Помоги проекту - поделись книгой:
Баба горпына умерла к вечеру. Всю ночь Афоня не спал и сидел, прижавшись к матери. Ему всё казалось, что сейчас в хату придёт дед Тарас, которого он никогда не видел, дядько Устим и его жена тётка Ганна. И будут они его стыдить, что вот он живой и у него есть сухарь в торбе, а им никто не дал ни каши, ни сухаря, и потому они умерли…
Утром в село приехали красноармейцы на лошадях. Они помогли похоронить бабу Горпыну и взяли с собой детей Устима…
Афанасий тяжело вздохнул. Казалось, совсем забытые детские воспоминания вернули его в далёкое прошлое, и проступило оно так ярко и образно, как будто всё это было вчера. Боль жалости сдавила ему грудь так, что из-под прикрытых век у него выкатились слезинки.
…Петух… Черносиний петух с большим алым гребнем, как флаг, шагает голенастыми ногами со шпорами… Он стучит ими по полу… В голове стучит кровь… Красная, как петушиный гребень…
…«Господи, опять этот эсэсовец… Нет!.. Это же петух!.. Красный гребень Красный флаг… Красный кумач лозунга… — «Пятилетку — в четыре года!»… — бредит Афанасий…
…Афоня сидит в классе за партой рядом с аккуратно причёсанная девочка. Волосы у неё черные и вьются мелким барашком. Зовут её Сарой. Они сидят и внимательно слушают, как пионервожатая рассказывает про доблестного пионера Павлика Морозова. Им нравится этот храбрый мальчик, который не пожалел отдать свою жизнь ради разоблачения кулацкого заговора.
«Могли бы вы поступить, как Павлик Морозов?» — спрашивает пионервожатая. — «Да-а!» — отвечают дети хором, и их руки в восторге тянутся вверх. Они решили назвать свою пионерскую дружину именем героя-пионера…
Афоня и Сара тоже тянут руки вверх и тоже кричат…
Дома Афоня задумывается и с ужасом осознаёт, что плохой он пионер, так как не смог бы пойти и рассказать в милиции, что его баба Горпына спрятала хлеб. Ведь она такая добрая, так любит его, Панаса, и маму, и деток дядька Устима — отдала им свой последний сухарик и умерла…
«Отчего умерла баба Горпына, дядько Устим и тётка Ганна? Почему у них не было хлеба? Раньше ведь был. И черный петух был, и корова Зирочка… Куда всё делось? Почему им не дали хлеба или каши, чтобы они жили?» — спрашивает Афоня мать. — «Цыц, глупый!.. — говорит мать, — Не вздумай такие вопросы в школе задавать»…
Девочка Сара тоже не знает. Её папа, дамский портной, посмотрел поверх очков на Афоню и сказал: «Ах, хлопчик, хлопчик, в мире тысячи вопросов, на которые не могут ответить тысячи мудрецов. Послушай лучше, что я тебе расскажу…». И он рассказал Афоне сказку о любопытном слонёнке, которому крокодил вытянул нос, превратив его в хобот. «Я думаю, ты не хочешь, чтобы господин крокодил тянул тебя за нос?» Афоня не хотел.
Учительница сказала, чтобы дети открыли учебники на страницах, где были изображены портреты Маршалов Советского Союза. «Дома заклейте портреты Маршалов Егорова, Блюхера и Тухачевского. Это — враги народа.» — сказала учительница.
Афоня нарисовал усы на портрете Маршала Тухачевского и выколол пером глаза Маршалу Ворошилову…
Учительница отчего-то очень испугалась, забрала у Афонии учебник и вызвала в школу мать…
Мать вернулась из школы заплаканная, взяла старый отцовский ремень и отстегала Афоню. Афоня сжал зубы и не плакал. Плакала мать. Потом она прижала его голову к своей груди и долго гладила его волосы. Афоня чувствовал на макушке её тёплые слёзы…
Короткие тёплые ночи сменяются ясными жаркими августовскими днями. Грозовые ливни смывают пыль с кружева листьев каштанов и клёнов. Запахи зрелых пригородных садов, полей и лесов вытесняют со старых улиц дух раскалённого асфальта и бензина. Афоня пойдёт уже в шестой класс. На верхней губе пробились усики. Вернулась из фабричного пионерского лагеря Сарра. Её папа работает теперь закройщиком на фабрике со странным названием «Индпошив». Спереди её кофточка слегка оттопыривается, а лицо, — лицо Афоня не помнит. Он видит перед собой только два громадных черных глаза под взлетевшими крыльями бровей. Когда он смотрит на неё, у него во рту становится сухо и что-то внутри как бы обрывается. Сарра улыбается и что-то рассказывает Афоне о лагере, но он ничего не слышит.
«Ну а что же, Пан, произошло за лето в нашем доме?» — спрашивает Сарра. Пан — это прозвище Афонии. Производное от Панаса. Очень не нравится Афоне его имя. Какое-то старорежимное. То ли дело Володя или Вилен, как у Ленина. Или вот, как у Гражданкина, который сидит на передней парте — Красноарм! Чудесно! — «Ну же, Пан!» — торопит его Сарра. Афоня, как бы возвращается с облаков, сглатывает слюну и рассказывает о новых пароходах на реке, как он учился плавать, как увезли Толика и его мать из соседнего подъезда в «черном воронке» поздним июльским вечером. «Как это было? — спрашивает Сарра — Мне папа ничего этого не рассказывал». — «Сначала забрали его отца. А потом и его с матерью. Говорят, что он — враг народа. Замаскированный. Агент фашистов.» — «Кто? Толик?» — «Нет. Его отец». - отвечает Афоня. — «Его отец — старый чекист. Ещё с товарищем Дзержинским работал». — «Откуда ты знаешь?» — «Мне папа рассказывал». — «Вот видишь, а оказался врагом». — «Может и не враг. Разберутся и отпустят. Может быть ошиблись». — «Нет, Сарра. Я слышал тётка Степанида, соседка Толика рассказывала лифтёрше, что у него нашли при обыске золото и бриллианты. Награбил в Гражданскую войну. Она всё слышала через стенку. И ещё — она давно подозревала его. А то, где бы взял Толик золотую пятёрку, которую хлопцы снесли в ювелирторг?» — «Что это за история с пятёркой? Расскажи скорее!» — Афоне приятно, что Сарра с таким вниманием слушает его. — «Плёвое дело. Вовсе не Толика была та пятёрка. Просто Вовчик и Толик дали свои адреса в ювелирторге, когда пятёрку сдавали. Может быть эта пятёрка даже Вовчика была. У Вовчика тоже был обыск. Он ведь живёт в нашей квартире. Я, правда, ничего не слышал. Спал. Обыск-то ночью был. Соседка наша, Даниловна, рассказывала — пришли четверо. С дворником дядей Мишей. И её пригласили. В свидетели, что ли. Всё перерыли, стены простучали, половицы поотрывали. Родители Вовчика стоят, ничего не понимают. Бледные. — «Что ищите?» — спрашивают. — «Знаем что». - отвечают. Под утро все утомились. Ничего не нашли. — «Ваше счастье, — говорят, — Золото искали. Ваш малец в ювелирный снёс». — «Какое золото? Мы отродясь его не имели! Я по кузнечному делу». - говорит вовчика батя. — «Вот потому вас и не берём. Может действительно хлопец где и нашёл. Сами с ним разбирайтесь. А это мы для профилактики. Драгоценный металл — достояние государства. Ни к чему он нашим советским людям. За него мы покупаем у капиталистов машины так необходимее нам для строительства социализма. До свидания.». И ушли. Тут батя вовчика взял ремень, зажал его меж колен и драл, пока тот не охрип от крика. Это уж и я слышал»…
…Стучит у Афонии в голове. Контуры видения расплываются… Черносиний петух с красным гребнем долбит его темя… «О-ох!.. Проклятый петух… Что ему от меня нужно?»… — думает Афанасий.
…Афоня сидит за партой рядом с Сарой. Он тайком поглядывает в её сторону…
«Сиротин! Повтори, что я сейчас сказала?» — это учительница по истории. Она рассказывает, что вчера, 17-го сентября, Красная Армия вынуждена была перейти границу, чтобы спасти жителей западных областей Украины и Белоруссии от рабства капитализма. Афоня стоит и молчит. Он не знает, что именно сию секунду говорила учительница. — «О чём ты думаешь, Сиротин? Во время урока нужно слушать!» — Афоня подумал и сказал — «Я думаю, раз немцы теперь наши друзья, то зачем нам спасать от друзей население Западной Украины и Белоруссии?» — «Сиротин!!! Вон из класса!! Без родителей в школе не появляйся! Черт знает, что у тебя в голове!»
Афоня нехотя собирает свою сумку. Ему не хочется расставаться с Сарой…
…Раннее летнее утро. Афоня проснулся. Он вновь переживает выпускной бал… Свидетельство об окончании седьмого класса лежит на столе. Вчера он в первый раз танцевал вальс с Сарой. Кончилась школьная жизнь. Сарра пойдёт учиться в техникум лёгкой промышленности. Её папа сказал, что люди всегда будут хотеть хорошо и красиво одеваться. И при социализме, и, тем более, при коммунизме. Значит всегда нужны будут хорошие портные, которые сумеют сшить хорошую и красивую одежду.
Афоня решил пойти в речной техникум. Он будет капитаном на самом большом пассажирском пароходе, который плавает до самого моря вниз по реке. Да! Так и будет! Через десять дней он отнесёт документы в техникум, и будет готовиться к экзаменам. Афоня обязательно поступит в техникум. Будет хорошо учиться. В техникуме платят стипендию. Можно будет Сарру пригласить в кино. И маме будет легче. С первой стипендии Афоня купит маме красивый платок. И ещё эстонских конфет…
…Глухой грохот вдали прервал течение его мысли. Грохот ближе, ближе… «Как будто взрывы, — думает Афоня, — Как в фильме «Если завтра война…»». Он смотрел этот фильм три раза…. Опять грохот… — «Что бы это значило?»…
Война наступила сегодня.
…Голова у Афанасия, как будто стянута обручем. Звон в ушах. Звон перемежается с трубным звуком оркестра, прославляющим «десятый наш ударный батальон», готовый заплатить за победу любую цену.
…«Кто я — что я, кто я — что я, кто я — что я… пир-р, пир-р, пир-р». - стучит кровь в висках, рвёт грудь своими шпорами черносиний петух, свесился на бок, как флаг, его яркокрасный гребень…
«Господи, — думает Афанасий, — Зачем всё это?.. Дай мне смерть принять без мук, о, Господи!.. Не такой уж я большой грешник… Я достаточно видел мерзостей на этом свете, но не мог противиться им или предотвратить их… Может быть в этом моя вина?.. Да, я стал пить, потому что трезво смотреть на эти мерзости не мог. За это я наказан. Моё тело — развалина, мой мозг разрушен… Я так и не стал капитаном, потому что мне некого пригласить на мостик…»
«Пир-р, пир-р, пир-р, кто я — что я, кто я — что я», — стучит кровь в висках, рвёт сосуды…
«Почему так странно стучит в голове?.. При чем тут Пирр? Ах, да!.. Это, кажется имя древнего царя, который победил римлян… Он тоже за ценой не постоял…».
…Тёплый сентябрьский ветер гонит по булыжникам древних мостовых черные клочья сгоревших бумаг, обрывки газет, первые палые листья. С глухим звоном бьются о мостовую колючие коробочки конских каштанов, разбрызгивая во все стороны карие шары плодов. Улицы безлюдны. В городе безвластие. Намедни мощный взрыв оповестил об уходе последних частей Красной Армии из города — девяностолетний Цепной мост над рекой, построенный английскими инженерами, во второй раз за последние двадцать лет рухнул в воду… Навсегда…
Шуршит ветер старыми плакатами и афишами Блеском фальшивых драгоценностей играют в солнечных лучах осколки разбитых витрин ограбленных магазинов…
По улице движутся желтоватозелёные тупорылые грузовики, транспортёры на гусеничном ходу, пятнистые в своей защитной окраске. Солдаты в серостальных тужурках и лихо сдвинутых набок картузиках с орлами погоняют громадных, лоснящихся от сытости лошадей белокоричневой масти с толстыми ногами, обросшими выше мощных копыт длинными рыжими космами шерсти. Лошади легко тянут орудия и фуры, груженные ящиками, мешками и прочей, необходимой на войне утварью.
У подъездов и даже у самой бровки тротуара стоят люди. Большая часть пожилые. Они без опаски смотрят на проходящую армию завоевателей.
Стоит у подъезда Афонин сосед, старый Свадрон. Он помнит немцев по 18-му году и не ждёт от них никаких неприятностей. Ведь он старик. Никому никогда ничего плохого не сделал. Не был ни партийцем, ни чекистом, ни совслужащим. Советскую власть уважал, потому что она — власть. А всякую власть нужно уважать. Писали в газетах, что немцы убивают евреев, но он этому не верит. Однажды, ещё до германской войны, он ездил в отпуск в Германию. Хозяин дал ему отпуск за безупречную двадцатилетнюю службу. В Германии всюду Свадрон видел удивительную чистоту и порядок, вежливость и предупредительность. Он не верил, что цивилизованный европейский народ может убивать людей просто потому, что они другой национальности.
Едут мотоциклы и машины. Колышутся над ними прутья антенн. «Фельджандармерия» — читает на борту машины надпись Свадрон и объясняет соседкам, что это как бы полиция, только полевая. Что такое «полевая» — он не знает. Но что такое жандармерия — помнит. Помрачнел Свадрон. У солдат в машинах глубокие каски на головах, закрывающие уши и шею сзади. На груди подвешены металлические бляхи, похожие на ломти арбуза. На бляхах тоже надпись — «фельджандармерия».
Из коляски остановившегося мотоцикла вылез немец. У него на маленьких погончиках светлые кантики по контуру. Солдат делает несколько приседаний, чтобы размять ноги, пока его коллега возится в моторе. Солдат внимательно смотрит на Свадрона. «Юдэ?» — тычет солдат пальцем в грудь старику. «Йа, йа!» — кивает головой Свадрон.
Немец молча берёт из коляски карабин, щёлкает затвором, и, не целясь, стреляет в старика. Свадрон охнув хватается за грудь и медленно оседает на тротуар. Солдат ещё дважды стреляет в лежащее тело. После каждого выстрела тело дёргается и подпрыгивает, пытаясь инстинктивно уклониться от следующего удара. Потом в конвульсиях замирает под старым каштаном. Солдат смеётся. «Аллес пиздец!» — говорит он и садится в каляску мотоцикла. Можно ехать дальше. Подворотни и подъезды пустеют…
Вечером с дворником дядей Мишей Афоня подходит к старому каштану. Труп старика лежит на правом боку. Седая борода растрёпана. В ней запеклась крупная капля крови, вытекшая изо рта. Кажется, что старик пил вишнёвую наливку и косточка пьяной вишни застряла у него в бороде. Внезапная смерть поразила его на месте, и широко открытые голубые глаза застыли в немом удивлении. Поздние осенние мухи обследуют его полуоткрытый беззубый рот, крупный нос и крутой лоб философа. «Жил себе человек, никому зла не делал, пришел другой и убил его… За што?.. Шо ж то за люды?..» — задумавшись говорит дядя Миша.
…Сентябрь на исходе, а на дворе тепло, как летом. Завтра все евреи города должны собраться у старого еврейского кладбища. Так написано в приказе. Приказ расклеен по всему городу. За невыполнение — расстрел. Говорят, что всех евреев вывезут из Города. Афоня прибежал к Саре. Уж он-то знает, что никуда евреев не повезут, а расстреляют в ближнем овраге. Как старика Свадрона. Афоня просит Сарру не идти завтра к кладбищу. Он спрячет её и никто не узнает где. У Сарры полные глаза слёз. Она не может бросить отца, мать и младшего братика. Она должна с ними идти. Пусть Афоня не волнуется. Просто их вывезут в другое место. Она будет писать ему письма…
…В висках стучит кровь и Афанасию кажется, что это стучат пулемёты в старом пригородном яру, наполненном обнаженными желтыми людскими телами…
…Приятный женский голос под домашний задумчивый рокот гитары выводит — …«но только нам нужна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим…».
Во рту у Афанасия сухо. Шершавым языком не пошевелишь. «Господи, попить бы, что-ли…» — думает Афанасий. Ни встать, ни пошевелиться. Только мозг ещё работает. «Да зачем же пить? Конец скоро… Скорей бы уж…».
…В комнате Свадрона теперь живёт Валентина. Ей лет девятнадцать. Может быть двадцать. Раньше она жила с матерью на окраине в маленьком глинобитном домике. Валентина работает официанткой в офицерском казино. Ей далеко добираться домой, вот она и переселилась в центр города. Комнат пустых сейчас в городе много. Кто успел эвакуироваться — эвакуировался, кто попал в пригородный яр, кто бежал из города… Валентина приходит с работы поздно ночью, а иногда даже утром. Потом спит почти весь день. Соседки говорят, что она, как сыр в масле катается.
…Идёт второй год войны. Кое-кто из соседей перебрался в деревню к родственникам. Там всё же сытнее. Земля есть земля. Хоть как, а прокормит. Не то что в городе.
Сидит Афоня в кухне, чинит свой прохудившийся ботинок. Задумался. Дратва на исходе. Гвоздей нет… Придётся опять идти с Васькой на промысел на базар. Скрипнула свадронова дверь. Неслышной походкой вошла в кухню Валентина. Заспанная, с синими кругами под глазами. На плечах поверх старого цветастого ситцевого халатика наброшен платок. Желтые нечесаные волосы спутались.
«Што, Панасик, чеботаришь?» — спрашивает Валентина. Афоня молчит насупившись. — «Поздороваться даже со мной не хочешь? Презираешь. Знаю. Немецкой овчаркой меня называете. Што ж, может и так. Только больше это от зависти. Всякий живёт, как может. А я ведь ещё молодая. И жить хочу. Не хочу подыхать от голода. Вот и ты сердишься на меня. Будто я у тебя кусок отняла. А ведь я-то тебе его дала. Не устрой я твою мамку в казино судомойкой, давно б вы оба с голоду опухли. Да не дуйся ты на меня. Разве ж человек виноват, што хочет жить? Для того и родился он на свет. Собака и та гавкает за то, што её хозяин кормит». Валентина набирает воду из афониного ведра и долго пьёт. Вода капельками падает на черный кухонный пол с её нижней полной красной губы. Она ополаскивает лицо и утирается платком. «Ну, будет тебе дуться», — говорит Валентина и кладёт свою руку Афоне на плечо. От руки исходят дразнящие запахи незнакомых заграничных духов. — «Пошли ко мне. Позавтракаем. Составь компанию. Сегодня у меня есть селёдочка и ветчинка. Как до войны. А то хочешь — угощу португальскими сардинками. Вечер у них был вчера. Вроде как праздновали взятие Эльбруса».
Валентина гладит Афоню рукой по голове, и не в силах он сбросить эту руку. Весь он какой-то ватный, голова кружится, во рту пересохло. Он молча встаёт и идёт за Валентиной. Как во сне жуёт Афоня душистую ветчину, пьёт какую-то коричневую водку из бутылки с заграничной наклейкой. Валентина всё подкладывает ему в тарелку, нагибается над ним так, что видны ему под халатиком холмы её грудей, прикрытых полупрозрачной шелковой рубахой. Темнеет у Афонии в глазах и непонятная дрожь сотрясает тело. Валентина улыбается, гладит его по щеке своей мягкой рукой, и лицо её преображается, глаза становятся громадными и туманит их таинственная дымка. Афоня знает, что обычно происходит между мужчиной и женщиной, но как это бывает, он ещё не имеет понятия. Ему хочется прижаться к Валентине. Он простил ей всё, что о ней говорят, и, как во сне, тянется к ней. Перед ним её полураскрытый рот и запахи, запахи…
«Ну, ну, что ты, Панасик. Старая я и гадкая. Не для тебя. Твои невесты ещё не выросли. Как я потом буду смотреть тебе и твоей матери в глаза? Успокойся, мальчишечка», — вздыхает Валентина и отодвигается от Афонии.
Сидит Афоня, закрыв глаза. Валентина гладит его по голове, как маленького, приговаривая: «Ах ты ж мой мальчишечка несмышленый… Да рази ж я виновата, што приходится каждодневно улыбаться этим гадам? Допустили их, вишь, большевички-комиссары аж до самой Волги. Отдали-то сколь народу на поругание-растерзание… А кто виноват? Мы же и будем виноваты, што просто хотели жить, да с голыми руками не шли на танки… А где ж это видно, штоб люди сами шли на смерть? Вона, прошлый год осенью сколь наших пленных было в лагере в заречьи. Сказывали — сто тысяч. Бабы да девки ходили к лагерю искать своих мужиков. Хто попроворней, за бутылку самогонки и за кусок сала вызволяли своих из плена. Да и не только своих. Галка, моя сменщица, привела себе солдата. Курский он. Щас устроила кочегаром, штоб аусвайс имел, да в Германию штоб не отправили. Живёт с им, как с мужем. Говорит, Как выпьет он — матерится по чём свет. — «Предали нас врагу вожди да большие командиры, — плачет, — Всё нашим народным горбом искупать будем. Наказание нам то дано за легковерие и простодушие. Ни винтовок, ни снарядов, когда надо не оказалось. Ни танков, ни самолётов. Всё песни пели, што забодаем врага. Гитлеру пшеницу и нефть нашу везли, а он нас танками да самолётами утюжил, в которых нашенский-то бензин залит, — и плачет, плачет всё, — Загубили Рассею, дурики». — Так-то вот, Панасик», — Вздыхает Валентина и целует Афоню.
…«Кто-кто, кто-кто, кто-кто», — бьётся пульс, туманит видение… Больно клюёт грудь черный петух… Хочет застонать Афанасий, да не может…
…«Как ты похудел, мой мальчик, — обнимает Афоню мать, — От тебя долго не было писем. Я уже думала, что никогда тебя не увижу. — Мать смотрит Афоне в глаза, — Твои глаза видели много страшного… В них страдание и боль… Бедный мальчик, что они с тобой сделали?..» — плачет мать и прижимает афонину голову к груди, как когда-то в детстве. Её тёплые слёзы жгут темя сквозь поредевший короткий ёжик его волос.
…Нет больше Валентины… Заразилась она дурной болезнью от итальянского лейтенанта… Её забрали в гестапо и никто её больше не видел. Официантки в офицерском казино должны быть здоровыми и красивыми…
…Вернулись соседи из пригородных сёл. В их комнатах хрусталь и серебро, картины и патефоны тех, кого уже больше нет. У них есть картошка и сало. На Большом базаре за кусок сала можно выменять даже музейные редкости. Перемалывая крепкими зубами домашнюю колбасу, сдобренную самогонкой, они называют афонину мать немецкой овчаркой, а его самого немецким щенком. За то, что они работали на немцев…
Медленно восстанавливает силы Афоня. Кормиться как-то нужно. На работу его не берут. Нет у Афонии квалификации, да и документов никаких, кроме справки из госпиталя…
…Старого инженера трамвайного депо Бирнбаума вызвали из эвакуации восстанавливать транспортное хозяйство города. Он работал на городском трамвае ещё до революции при бельгийских хозяевах городской электрической железной дороги.
Бирнбаум прочитал на афониной справке слово «Майданек» и принял его учеником слесаря…
Теперь Афоня имеет рабочую карточку. Жить можно.
…«Вьётся в тесной печурке огонь.
На поленьях смола, как слеза…» — Слушают ветераны старую окопную песню… Наворачиваются слёзы на глаза, давит горло ком жалости к своему изувеченному войной поколению. Слышит Афанасий людскую скорбь в этих словах, боль матери, боль Васьки, боль Валентины, стоны изуродованной Ванды и предсмертные крики замученных в Майданеке его товарищей… Хочет застонать Афанасий и не может…
…Весной 45-го Афоню призывают в армию. Вышел срок и его году повоевать… Не отдал он ещё своего долга войне… Быстро учат новобранцев. Некогда. «Добьём фашиста в собственной берлоге! Дойдём до Берлина!» — улыбается с плаката солдат, поправляя обувку.
…Тянется эшелон израненными полями Волыни, разорёнными сёлами Галиции. Знакомые места проплывают мимо отворенных дверей теплушек. Поют молодые солдаты «Катюшу». Вот и Германия… Вернулась война туда, откуда пришла…
…Горы битого кирпича, изогнутые стальные балки, закопченные стены и всюду разбитая военная техника среди развороченных человечьих жилищ… Это — Берлин. То, что от него осталось. Город взят. Дымят полевые кухни. Сегодня седьмое мая, день радио… Афоня во взводе автоматчиков Гвардейской стрелковой дивизии. Больше половины взвода такие же новобранцы, как и он сам.
«Што ж, ребята, видать вскорости она загнётся, проклятая. Даст Бог и вы получите медали «За взятие Берлина», — говорит ротный старшина, раздавая тушонку и патроны, — И-и-эх! Может и не будет боле расходу. Послужите положенное — и по домам. Много сирот и вдов понаделали. На тысячу лет норму выполнили…» — вздыхает он.
…Бегут солдатские будни от подъёма до отбоя, от караула до караула. Вот и срок вышел афониной службе. Съедено положенное количество каши, выпито положенное количество кружек чаю. Едет Афанасий домой в новенькой гимнастёрке, новеньких кирзачах и добротной шинелке, выменянных у ОВС-ного старшины на трофейные часы. На груди у него блестят четыре медали — «За отвагу», «За взятие Берлина», «За победу над Германией» и юбилейная медаль «ХХХ лет Советской Армии». В большом фибровом немецком чемодане среди разных бытовых мелочей кусок немецкого искусственного шелка — матери на платье…
— поют солдаты в вагоне, звенят стаканы. Шнапс сменяет «Польска водка выборова», её в свою очередь белозелёная «Московская»…
…«Идее ж ты так подорвал свой организьм, ефрейтор, што тебе и стакана много?..» — спрашивает Афанасия здоровенный воздушный стрелок из Витебска.
«В Майданеке… Слыхал?» — отвечает заплетающимся языком Афанасий. — «А-а-а, извини, браток», — с уважением замечает стрелок… Нехотя разбередил старые раны. Размягчил афонину душу алкоголь. Вспомнил он Ванду и Майданек, старого танкиста у обгорелого трупа сына, сопливых фаустников… Поют солдаты песни, жмут в тамбуре проводницу и подсевших по дороге попутчиц. Плачет в измятую пилотку на третьей полке ефрейтор Сиротин…
— поёт за стеной стереофоническая установка молодым голосом старую песню, хрипит в предсмертной агонии Афанасий…
…У Афанасия новенький паспорт. Первый. Афанасий идёт в трамвайное депо оформляться на работу. Теперь здесь целый отдел кадров. У начальника кабинет. В кабинете у стола квадратная фигура в зелёном сталинском френче. Выбритый шар головы лежит прямо на плечах френча и сверлит Афанасия маленькими глазками из-под безбровых дуг глазниц. Водянистые эти глазки упрятаны в складки подглазных мешков. Крупный ноздреватый нос нависает над еле заметной безгубой прорезью рта. Афанасию кажется, что на этой голове вообще ничего не растёт. Разве что из ушей, оттопыренных лопухами, и больших сплюснутых ноздрей…
…«Што, демобилизованный? — спрашивает голова, не меняя своего положения. — Эт-та хорошо. Люди нам нужны. Восстанавливать разрушенное хозяйство. Тута работал?.. Эт-та хорошо… Воевал значица… Награды правительственные имеешь… Эт-та хорошо… А мне вот не довелось… Нада жа комуй-то и кадрами ведать… Враг, вить, не дремлеть… Да и астма у мене… Врачи до фронту не допустили… Так вот. Бери анкету, бланки там всякие под биографию. Седай и строчи всё, как есть. Ручку имеешь? Нет? Што ж ты в Германии проклятой не разжился какой ни то есть самопиской? Тоже мне победитель! Х-хе! Вот тебе ручка. Там чернилка. Дуй. По быстрому. А то мне через час в райком надо. На совещание».
Пишет Афанасий, старается. Анкету заполняет — где и как служил, чем занимался до революции, был ли на оккупированной территории и не был ли в стане врага, контрреволюции, окружении.
…«Э-э-э! Да ты никак был здесь при немцах! Да ищо за границей на их работал! Не-е, не место тебе в нашем боевом колектифе. Мало ли, што потом воевал. Да и воевал-то всего день, как сам пишешь… Хто тебе сюды на работу брал в 44-м? Што? Марк Лазаревич? Тем паче. Космополит он безродный. Ещё на иностранных буржуёв работал до революции. Ихний ставленник. У ево ищо открылись сродственники за границей. Ослобонился наш здоровый колектиф от энтой нечисти, к счастию. Взяли ево ищо в том годе. Видать, ныне гдей-то лес рубит. Пущай поработаеть на социализьм, иде Макар телят не гонял. Гад! Хе-хе-хе… Так што тебя, как ставленника энтого вражины не возьму. Для того здеся и сидю на кадрах, штоб бдеть!»
Съёжился Афанасий. Гадко стало на душе, будто вновь на аппеле побывал. Смотрит на него с портрета с укоризной Генералиссимус и кажется Афанасию, что покачивает он головой и голосом кадрового начальника приговаривает: «Нехорошо, товарищ Сиротин, в оккупации ты был, на немцев работал, против нас значит, против своего родного народа. Не подсказала тебе твоя совесть, как Олегу Кошевому или Саше Чекалину вступить в борьбу с оккупантами. Нехорошо…».
…Идёт Афанасий улицей, никого не замечает. На душе камнем лежит обида. Уж месяц ходит он по кадровым отделам заводов и фабрик — нет, не нужны слесаря. Хочешь — иди грузчиком или на стройку.
«Так слесарь я! И радиомастером стал в армии. Удостоверение — вот оно! Нравится мне эта работа. Отчего же мне идти мешки таскать, когда профессия у меня есть нужная людям?» — спрашивает Афанасий. — «Не нужны нам ни слесаря, ни радиомастера.» — отвечают в кадрах, прочитав его анкету. — «А што ж объявление висит?» — «Старое оно. Взяли уж»…
…«Эй, служивый, ходи сюда! — зовёт Афанасия малый на одной ноге с сизым лицом алкаша. — Фронтовик?» — «Да как сказать», — объясняет Афанасий. — «Повезло тебе. Ещё «За отвагу» успел схлопотать. А у меня вот отняли. — Показывает на культю инвалид. — В 41-м. На Буге-реке. Тогда ить не давали наград, а только брали… Ноги, руки, жизни… Хе-хе-хе. Слышь, поставь шкалик за ради знакомства, а? Тя как кличут?» — «Афанасий». — «Ну вот, Афоня, и знакомы будем. Я — Фёдор, сын Фёдора. Бывший наводчик противотанкового орудия. 45 мэмэ. С первого выстрела не попал в гусеницу — жми в сторону, забодаеть. Одним словом, орудие — смерть фашизму, пиздец расчёту!.. Так что, гвардеец, ставишь шкалик?» — «Пошли, Фёдор Фёдорович. Только где пить станем?» — «А вон в том кульдюме. Забегаловка такая. Борисыч наллёть и хлебца с селёдочкой дасть закусить. Душевный человек. Не дасть погибнуть. У ево тож одна нога. Тольки левая… На Одере оставил. В танке горел. Наград — полна грудь. Жалко, ежели посадять». — «За што посадят?» — «Как за што? Работа опасная у ево. Как у сапёра. Што ж ты думаешь, на горючке сидеть честно можно? Не-е… Да и нашего брата он жалееть. Даром, што жид. Об-бязательно какой-то из наших жа жлобов заложить ево. Так што пошли, Афанасий».
В кульдюме тесно и душно. Пахнет прокисшим пивом и старой селёдкой. На столиках пивные лужи, рыбьи кости, луковая шелуха. Приглушенный шум задушевных бесед, сизый табачный дым. Столиков-стоек всего пять. Пристроились Афанасий с Фёдором у крайнего столика в углу.
«Можно возле вас присуседиться? Не помешаем?» — спрашивает Фёдор у мужика лет сорока, стоящего у стола.
«Бога ради, не помешаете, если не очень шуметь будете». — Мужик в старой заношенной гимнастёрке. На гимнастёрке три орденских колодочки — «Красная звезда», «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». Пишет что-то в блокноте и изредка прихлёбывает пиво.
«Так што, Афанасий, какие у тебя трудности? — спрашивает Фёдор, вылив в горло первый полустакан водки. Бутербродик с селёдкой понюхал и положил рядом со стаканом на обрывок газеты. — Валяй, как на духу. Может чем и помогу. Как никак — инвалид Отечественной войны первой группы».
Поделиться книгой: