Квартира. Карьера. И три кавалера

Было ясно, что девочка, уже готовая прожить бесславную серую жизнь, совершенно не готова стать еще и позором «любимого города» и этой холеной красивой посетительницы.

– Ты! – безжалостно пригвоздила Стомахина. – Люди приезжают из медвежьих углов – жить негде, жрать нечего, даже просто знакомых нет. А царапаются, карабкаются. У тебя крыша над головой, родители со связями, друзья-приятели, чистенькая работа с девяти до шести плюс два выходных. Сколько в Москве людей, пишущих картины или вообще занимающихся художественной деятельностью? Миллионы. И все чувствуют, как ты, хотят того же. У многих, кстати, серьезное образование. Сколько из них известны? Сотня. Знамениты? Десяток. Ты решила, что сдохнешь, если не выйдешь хотя бы в известные? Отвечай.

– Да, – дрожащим голосом сказала Карина, будто признавалась в убийстве.

– Что такое талант?

– Способность выразить свое нестандартное мироощущение.

– Ответ неправильный. Талант – это сила преодолеть все за удовольствие самовыразиться. Это жажда лезть без мыла в узкую, грязную, вонючую трубу конкуренции, годами ползти по ней, обдирая кожу, и вылезти живой. Поползешь?

– Ага, – неуверенно прошептала Иванцова.

– Тогда слушай внимательно. Первое и главное – не бросать работу. Ты не представляешь себе, как она дисциплинирует, учит ценить время творческих занятий. Все равно эти восемь часов в день уйдут на треп, пьянку и прочую дребедень. И еще работа приносит деньги. Не будет своих денег – не будет уверенности в себе, – как ни странно тон Александрины опять изменился. Казалось, будет обличать до победного, но речь вдруг зажурчала, становясь все спокойнее, все медленнее. – Второе, перестань комплексовать с мэтром. Он такой же художник, как ты. Только у тебя рассвет, а у него закат. Но за свои деньги выжми его досуха. Учись не тому, что захотела его левая нога, а тому, что тебе нужно. Но учись как проклятая. Если он еще котируется, бывает зван на какие-то мероприятия, подружись с ним, сядь ему на хвост, таскайся за ним везде. Он будет вынужден представлять тебя как свою ученицу, начинающую художницу. Светись, светись среди официально признанных…

– А как же актерство? – жалобно пискнула Карина.

– Забудь, – сурово молвила Александрина. – Не знаю, как там со способностями, но ты для этого слишком независима. Используй свой дар себе во благо. Ты не представляешь, сколько тебе придется безошибочно и талантливо сыграть в жизни, чтобы выбиться в люди. Итак, третье. Установи контакт с молодой богемой. Только не через интернет, это – отхожее место. Провинциалы с отчаяния могут заглядывать. Обзвони и обойди всех своих одноклассников, каждого приятеля. У них у всех есть друзья. Тебя обязательно вынесет на нужных людей. Тусуйся с ними, переспи с самым одаренным…

– Как же его вычислить? – неожиданно для себя вопросила Трифонова.

Иванцова благодарно и согласно закивала. Александрина взглянула на Катю с живейшим интересом. Казалось, она не ожидала, что на главную медсестру тоже подействуют ее чары.

– Просто. Если за спиной про человека все говорят, что он ничем не примечательный выскочка, а в лицо соловьями поют комплименты, значит, тот самый. Только не вздумай лезть к нему со своими работами и требовать тебя продвинуть. Он – все, ты почти ничто. Если предложат быть пешкой в каком-нибудь проекте, не гордись, участвуй, вкладывай все силы. Твое дело закрепиться в среде и ждать своего главного шанса. Теперь по буквам: учась, тусуясь, подмалевывая что-нибудь для кого-нибудь, работай для себя, делай свое. Когда настанет твой час, ты должна предъявить зрелые серьезные работы. Последнее, верить в творческой среде нельзя никому. Жалеть нельзя никого. Откровенничать нельзя ни с кем. Самая благодарная роль на первых порах – наивная дурочка, которой до мастерства еще переть и переть. Только не заиграйся. Все. Вопросы есть?

Карина Иванцова сидела с открытым ртом и молчала. Катя Трифонова тихо спросила:

– Господи, сколько же времени это займет?

– Нет, ну, обожествлять меня не надо, – заскромничала Стомахина. – Лет десять минимум.

– Мне будет тридцать! – с отчаянием воскликнула Карина.

Александрина посмотрела на Катю, Катя на Александрину, и обе захохотали. Иванцова уставилась на них с диковатым выражением лица, потом слабо улыбнулась. Гуру отреагировала мгновенно:

– Рано тебе веселиться. Быстро показывай свои работы.

– Что? – не восприняла призыв начинающая художница.

– Не разочаровывай меня, – угрожающе процедила Стомахина. – Ты сейчас коробейник. Товар должен быть при тебе денно и нощно. Ну, я жду.

И вдруг Карина как сомнамбула поднялась со стула, вынула из платяного шкафа уже знакомую Кате синюю картонную папку и робко выложила перед Александриной. Та мельком взглянула на свои редкой красоты часы-браслет и рывком открыла вместилище драгоценностей Иванцовой. Сначала отложила две акварели – с облупленной советской беседкой и с новой хромированной остановкой под дождем. Потом еще три – какие-то пятна скручивались в спираль, были спиралью и снова раскручивались, становясь другими. Повернулась к Трифоновой:

– Ничего не хочешь выбрать? Ага, они подписаны, все нормально.

Катя вынула лист с двухэтажным старым домом, тающем в ливне. И обнаружила нечто новенькое – тот же дом, когда вода с неба валиться перестала. Он стоял, как осевший мартовский сугроб. И почему-то до зуда хотелось, чтобы этот каменный лед исчез совсем, открыл перспективу.

– Сколько? – Александрина явно заторопилась, еще раз посмотрев на часы.

– В смысле? – не поняла Карина.

– Сколько ты хочешь за эти семь акварелей? – неожиданная покупательница смотрела девочке в глаза.

– Не издевайтесь, – Иванцова опять шмыгнула своим большим курносым носом. – Вы из жалости.

– Я похожа на благодетельницу? – Александрина сунула под этот самый нос свои бриллианты. – Мне делать нечего, только скупать мазню каких-то соплюх? Копейки за халтуру никогда никому не заплатила и не заплачу. Назначай цену, минуту даю.

Трифонова смотрела на нее вопросительно, дескать, не перебарщиваешь?

– В городе стали часто ломаться терминалы. А моя старушка любит заглянуть в кофейню. Так я на всякий случай снимаю наличку заранее, – безмятежно объяснила Стомахина. И сурово воззрилась на опешившего автора: – Итак?

– По тысяче? – прошептала Карина.

– Идет.

Александрина вынула из сумки черный кожаный кошелек, из него – две пятитысячных купюры и положила перед впавшей в ступор Иванцовой. Улыбнулась подруге:

– Госпожа Трифонова, позвольте подарить вам две акварели в знак благодарности, сами знаете за что. Свои пять я забираю. Все, у меня больше нет ни минуты. Я позвоню вечером, часов в десять. Пока. – Она еще раз внимательно посмотрела на Карину: – Удачи, москвичка.

Александрина стремительно исчезла и вслед ей Катя и Карина хором взвыли:

– Спасибо.

Трифонова огляделась, будто впервые видела приемную. Светлые стены, модная светлая офисная мебель, встроенные в потолок светильники, окно во всю стену. И в этой современности – встрепанная, опухшая от рыданий девочка с вечными проблемами.

– Екатерина Анатольевна, кто она? – испуганно спросила Карина.

– Женщина, ставшая самой собой, – вздохнула Трифонова.

– Простите меня!

– Вы прощены. Я пойду. Закрывайте тут все и бегите домой. Завтра не опаздывайте, – говорила Катя, снимая халат, надевая пальто, сворачивая в трубочку акварели. – До свидания, Карина Игоревна.

– До свидания, Екатерина Анатольевна.

С Кариной провозились минут сорок. Трифонова вышла в сумрак осени и с удовольствием вдохнула холодный воздух, ощутив движение собственных ноздрей. И тут увидела на противоположной стороне переулка высокого худого мужчину с пышной седой шевелюрой. Подумала: «Какой симпатичный. Волосы абсолютно белые, хотя всего-то немного за сорок. Сорок три? Сорок пять? Обычная наследственность, а интригует. Так и тянет вообразить необыкновенную жизнь, которая заставила рано поседеть. Где-то я его уже видела. Пациент? Родственник пациента? Да, скорее всего, иначе не стоял бы напротив клиники. Ладно. Но очень, очень симпатичный. Ведь любит какую-нибудь женщину, а она его. Неимоверная красавица из богатой влиятельной семьи? Не иначе».

Она не пошла пить чай. Но шлялась по улицам вволю. Мысли были неуловимыми. Только какая-то начнет формулироваться и вдруг угасает. Давно с ней такого не случалось. Катя чувствовала то, что никак не удавалось выразить. И долго ходила в смеси блаженства и беспокойства.

Александрина позвонила в десять, как обещала:

– Как Мирон? – спросила Катя.

– Паинька. Сходил на совет директоров в гриме и очках на полморды, вообще затих, – отмахнулась подруга. И это значило, что все действительно наладилось хотя бы временно. – Кать, ты, надеюсь, шедевры своей секретарши в мусорное ведро еще не выбросила?

– Нет. Знаешь, они мне нравятся.

– Не предполагала, что ты остро реагируешь на современную живопись.

– А она такая? – удивилась Катя. – Странно, кажется, обыкновенные печальные картинки со смутной надеждой. Впрочем, не исключено, что мотание по Берлину, по его подвальным выставкам даром не прошло.

– Трифонова, это вообще-то ты? Берлин, подвальные выставки…

– «Не виноватая я!» – усмехнулась Катя. – Берлинский гид был сценаристом, журналистом и приятелем всяких творцов.

– Тогда держись за стул, – рассмеялась Александрина. – Я-то как раз собралась немедленно выкинуть свои пять листов. Но из клиники поехала за город, а тут небольшая вечеринка у родителей. Хотя еще дорогой бабушка, которая народная артистка, взглянула и сказала: «Какая нежность». Только она не специалист. А вот среди гостей таковой нашелся. Искусствовед, консультирует семейство по поводу произведений искусства. Увидел у меня в руках акварели, я как раз думала, куда их быстренько засунуть. И прямо вскинулся: «Что вы приобрели, Александриночка?» Я таким чуть ли не покаянным тоном: «Несколько работ молодого художника»…

– А почему покаянным? – удивилась Катя.

– Тут есть нюанс. К себе в квартиру мы с Мироном можем тащить что угодно. А в дом к родителям только то, за что им не будет неловко перед такими вот искусствоведами, – насмешливо частила подруга. – В общем, он акварели на свет рассматривал, крутил-вертел, разве что не лизал и не нюхал. Слушай рецензию, Кать. Это же музыка. Не бесспорно. Нарочито лаконично. Я так поняла, что «нарочито» – упрек. Строго, со вкусом. Написано мощными юными нервами, поэтому энергетика сильна. Но главное, он похвалил руку. Сказал, редкостно приспособлена рука. Почему-то долго не мог поверить, что автор девочка, а не мальчик. Я не думала, что в живописи что-то зависит от гендерной принадлежности. Вердикт таков – можно вешать в небольших интимных помещениях дома Стомахиных…

– Небольшое интимное помещение в доме Стомахиных – это туалет? – спросила Катя, вспоминая короткие толстые пальцы Иванцовой.

– В туалетах уже все висит. Бери выше – гардеробные и даже темные углы библиотеки. Так что передай своей мокрой курице, пусть трудится. У нее, кажется, действительно есть будущее.

– Ладно, окрылю при случае. Когда снова запаникует, – уверила Катя. – Александрина, только один вопрос. Ты можешь еще секунду поговорить?

– Давай скоренько, я заперлась в ванной. Но вот-вот все решат, что я тут моюсь.

– Ты виртуозно заговорила Карину. Мне когда-то очень помогла. Почему с Мироном не получается? – выдохнула Трифонова.

– Представления не имею, – вдруг с искренней мукой простонала Стомахина. Это прорвалось через толщу бодрости и радости, вероятно, доставив ей настоящую боль.

– Все, хватит. Извини, – почти крикнула Катя.

– Теперь уж дай закончить, – не согласилась Александрина. – Ты меня неплохо знаешь. Когда я вижу человека в унынии, мне физически плохо. И я сразу начинаю его веселить, что ли. Так, эдак, нащупываю, от чего ему полегчает. И успокаиваюсь, только когда он начнет улыбаться. А с Мироном вечно чувствую себя никчемной дурочкой. Может, ты объяснишь мне почему?

– Ты его любишь, – сказала Трифонова. Вернее, само сказалось, пока она готовилась думать и отвечать.

– А я полагала, что вышла замуж за богатого наследника по расчету.

– Ты его любишь, – повторила Катя.

– Да, люблю, – изумленно произнесла Александрина, будто дитя впервые читало по слогам. – И что теперь делать?

– Теперь делай что хочешь. Счастливая ты. Любовь – это самое прекрасное, что бывает с человеком. Быть любимой – ерунда, поверь, я это выстрадала. Любить, пусть безответно, только бы любить. Иначе чувствуешь себя не живой, а мертвой, – четко выговорила Катя.

Отключилась и пошла спать. У нее не хватило сил даже всплакнуть.

И еще одна суббота прошла с инженером Колей, а воскресенье с айтишником Егором. Парни действительно разговорились. Один возмущенно бубнил, какие немцы жадные. Они очень мало платили россиянам, даже тем, кого сами выучили. Их работягам в Германии доставалось больше, чем нашим инженерам.

– Катюша, меня изумляет бесстыдство. Мы ведь не вчерашние китайские крестьяне. Но они упорно делают миллионы евро на нашей дешевой рабочей силе. Унизительно чувствовать себя таковой.

– Коля, попробуй сменить фирму, если невмоготу. Психологи советуют делать это раз в пять лет, – вздыхала Трифонова.

Второго изводили сотрудники. Фрилансерам он не доверял. Явно развлекаются целыми днями, а вечером, полупьяные, наскоро выполняют задания. Поэтому решился создать маленький офис и усадил туда двух мальчиков и одну девочку. Почти успокоился, когда они оказались на глазах. Но ребята вскакивали в шесть и исчезали в две минуты седьмого. А дела еще не кончились. Им же было глубоко наплевать на это. Отработали секунда в секунду, и привет.

– Катенька, так нельзя. Люди должны гореть общим делом. В конечном итоге оно должно кормить их всю жизнь. Да, пока я не могу им много платить. Но они не для меня, а для себя стараются. Со временем станут руководителями отделов.

– Егор, ты владелец. Они – наемные работники. Бежина читал? «Никакой дизайн не поменяет вас местами», – если девушка начинала цитировать писателей, значит, ей нечего было посоветовать.

На самом деле труды обоих этих мужчин ее мало занимали. По тяжелой голове Трифоновой шлялась пословица: «Хрен редьки не слаще» в компании трусливой идеи бросить жребий. В Кате давно работал московский таймер. Столичный ритм она ощущала кожей. Хотя при чем тут ритм? Уже Коля брал ее руку, прижимал к своей груди и долго не отпускал. А Егор, когда она споткнулась, недвусмысленно крепко поддержал за талию. Еще по одному свиданию, и оба, судя по манерам, вежливо пригласят ее в постель.

«Правильно, с обоими надо соглашаться, если по-взрослому рассуждать, – зло объясняла себе Катя. – Как можно выбрать мужчину, не переспав с ним? Пошлешь живчика и останешься с импотентом. А если оба живчики? Или оба импотенты? Нет, пора делать перерыв». Легко решить, трудно выдумать причину. Парни раскочегарились и на намеки о паузе отзывались нервно. Выручил, как обычно, Иван. Позвонил и сказал, что будет в Москве в субботу несколько часов. Потом уедет в Питер, оттуда в Финляндию. И Трифонова с легкой душой сообщила и Коле, и Егору, что на выходные из Америки прилетает старый верный друг, отвлечь от которого ее не в состоянии никто и ничто. Егор покорно вздохнул, Коля проворчал что-то вроде: «Разъездились, блин».

Было начало октября, но стояла теплынь, и в листве преобладал зеленый цвет. Случаются изредка годы, когда не верится, что наступит зима. Иван сидел на открытой террасе, глазел на москвичей и ждал Катю. Она прибежала радостная и сразу затормошила его, принявшись расспрашивать. Потом сказала:

– Ты с каждым разом становишься все холенее. Дошел до того, что, если тебя в обносках посадить в переходе с гармошкой петь матерные частушки, то будет очевидно, что миллиардер зачем-то вырядился в рванину и сел в переходе петь матерные частушки.

– Спасибо на добром слове, Катенька, милая, – с восторгом глядя на Катю, проговорил Иван.

Тут на террасу поднялся седовласый мужчина, которого Трифонова видела напротив клиники. И потом не раз замечала в окрестностях. Он впервые отвесил Кате элегантный полупоклон. Она растерянно кивнула.

– Кто это? – недовольно спросил Иван.

– Не знаю. Может, больной, может, чей-то родственник. Всех не упомнишь. А они, бывает, после выписки годами здороваются.

– Больной? – поморщился Иван.

– Успокойся, мы их здоровыми из клиники отпускаем, – засмеялась Трифонова.

– Катенька, послушай… – Иван положил свои крупные, что называется, рабоче-крестьянские кисти на ее узкие, белые. Он никогда не сжимал их, не пристраивал поудобнее, и от этой тяжелой неподвижности становилось так хорошо и тепло. – Я взял из банка драгоценности мамы. Там немного, но они качественные. И сертификаты на все камни есть. Хочу, чтобы ты их носила.

– Иван, милый, – вздохнула Катя, – мне некуда носить украшения, тем более дорогие. Оставь для своей будущей жены.

– Чужая баба перебьется, – сердито отрезал Иван.

– Какая же она чужая? Полюбишь, будет самая родная, – не сдалась Катя.

– Нет. Это московские украшения, они должны быть здесь. Не хочешь носить, положи в сейф за кроватью. Когда-нибудь пригодятся. А если не доверяешь сейфу, – в глазах Ивана появилась веселая хитреца, он склонил голову, давая понять, что хочет посекретничать. Его собеседница охотно приблизилась. – Если не доверяешь сейфу, – тихо-тихо продолжил он, – у нас есть надежный тайник. Снимаешь вентиляционную решетку в кухне, нащупываешь крюк, который отец вмуровал в стену, вешаешь мешочек с золотом-бриллиантами и возвращаешь решетку на место.

Они посмотрели друг на друга, соприкоснулись лбами и долго смеялись от души. А седой Станислав исподтишка любовался Катей Трифоновой и думал: «Фантастическая девочка. Серьезная такая с виду. Но из-за нее то два приличных молодых господина в ресторане друг другу морды в кровь бьют. То несравнимо более приличный немолодой господин ржет с ней, как школьник. Кто же ты такая, чаровница? Я все равно выясню».

Девочка была еще и коварная: незаметно сфотографировала его, пока он отвлекся на официанта. Ей необходимо было вспомнить, где же она видела эту редкостную шевелюру.

Они с Иваном покатались по городу. Он уже переставал его узнавать и спрашивал у Кати, где что. Потом завез ее с драгоценностями домой.

– Поднимешься? – ровно спросила она. – Я так ничего и не меняла. Взгляни.

– Не могу, – трудно ответил Иван. – Сообщи, когда захочешь сделать ремонт. Я все устрою.

Нежно поцеловал в щеку. И послал телохранителя проводить до квартиры.

Там девушка открыла шкатулку и рассмотрела царский подарок. Крупный отличный жемчуг, изумруды, сапфиры, бриллианты – все по полной программе – колье, серьги, кольцо. Только куда их носить? В клинику? Не слишком умно. В театр? На премьерах она не бывала, а на обычных спектаклях иногда даже нарядное платье кажется неуместным. Москвичи, как бегали всегда в театр «от станка», так и бегают, только теперь от компьютерного стола. Но одеты примерно так же. В ресторан? Под такие украшения нужен настоящий мужчина. Представить себя с Колей или Егором в жемчугах невозможно.

Трифонова достала айфон и посмотрела на тайком сделанную фотографию. Вот же он, красавец. Хотя нет, рыжий Коля красивее. Но этот эффектный. Высокий лоб, большие глаза, прямой нос, чувственный рот, тяжеловатый подбородок с ямочкой. Если описывать, с ума можно сойти. А в жизни все как-то нивелируется мимикой, и «ой, девочки, какой мальчик» не звучит. Где же она его все-таки видела? Катя вздохнула, отодвинула кровать, открыла вмурованный за ней в стену сейф, сложила туда драгоценности и сертификаты. Ивану важно, чтобы они здесь лежали, пожалуйста. Вернула мебель на место. Села и вдруг вспомнила, как лежала ночью после поликлинического приема в общаге. Сна не было, зато были лихорадочные мечты о том, как однажды она триумфально вернется в родной город – в роскошных украшениях и шубе. Правда, тогда к этому набору мозг настойчиво добавлял новые сапоги, потому что ее старые развалились. И вот норка висит в шкафу, драгоценности валяются в сейфе, а в родной город совсем не тянет. И, если доведется поехать, она наденет джинсы, кроссовки и куртку.