Единственная дочь

21

2014 год

Я стою над костями, зная, что должна отвернуться, понимая, что должна бежать отсюда. Но я не могу заставить себя закрыть эту маленькую дверь, снова запереть Бек в смердящей темноте. У меня кружится голова, перед глазами все прыгает. Я чувствую ее запах – запах ее разлагающегося тела и волос. Я наклоняюсь вперед в уверенности, что меня сейчас вырвет. Но ничего не выходит.

Гаражные ворота слегка вибрируют, шум подъезжающей машины звучит утрированно в тишине гаража. Скрип резины – автомобиль заворачивает к дому. На долю секунды мне кажется, что ворота сейчас откроются, и родители увидят, как я, полуодетая, стою над скелетом их дочери. Но машина останавливается, мотор глохнет, и я слышу, как открываются двери. У меня всего несколько секунд.

Дверца страшного тайника закрывается со щелчком, и я придвигаю картонные коробки обратно. Сейчас они поднимаются по дорожке. Скрежет металла – это ключ проворачивается в замочной скважине. Я бегу обратно в постирочную и захлопываю гаражную дверь за мгновение до того, как открывается входная. О господи. Они увидят, как я выхожу отсюда. Они поймут, что я видела. Я неподвижно стою в постирочной, стараясь не издавать ни звука.

– Бек?

Босыми ногами я чувствую холодный кафель. Рядом негромко вращается сушильная машина. Пока они думают, что я ничего не видела, у меня все еще есть время, главное, выбраться из дома.

– Бекки?

Я слышу, как мама шаркает по ковру. Она почти у постирочной комнаты, собирается подниматься по лестнице в мою спальню, но она увидит меня, когда будет проходить мимо.

– Как все прошло? – кричу я в ответ, без разбора нажимая кнопки на стиральной машине.

– Что ты здесь делаешь, милая? – спрашивает мама, появляясь в дверном проеме. Ее лицо выглядит иначе – глаза светятся и кожа какая-то странная, восковая, – но она улыбается. Выглядит счастливой.

– Не могу разобраться, как это работает. Я хочу кое-что постирать.

– Я все сделаю, милая. Тебе лучше прилечь, если у тебя голова болит, – говорит она.

– Знаю. Просто хочу помочь, – отвечаю я, стараясь говорить нормально, хотя ноги у меня дрожат и хотят бежать прочь. Даже страха в моем голосе может оказаться достаточно. Они не должны догадаться.

– Как мило с твоей стороны, Бек. А где твои вещи?

– Я оставила их наверху.

– Ну, тогда сходи принеси их.

Я заставляю себя медленно повернуться, идти, а не бежать. Она включает машину, вода начинает заливаться в пустой барабан.

– Бек?

Мои плечи напрягаются.

– Да.

– Твой халат грязный.

Я осматриваю его. Впереди на подоле темные следы – я опускалась на колени в гараже.

– Видимо, это когда я выходила на улицу, чтобы попрощаться, – говорю я слабым голосом. Она знает, что я не выходила наружу.

– Тогда дай мне его.

– Я принесу его вместе с другими вещами. – Мой голос звучит странно, как-то высоко и наигранно, но я ничего не могу с этим сделать.

– Чтобы пятен не осталось. – Она протягивает руку.

Она не просит. Я скидываю его, чувствую себя ужасно незащищенной в одном полотенце. Она берет у меня халат. И в этот момент раздается звонок мобильного. Карман халата начинает светиться. Но она не останавливается; не возвращает его мне.

– Что ты делаешь? Мой мобильник! – кричу я, но она кидает его в машину.

Я подскакиваю, сую руки по локоть в горячую воду. По мере того как телефон погружается в воду, звонок становится мягче, тише – когда я вытаскиваю мобильник из намокшего кармана, раздается последняя трель. Затем он перестает звонить; экран темнеет.

Игнорируя меня, мама достает из шкафа стиральный порошок и кондиционер для белья. Она сделала это специально. Она не могла не слышать телефонный звонок. Возможно, она даже увидела телефон у меня в кармане и поэтому настояла на том, чтобы я сняла халат. Я бегу от нее, вверх по ступеням, придерживая руками маленькое полотенце.

Я закрываю дверь в свою комнату и подпираю ручку стулом, потом натягиваю новую одежду; вещи колются и пахнут пластиком, но так намного лучше, чем быть голой. Я сажусь на кровать. Это происходит на самом деле. Меня начинает трясти.

Они убили ее. Один из них убил Бек и запихнул ее в эту темную дыру. От волнения я начинаю задыхаться. Они знали. Все это время один из них знал. По крайней мере один. Они просто тянули время, ждали, пока Андополис потеряет интерес, пока Пол и Эндрю уедут. Я сжимаюсь в комок, пытаюсь успокоиться и дышать ровнее. Мне нельзя паниковать. Я должна выбраться отсюда. Но все, о чем я могу думать, – это ее скелет под домом, свернутый клубком, как маленький испуганный ребенок. Он лежал здесь все это время, спрятанный в темноте.

Окно. Я отталкиваюсь и поднимаюсь на ноги. Репортеры слишком далеко, чтобы услышать что-нибудь, но я их вижу. Миниатюрные мужчины с миниатюрными камерами. Если я могу видеть их, значит, и они могут видеть меня. Я прижимаюсь к стеклу и бешено машу им. Один парень достает сигарету. Остальные даже не шевелятся. Я могу попытаться докричаться до них, но родители услышат меня раньше. Я могу выпрыгнуть. Это два этажа, есть риск сломать себе что-нибудь, но они наверняка заметят, если я пролечу в воздухе. Другого выхода нет. Я пытаюсь открыть окно, но оно не поддается. Я дергаю что есть силы, кажется, мышцы вот-вот порвутся, но рама даже не шевелится. Она наглухо закрашена. Я подсовываю под нее пальцы и тяну, тихо поскуливая, обламывая ногти. Ничего не получается; кончики пальцев в крови и дрожат. Я начинаю плакать, задыхаясь. Я не могу его открыть. Единственный выход – через входную дверь, а я не хочу спускаться туда. Я ощущаю себя Рапунцель, запертой наверху в башне. Выхода нет. Можно попытаться разбить окно, но стекло толстое, и они обязательно услышат звон, прежде чем я успею сбежать. Тогда они догадаются. Я окажусь рядом с Бек – и будем мы, как близнецы, гнить вместе.

Нет. Пока они не знают, что я их раскусила, возможно, просто могу выйти из дома. Через входную дверь, как уже делала столько раз. Вытирая заплаканные щеки, я заставляю себя дышать ровно. Я хорошая актриса. У меня получится.

Когда я выхожу из комнаты Бек, в доме стоит тишина. Единственный звук – тихое жужжание стиральной машины. На всякий случай я держу в руках стопку грязной одежды. Сердце колотится, когда я неслышно спускаюсь по ступеням. Входная дверь все ближе. В пяти шагах, в трех. Вот я уже на нижней ступени. Дверь в одном шаге от меня.

– Бек? – Я оборачиваюсь. Мама стоит в гостиной. Она держит кухонные ножницы. Отец сидит на диване и смотрит на меня.

– Да?

– Куда ты собираешься?

– Я должна встретиться с Андополисом, – лгу я. – Он будет здесь с минуты на минуту.

– Ты несешь ему свое грязное белье? – спрашивает отец. Я не знаю, что сказать.

– Пусть он зайдет в дом. Если у тебя болит голова, тебе может стать плохо. Не следует ждать снаружи на холоде, – говорит она как ни в чем не бывало. Как будто она не держит перед собой острые блестящие ножницы.

Я перевожу взгляд с них на дверь. Я могла бы успеть выскочить, прежде чем она вонзит мне ножницы в спину. Отец встает, делает шаг между мной и дверью. Берет у меня из рук белье.

– Сделай, как просит мама, – говорит он.

– Ты не позволишь подравнять тебе волосы? – спрашивает она, глядя на мои секущиеся концы. Я сглатываю.

– О’кей.

Она усаживает меня на кухне и накидывает мне на плечи полотенце. Отец стоит позади нас и смотрит.

– У тебя всегда были такие красивые волосы. Не могу поверить, что ты их так запустила, – сетует она, расчесывая пряди. Зубья царапают мне кожу головы. Это не долго, не волнуйся. Винс может зайти и поговорить с тобой и отцом. Я хотела бы послушать, как там все продвигается.

Я пытаюсь оглядеться и понять, в комнате ли еще отец. Она рывком разворачивает мою голову обратно, и я смотрю только вперед.

– Мы же не хотим, чтобы было криво.

Холодные ножницы прикасаются к моему затылку, к шее; я слышу щелканье острых лезвий, когда они отрезают волосы. Мои руки крепко сжаты в кулаки под полотенцем.

– Будет выглядеть намного лучше.

– Спасибо. – Мой голос снова странный и высокий; я слышу в нем собственный страх. Но она, кажется, ничего не замечает.

– Мило и аккуратно, как раньше. – Я чувствую ее дыхание на затылке, когда она говорит.

Откуда-то из глубины дома раздается странный звук. Какой-то сдавленный плач.

– Что это было?

– Ты о чем, милая?

– Этот звук.

– Я ничего не слышала.

– А где папа?

– Наверное, прилег.

Я снова слышу этот мучительный звук.

– Приподними подбородок, – командует мама, поворачивая мое лицо так, чтобы я смотрела на нее. Она подносит ножницы к моему уху.

– Мне правда нужно проверить, здесь ли уже Андополис, – говорю я, глядя ей прямо в глаза. Почему я никогда не замечала, какие странные у нее глаза – стеклянные, блестящие, они никогда по-настоящему не сфокусированы на тебе.

– Почти закончили, – отвечает она.

Громкий гулкий хлопок. Я подскакиваю на месте.

– Осторожно, милая. Я не хочу тут мусорить.

– Что это было?

Она не отвечает. Ножницы щелкают снова и снова. Я чувствую, как по щекам катятся слезы, и я не могу их остановить. Звук напоминал оружейный выстрел. Мне нужно выбраться отсюда. Но она может перерезать мне горло одним движением ножниц.

– Пожалуйста, мама!

– Секунду, Бекки, – говорит она.

Я беззвучно плачу, прислушиваясь к отцу, но слышу только тишину. Затем она стягивает с меня полотенце.

– Сходи посмотри в зеркало! – говорит она. – Думаю, тебе понравится.

Я быстро поворачиваюсь и практически бегу к входной двери. Она не удерживает меня. Я могу идти. Я поворачиваю ручку, но она не двигается. Дверь не заперта, но не открывается. Я наваливаюсь на нее, отчаянно пытаясь открыть.

– Осторожно, Бек. Ты ее сломаешь, – говорит мама, проходя мимо с совком и щеткой.

Я замечаю: что-то подсунуто под дверь с другой стороны. Снова наваливаюсь на нее, больно ударяясь плечом, но она не поддается.

Краем глаза я вижу лицо Бек. Искаженный от боли рот, полные страха глаза. Я оборачиваюсь. То, что я вижу, – зеркало в прихожей, и это мое собственное отражение. Мои волосы пострижены в форме аккуратного боба, как у Бек. Я вижу то же самое, что видела она перед смертью. Наконец я знаю, что с ней случилось, и теперь мы разделим одну судьбу.

Потом я чувствую запах дыма.

22

Бек, 18 января 2003 года

Бек хотела начать день правильно. Она медленно приготовила себе мюсли, и даже мелко порезала туда яблоко. Вообще-то она собиралась делать это каждое утро, но как-то все руки не доходили. Полноценный завтрак важен. Мама всегда так говорила. Бек ела медленно. Торопиться все равно некуда. У нее уже нет друзей, с которыми нужно встречаться. Бек решила даже вымыть посуду, возможно, чтобы отложить принятие решения, чем заняться сегодня. Она аккуратно протерла миску и кофейную чашку и поставила их обратно в буфет, как всегда делала мама.

Поразительно, как ночной сон может все изменить. Вчера вечером Бек чувствовала невыносимую обреченность. Но сегодня все это казалось таким глупым. Таким драматичным. Она помнила, что раньше тоже испытывала подобное, но ничего плохого никогда не случалось.

Сегодня утром в глубине души она знала, что все будет хорошо. Вчерашние мрачные мысли исчезли, и она больше не чувствовала себя такой беспомощной. Сегодня она все изменит. Позвонит Эллен и скажет, что больше не хочет работать до закрытия кафе. Потом напишет Лиззи сообщение – извинится и скажет, что готова ждать ее прощения сколько нужно. Всего это, конечно, не исправит, но с планом она почувствовала себя намного лучше. Все встанет на свои места; она была уверена в этом. Как только найдется телефон. Бек не могла поверить, что настолько разозлилась вчера вечером, что швырнула его куда-то. Она развеселилась, представив, на что это было похоже со стороны, но и немного гордилась тем, какой крутой выглядела.

После душа она надела чистое хлопковое платье. Решила, что не собирается проводить целый день за уборкой. Она куда-нибудь сходит. Может, встретится с кем-нибудь из школы, кого давно не видела. В конце концов, нелепо иметь только одну лучшую подругу. Она знала, что многие в школе хотели бы общаться с ней чаще, но раньше ее и так все устраивало и она просто послала бы их. Но не сегодня. Она провела много времени перед зеркалом, распрямляя волосы и пытаясь нанести идеальный макияж. Все-таки, когда она знала, что выглядит хорошо, все казалось проще.

Она встала, отвернулась от зеркала, сосчитала до трех и потом резко развернулась обратно и взглянула на себя. В какую-то миллисекунду, прежде чем глаза поймали знакомое отражение, она заметила симпатичную беззаботную молодую женщину. Хорошо. А сейчас нужно идти и рыться в чьем-то палисаднике в поисках телефона.

Что-то мелькнуло в дверном проеме – что-то не вписывающееся в общую картину. Это был Пол, и в руке он держал нож. Он не заглянул в ее комнату, прошел мимо, она слышала легкий топот вниз по лестнице, как открылась и закрылась дверь в гараж.

Бек начала медленно складывать косметику – тушь, румяна, тональную основу – обратно в коробку для хранения. Ее рука была твердой. Она снова посмотрела на себя, но не узнала своего лица в белом пятне, которое отражалось в зеркале. Бек сжала руки в кулаки – ногти вонзились в мягкие ткани – и как-то заставила себя не думать об этом. На ладонях остались крохотные вмятины в форме полукругов.

Она вышла из спальни и остановилась у лестницы. Шаг вниз, потом еще один.

И тут невидимая блокада в мозгу, не дававшая ей думать о том секрете, исчезла.

Она пыталась отогнать от себя эти мысли, но было слишком поздно. Блокады уже не существовало, и все то, о чем она не хотела думать, снова возникло перед ней.

Близнецы сказали, что только они настоящие. Она помнила, как стояла в их комнате, вполоборота к двери. Как они пахли пеной для ванны и чистой детской кожей. Последние солнечные лучи длинного летнего дня пробивались сквозь закрытые жалюзи.

– Это значит, что вы меня ненавидите?

– Да.

В ее мозгу вспыхнули воспоминания: коллекция мертвых жуков, которую она обнаружила в их стенном шкафу, странное безэмоциональное выражение их глаз, которое она замечала и научилась игнорировать, пучки перьев или мертвые искромсанные птицы, которых иногда находила в саду. Она надеялась, что это сделала кошка. Но это было раньше. Тогда она еще легко могла не обращать внимания. Это было до того, как она узнала.

В тот день. Прошлым летом. Она должна была присматривать за ними. Бек не хотела думать об этом, но воспоминания начали раскручиваться у нее в голове, и она уже не могла их остановить. Всякий раз, когда она смеялась от счастья, близнецы обзывали ее уродиной, а когда злилась или расстраивалась, – шутили и нежно обнимали ее. Будь Лиззи рядом, все казалось бы другим. Будь у нее работа в «Макдоналдсе», возможно, ничего бы не случилось. Мама давала ей десять долларов в день за то, что она присматривала за братьями. Когда Бек согласилась, она не представляла себе, как все будет. Не выдержав в какой-то момент, она выбежала из дома. Около часа сидела на ступеньках местного магазинчика, медленно поедая жевательный мармелад и наблюдая за снующими туда-сюда семьями, пока содержимое пачки не закончилось.

Поднимаясь вверх по улице, Бек слышала звук газонокосилки, но не придала значения. Просто один из множества летних звуков, ничего особенного: стрекотанье сороки, жужжание цикад. Потом она осознала, что звук доносился из ее собственного сада. Она бросилась к дому, не зная чего ожидать, но понимая, что чего-то плохого. Маленькие дети не подстригают газоны.

Она попыталась остановить воспоминание на этом месте. Заставить себя думать о чем-то другом – например, как выглядит со стороны, стоя вот так на лестнице. Красиво ли смотрится ее платье, не слишком ли оно короткое. Но она не могла направить мысли в настоящее. Не могла представить себя здесь и сейчас. Она видела себя только в прошлом, как мчится к дому, забегает за него. Как стоит, задыхаясь, в палисаднике.

Ей потребовалась секунда, чтобы понять, что происходит. Газонокосилка работала, мальчики дико хихикали, но они стояли спиной к Бек, и она пока не догадывалась почему. Затем через тарахтение мотора она услышала кошачий вой.

Молли была закопана в землю по шею, и мальчики двигались к ней. Ее глаза были вытаращены, уши прижаты к голове. Она дергалась, пытаясь высвободиться. Но было поздно, слишком поздно. Бек успела только отвернуться, прежде чем газонокосилка наехала на Молли. Мотор на секунду запнулся, но потом снова заработал в обычном режиме. Братья обернулись на ее крик. Там было столько крови. Она побежала к Лиззи, забыв, что ее нет дома.

Отец и брат Лиззи улыбались ей, как будто что-то знали.

Но Бек тогда плохо соображала. Она быстро поняла, что лучше просто об этом не думать. После того случая Пол и Эндрю всегда были ласковы с ней, и она не могла не любить их. Тому уродству не было места в ее жизни.

Она стояла на верхних ступенях, ее тело начинало мерзнуть и неметь. Она могла просто вернуться к себе в спальню, схватить сумку и туфли и уйти. Жуки, птицы, кошки, собаки. Чем старше становились близнецы, тем крупнее была их добыча.