как всегда дня не хватает. Но план выполняем и перевыполняем. Знамёна дают, ордена тож, иностранцев к нам водят. Не знаю, как там уж всё это делается». — «Да очень просто. План кто даёт? — Министерство. Кому нужен план? — Министерству. Значит и корректирует его при нужде. На сём вся наша экономика построена. Сам дал, сам взял, сам отчитался, сам себя наградил.
А как же ваши «фокусники», Афанасий, демонстрируют работу конвейера иностранцам, коли у вас такая лихорадка?» — «Х-хе! По этому случаю есть резерв деталей на 15 минут работы. НЗ. Такую «клюкву» выдаем, аж гай гудэ! Да и кто поймёт, что мы там делаем? Сидят люди у конвейерной ленты, отделанной морёным дубом, лента идёт, на ней стоят полусобранные приборы — и все дела!
Щас уж полон склад приборов. Девать их некуда. Старые ведь. Надежда говорит — на пять миллионов уж собралось. А нам што? Мы лепим на полку. Я так понимаю, што если я товар делаю, то его надобно продать. Иначе — в трубу вылетим. Это ж и ежу понятно. Не нужно быть учёным!
Опять же, на собрании профсоюзном выступил. Принимали соцобязательства. Хмырь у нас один есть. Профорг цеха. Больше шастает по «общественным» делам, нежели работает. Но зарплату получает справную. Как асс, только в деле-то едва тянет. Зато языком «а-ла-ла» получается. Потому и подался на общественную работу. Всё-то он почины выдвигает, обязательства и прочее. Не сам, конечно, а когда скажут. В общем, «от имени».
Так вот, зачитывает он соцобязательство, где, между прочим, сказано, что обязуемся мы из съэкономленного сырья сверх плана изготовить приборов на 400 тысяч рублей.
Как положено, спрашивает, кто хочет высказаться по существу. Я возьми да подыми руку. Однако знает он меня. В курилке с массами общается. Понимает, что могу «ежа» подпустить. Вертит головой, ещё раз спрашивает, будто моей руки не замечает. А остальным-то все эти обязательства до лампочки. Коротают время, благо всё одно рабочее, делать нечего по случаю начала месяца. Отбывают номер на собрании.
Однако же, нужно изобразить прения. Даёт мне слово. Вот я возьми да и спроси, как это получается, если плановая продукция лежит на складе никем не купленная, а мы ещё собираемся сделать не только план, но и сверх плана. Не прослывём ли мы иванушками-дурачками, что наливали воду в полную бочку? И потом, как можно съэкономить сырьё, то есть детали, если их выдают ровно по счёту на план? Что же это получается? Наши инженеры-экономисты, которые планируют производство, посчитать сколько чего нужно на план не могут? Если так, то гнать их, двоечников, а за одно и тех, кто их на работу брал, зарплату с премией с них удержать, которую на этих кумовьёв-неучей истратили! А если правильно посчитали, стало быть, дирекция вкупе с профкомом и парткомом очки нашему правительству втирают!»
Што тут стало после этой моей речи! Ни в сказке сказать, ни вырубить топором. Профсоюзный хмырь стоит весь зелёный, глаза выкатил, руки трясутся, слова сказать не может. Нина Андреевна, начальник цеха, так в роде бы, как в лихорадке. Народишко оживился, предчувствует скандал. Точно, как вы, Анатолий Викторович, говорили — массы любят «бой быков». Штоб кровь, шум, скандал. Хто хихикает в кулак, хто подзадоривает: «Правильно, Сиротин! Хай ответ дадут на вопрос! Дураков с нас делают!» — Не любит народ этого профсоюзного хмыря. Все понимают, што копейку получает не заработанную. Но прощают. Потому как никому не охота заниматься этой мутью профсоюзной. Вроде бы нужно кому-то этим заниматься, а зачем, — никому в голову не приходит спросить.
Поделиться книгой: