Квартира. Карьера. И три кавалера

– Ладно, поеду домой. Не буду мешать работать, – поднялась Стомахина. – Я всегда тебе говорила: «Нет худа без добра». А ты отвечала: «И добра без худа, к сожалению, тоже». Мы чуть не поменялись местами.

Катя улыбнулась счастливой улыбкой. Подруга, от отчаяния предлагавшая ей в любовники мужа, возвращалась в свое естественное состояние. «Чуть не»… Оптимистка.

В приемной стремительная Александрина резко остановилась возле надутой Иванцовой.

– Берегите свою начальницу. Она – уникальный человек.

И Карина, у которой на языке вертелось множество упреков наглой посетительнице, вдруг молча согласно закивала. Это была типичная реакция собеседников Александрины на ее строгие и одновременно веселые призывы. Стомахина действительно пришла в себя.

Глава пятая

Конец сентября выдался небывалым. Трифонова еще никогда не встречалась с двумя мужчинами одновременно. В среду поужинала с Егором. Сразу предупредила парня:

– Извините, но меня совершенно не интересуют гаджеты.

– А меня лекарства и все прочее. Ура, хоть пообщаемся, как нормальные люди. Давай на «ты»?

– Давай…

Он напрасно радовался. Общаться по-человечески было очень трудным делом. Катя быстро усвоила разницу между простым айтишником и тружеником соответствующей индустрии. У Егора была небольшая фирма, и административная нагрузка уже несколько поколебала творческую беззаботность. Дальше они забуксовали. Про детство и семьи было уже неинтересно. Про политику и коррупцию еще не… В спорте совершенно ничего не понимала девушка. В искусстве – оба. Редкостной изумительной осени хватило на четыре фразы. Глобального потепления – на две. Егор в него верил, Катя нет. С органической едой наоборот – она защищала, он высмеивал. Тоже в одном предложении. Илон Маск и Цукерберг неизбежно заводили в профессиональную вотчину Егора, а человеческие гены, с которыми в мире уже вовсю что-то делали, были только Катиной темой. С горя мужчина решил посплетничать. И начал искать общих знакомых в соцсетях. Трифонова равнодушно сообщила, что ни одной не пользуется, и имеет самые общие представления об Инстаграме. Егора вышибло, как пробки, и свет беседы надолго погас. Во тьме кое-как нащупали пару-тройку видеоблогов, на которые Егор был подписан, а Катя заходила эпизодически. Освещение включилось.

Одно маленькое происшествие омрачило свидание. Когда они вышли из ресторанчика и девушка призналась, что живет очень близко, направились пешком к ее дому. Из какой-то арки вдруг материализовался пьяный бомж. Он тащился за ними и бубнил что-то невнятное, но угрожающее.

– Не оборачивайся, не реагируй, он быстро отстанет, – сказала Катя. – Их очень много в центре. Гораздо больше, чем на окраинах. Место хлебное, что ли?

Но Егор обернулся и коротко рыкнул:

– Исчезни, мразь.

Трифонова сжалась, в ужасе представляя, что сейчас начнется резня. А бомж замолчал и мгновенно свернул невесть куда.

– Прости, если испугал. Но им нельзя позволять наглеть, – сказал Егор.

– Слушай, он такой запуганный, – удивилась девушка. – Жалко.

– Себя пожалей. Почему ты должна слушать его мерзкое бормотание? Из человеколюбия? Через минуту эта опустившаяся скотина начала бы тебя оскорблять даже при мне, поверь. И то, что он запуганный, выяснилось только, когда ему дали отпор, правда?

– Он, наверное, решил, что ты его изобьешь, – не унялась Катя.

– Да знает он прекрасно, что никто в здравом уме до него руками не дотронется, – успокоил Егор. – А вот пристрелить можно.

Эта обычная ночная московская история и следа бы в Трифоновой не оставила. В конце концов, что Егору было делать? Действительно идти вперед с девушкой молча? Но тон парня был таким странным. Брезгливым? Жестоким? Тяжелым? Катя не могла разобраться, и это ее мучило. «Слово “мразь” было лишним, – решила она. – С другой стороны, без него могло бы не получиться избавиться от этого ужасного типа. Оно усилило эффект, всего лишь. Как мат. Но Егор не матерился, хотя мог бы». Найдя нечто хорошее в ситуации, она успокоилась. И о том, что для разговора им понадобились три в общем-то развязных и не во всем умных человека, которые с экранов компов несли что-то свое сотням тысяч и миллионам, подумала уже вяло. Ничего страшного, пока они совсем чужие, без помощи не обойтись. Вот только с Кириллом, Александриной, Мироном, Петером, Иваном все было иначе. Ни с кем из них не пришлось осторожно и натужно искать, о чем бы поговорить. Никакие заводилы из интернета не требовались. Илон Маск с Цукербергом отдыхали. С первых минут знакомства закручивалось и раскручивалось, сжималось и расправлялось, пульсировало и затихало что-то глубоко личное, свое собственное. И ведь не откровенничали истово, наоборот, многое не было произнесено до сих пор. Но главным были они сами, все остальные – великие, мудрейшие, знаменитые шли к ним довеском. Гордыня тут и не ночевала. Просто каждый остро чувствовал единственность и неповторимость своей жизни. Ни одна минута не вернется, если упустишь. Истратишь ее на повторение слов какого-то модного человека, чтобы выпендриться, она ему и будет принадлежать. Твоя минута станет его минутой. «Ты уровень не сравнивай, – посоветовала себе Трифонова. – Егор другой, и все. Имеет право на существование. А тебе не возбраняется бегать к нему на свидания. Если обсуждение чьих-то домыслов перейдет в хроническую стадию, можешь проститься. Странно, конечно. Только познакомились…»

А в пятницу ничего не помешало инженеру Коле осуществить план недельной давности. Тут обошлось без томительного поиска общих тем и испытания бездомными. Просто трепались в его манере – находить смешное во всех и додумывать про них всякие нелепости. Как ни крути, общение тоже запускали и подпитывали внешние раздражители. И снова Катя запретила себе привередничать: «Не торопись. Так сложилось, что ты забыла этот тип мужчин. Вспомни, будь добра. Москва, твое начало в ней. Они были повсюду. Здоровые, веселые и абсолютно нормальные. Егор с Колей уже поднялись выше, окрепли, посерьезнели. Очень тебя уважают. И теперь есть за что. А те самонадеянные, напичканные интернет-пошлостями, поголовно «занимающиеся бизнесом» юноши, тянущие медсестричку из глубинки на задние сиденья подержанных иномарок, хотели трахнуться без разговоров. И что делать? Где возьмешь свежего Мирона или нового Ивана? И нужно ли тебе повторение пройденного? Дай ты людям раскрыться, заговорить от души. Может, они не хуже, просто стесняются».

Трифонова полагала, что разберется, с кем будет встречаться, а кого отпустит, чтобы не терял с ней времени. С первого же раза сообразит. Ну, или сердце подскажет, хотя ничего глупее таких подсказок на свете нет. Они для того и существуют, чтобы разум потом констатировал: «Ты – дура». В общем, знаменитая женская интуиция – это всего лишь средство от женской же самонадеянности. Другое дело – женский ум. Вот это что-то с чем-то. Он цепкий, разбивающий на составляющие любое целое и анализирующий эти мельчайшие детали. Правда, собирать все потом воедино большинству неинтересно. Да и не поймешь уже, откуда вытащила эту забавную пружинку, а откуда это маленькое колесико. Но те, кто не ленится, воистину дадут сто очков вперед любому мужчине.

Как бы то ни было, ни сердцем, ни умом Катя между Егором и Колей не выбрала. Пришлось соглашаться поужинать еще и с тем, и с другим. Она только усложнила задачу инженеру: перенесла свидания с пятницы на субботу. Слишком удобно ему было встречаться с ней в тот единственный день, когда он работал в клинике. Кроме того, что там с Колей получится, было неизвестно, а Петер с Иваном имели право на вечер, к которому сама же Трифонова их и приучила. Ее привычка не лгать даже тем, кого ее бабушка церемонно называла то «кавалерами», то «ухажерами», заставила сказать честно:

– Коля, извини, я понимаю, мы, москвичи, люди занятые. Но я не могу сразу после работы переключаться на тебя. Не могу не уважать твоих усилий. Ты стараешься, заказываешь столики, продумываешь маршруты прогулок, а я еле живая в рабочей одежде и обуви тебе сопутствую. С удовольствием, поверь. Но дай мне возможность соответствовать.

Трифонова никогда еще не видела в буквальном смысле слова вылезших на лоб мужских глаз. Впрочем, женских тоже. «Я что-то совсем не то ляпнула?» – с тревогой подумала она. Бедная Катя! Такой градус откровенности мужчина, привыкший, что с ним все играют в какие-то игры, был просто не в состоянии вынести. Ее искреннее желание вознаградить его за старание человеческим обликом и свободной от мыслей о работе головой лишало разума. Нет, серьезно, должна, просто обязана делать вид, что снисходит и так далее. Сказала: «Не хочу в пятницу. Так и быть, сделаю одолжение в субботу», он бы принял с радостью и благодарностью. А она: «Дай возможность соответствовать»… Чуть оклемавшись, Коля подозрительно хриплым голосом ответил:

– Я ведь думал, что тебе так удобнее. Прости великодушно. Когда скажешь, тогда я и буду готов… То есть я теперь всегда готов, Катюша.

И его простодушное «теперь» доказывало, что эти два сапога – пара.

С Егором было проще.

– Когда ты сможешь встретиться в следующий раз? А, стрекоза на ромашке? – весело спросил он, прогнав бомжа и доставив Трифонову к калитке ее дома.

– Кто? – удивилась девушка.

– Стрекоза на ромашке. Как только впервые тебя увидел, сразу это пришло в голову. Ожидал встретить матерую тетку, «сидящую на дефиците», а тут ты… Такая… Думал, поужинаем, поговорим, и пройдет. Какое там, наоборот: все стрекозистее и стрекозистее, все ромашистее и ромашистее.

– Ты с концами на зеленый луг не уходи, а то потеряешь трудоспособность. Когда у человека собственное дело, нельзя отвлекаться надолго, – посоветовала Катя.

Егор восторженно расхохотался. Тоненькая глазастая стрекоза с ромашки заботилась о процветании его фирмы, его любимого детища, его гордости и надежды! Хотя по законам романтического жанра должна была именно завлекать его в луга, в поля, в березовые перелески, на берега чистых озер. Вот она порхает, а он с сачком носится за ней, носится. И рано или поздно обязательно поймает. Вынет из сетки, перепуганную, трепещущую, и нежно скажет: «Не бойся, маленькая красавица». А она говорит: «Не уходи на луг с концами». Нестандартная девушка, какое счастье!

Так у Кати Трифоновой оказались заняты суббота Колей, воскресенье Егором. Но, к собственной досаде, и со второго раза ей не удалось сделать выбор. Не то чтобы парни сильно отличались друг от друга. Скорее наоборот, были слишком похожи. Сначала Катя решила, что с Колей, учившемся в Германии, будет приятно мысленно прогуливаться по любимому обоими Берлину. Но оказалось, что и Егор был там не раз, и тоже любит город. И с ним по Берлину гуляй не хочу. Перед Трифоновой были обычные современные горожане – умные, живые, много работающие и вынужденные из-за этого отдыхать мало, но интенсивно. Рыжий Коля был чуть степеннее. Егор казался более легкомысленным, но девушка не обманывалась. Его «исчезни, мразь» она помнила хорошо. «Просто удивительно, – думала несколько растерявшаяся главная медицинская сестра крупной частной клиники. – Вот любила я Кирилла как ненормальная. И в нем одном было всего с избытком. А тут два отличных парня, и в каждом чего-то не хватает. Чего именно, понять невозможно. Не иначе моей хотя бы влюбленности, которая и дополнит это непонятно что».

И еще кое о чем думалось Кате Трифоновой. Она любила, ох, как любила. И понимала, что больше не в силах ждать любви. Готова была просто выйти замуж за «порядочного мужчину». Тогда не проще ли было сделать это с Мироном Стомахиным три года назад? А что? Он ее боготворил. Секс у них был отменный. Мучений с квартирой она избежала бы. Егор с Колей по сравнению с Мироном не бедные, а нищие бесперспективные лузеры на веки вечные. И еще неизвестно, захочет ли хоть один из них на ней жениться. Она не жалела ни о чем, только напряженно размышляла, не проще ли было бы. Встреть она того самого, любимого до безумия, малейшего сомнения бы не возникло. Но если все равно кончилось принципом «лишь бы человек был хороший», потому что рожать пора, то вопрос зудел, как комар. Самое мерзкое – ждать, пока этот кровосос укусит, и можно будет с мазохистским наслаждением шлепнуть себя по щеке, размазав по ней каплю собственной кровушки.

«Стоп. Во-первых, когда и как ты могла «встретить любовь», если те же три года не отлипала от компьютера и училась как проклятая? – обратилась к себе Трифонова с некоторой суровостью. – Главный тоже спросил: “Зачем?” И правда – зачем? Зачем тратила молодость? А затем, чтобы уверенно чувствовать себя на своем месте. Прихожу в клинику и не то что главного врача или владельца, черта лысого не боюсь. Во-вторых, противопоставим три года с Мироном и восемь дней с Иваном. Да пошел этот Стомахин на фиг! Мы с Иваном дышали друг другом. Тот миг понимания, что лучше никогда не будет, что даже с ним такой накал больше невозможен и необходимо расстаться, неповторим. Мы ведь даже не успели осознать, любим – не любим. Первый раз в жизни не до определений состояния было. И кстати, Иван гораздо богаче Мирона. У того все в семье, а у этого – все только его. Вот так».

Катя незаметно загнала себя в ловушку. Можно бросить Мирона, который на пять лет моложе. Потом немного подышать зрелым миллиардером Иваном. А затем начать беспокоиться, женится ли на тебе скромный инженер или владелец маленькой фирмы. При этом ни того, ни другого не любить. Трифонова поежилась. Но то, что раздирало бы ум любой женщине, дескать, низко же ты в итоге пала, ее даже не царапнуло. Дело в том, что Катя Трифонова никогда не двигалась вверх-вниз. Только вперед. А назад было невозможно – у девушки не было механизма заднего хода.

Когда-то Трифонова сочла немецкую медсестру биороботом. Она не догадывалась, что сама на работе тоже не совсем человек. Два мужчины, свидания, необходимость выбора… А Катя в клинике не подумала о них ни разу. Хоть на секунду отвлеклась бы, что плохого. Нет, ни мысли, ни, казалось бы, беспричинного изменения настроения, ни обычного выключения из действительности на минуту-другую. Более того, она немке сто очков вперед давала. Потому что та родилась и выросла в условиях, где принято беззаветно трудиться за нормальные деньги. Трифонова же начинала в советской, по сути, поликлинике. Она и сейчас такая же, в смысле поликлиника: «Они делают вид, что нам платят, мы делаем вид, что работаем».

Больше всего Трифонова ненавидела совместные чаепития с тортом в предпраздничные дни после первой смены и винопития после второй. Причем последнее было унизительно до тошноты: забежать в раздевалку, озираясь по сторонам, махнуть из пластикового или бумажного стаканчика грамм пятьдесят, подмигнуть тому, с кем чокалась, и гордо выйти к коллективу, разливающему чай. Так все по очереди бегали прикладываться и делали вид, что в туалет отлучались или в своем кабинете свет забыли выключить. «Идите по домам! – хотелось орать Кате. – Вы же все друг друга на дух не переносите, вы же все друг другу конкурентки. И вообще, зачем в поликлинике? Ну зачем?»

Еще она не выносила «треп на лужайке», когда медсестра рассказывала своей подружке о домашних проблемах. Даже когда выдавалось действительно свободное время и разговор не мешал приему, Трифоновой непереносимо хотелось послать баб вон, на свежий воздух. Потому что, обсудив мужей и детей, те надолго приобретали вид зомби, переживая услышанное. До врача ли тут, до пациентов ли.

Очутившись стараниями Анны Юльевны Клуниной в частной клинике, Трифонова отдохнула душой. Боже, в служебных помещениях тут не было ни одной чашки. Еда и питье в кафе на первом этаже. Вода в кулере у всех на виду. Сесть и посплетничать в укромном уголке было немыслимо: таких уголков в современном здании не предусмотрели. А старшая медсестра, заметив праздноболтающих, тут же начисляла штрафные баллы. Да и врачи, наши врачи, которых средний медперсонал ни в грош не ставит! Оказывается, они тоже не терпят, когда их помощницы отвлекаются. Делают замечания, жалуются медсестринскому начальству. Им совсем неинтересно, что там у медсестры с ее бойфрендом или что говорит Машка из соседнего кабинета. Их можно уважать и даже побаиваться. И вообще трудновато дружить, называя друг друга по имени и отчеству. Женщины, пришедшие из родимой государственной медицины, трудно адаптировались к новым порядкам. Зато Катя блаженствовала.

Став главной, Трифонова еще немного подкрутила гайки. Она кучу времени потратила, утрясая со старшей медсестрой каждого отделения список должностных обязанностей.

– Екатерина Анатольевна, у вас персонал-то как эффективно трудится, – с некоторым изумлением сказал главврач через полгода.

– Трудится до здоровой приятной усталости. Иначе не вижу смысла ходить на работу, – отрезала Трифонова.

Руководящий клиникой румяный жизнелюбивый профессор слегка вздрогнул и как-то бочком отошел. Не исключено, что с тех пор в ночных кошмарах ему изредка мерещится, будто он обретает здоровую приятную усталость под личным контролем Екатерины Анатольевны Трифоновой.

Разумеется, с себя Катя требовала вдвое. Так что не могла думать о мужиках в своем офисе, даже если захотела бы. Карина Иванцова в общем и целом понимала, с кем имеет дело. Трифонова ее сразу предупредила:

– Чтобы вовремя уходить домой, надо пахать.

– Надо так надо, – вздохнула Карина.

Девочка не считала свою начальницу трудоголичкой. Та могла остановиться и останавливалась, когда заканчивала то, что наметила сделать за день. И новых заданий ни себе, ни ей не изобретала. Трифонова в ее понимании была просто… Да, именно биороботом со сложной, но вполне приемлемой программой.

В тот день неутомимая Катя разогналась, как гоночный автомобиль. Поскольку соревновалась она в заезде сама с собой, аварий удалось избежать. В половине шестого вечера дела иссякли. Она еще минут двадцать пять читала американскую статью об организации работы среднего медперсонала в хирургических отделениях – поддерживала уровень. Пять минут пила минералку, стоя у окна – мелкими глотками, отдыхая. Иванцовой уже пора было бы «показать личико» в проеме двери и спросить, можно ли бежать из клиники со всех ног. Но личико не показывалось. Скорее удивленная, чем обеспокоенная, Трифонова сама выглянула в приемную. И рванула к личному помощнику.

Та все еще в белом халате сидела за столом, уткнувшись в него лбом, и тихо на одной ноте тоскливо выла:

– И-и-и…

– Карина Игоревна, что с вами? – воскликнула Трифонова. – Что стряслось?

Услышав над своим красным жарким ухом ее голос, Карина зарыдала в голос.

– Что? Что? Что? – спрашивала Трифонова.

– А-а-и-а-и-а…

– Сейчас я сделаю вам успокаивающий укол, – метнулась к себе Катя.

Иванцова протестующе горестно и страшно закричала.

– Сейчас позвоню в неврологию…

Крико-вой только усилился.

– Что у вас тут происходит? – живо поинтересовался неповторимый голос.

Беспомощная главная медсестра посмотрела в сторону входа. И сама завопила, не помня себя от радости:

– Александрина! Господи, какими судьбами?!

– О, мне тут несказанно рады. Это так бодрит. Я бабушку Мирона сопровождаю. Пока ее осматривают, дай, думаю, проведаю Катю.

– Бабушку, которая академик? – тупо уточнила Трифонова.

– Нет, которая народная артистка, – рассмеялась неунывающая при любых зрелищах Стомахина. – Что с девушкой? У нее кто-то умер?

– Я не могу добиться ни слова уже минут пять.

– Ну, ты же ее начальница. У нее на тебя вполне понятная реакция, – продолжила веселиться Александрина. – Знаешь, в нормальном состоянии держится, а в критическом весь ужас перед тобой вылезает. Что ты с подчиненными делаешь, Трифонова?

– С этой ничего. Она вполне вменяема и работает на совесть.

– Ладно, будем выяснять, – усмехнулась Александрина и неожиданно резко подняла Иванцову за плечи.

Катя уже стояла наготове с парой таблеток и стаканом воды. Ловко впихнула в приоткрытый рот лекарство и влила немного жидкости. Карина рефлекторно проглотила.

– Класс, – восхитилась Стомахина.

Катя пожала плечами, мол, долго ли умеючи. Оскорбленная насилием девочка снова заголосила.

– Она когда-то сказала, что истеричек надо хлестать по щекам, – кивнула на Трифонову Александрина. – С тех пор мне очень хочется проверить это на практике. Пожалуй, ты в качестве подопытного кролика подойдешь. Быстро замолчала, вытерла сопли и представилась. Зовут тебя как?

Катя глазам своим и ушам не верила. Будут пощечины или нет, словно зависело от того, понравится ли Стомахиной имя истерички. «Вот кому надо было в артистки, – подумала она. – А ведь Александрина и со мной разговаривала, когда я с ума сходила, наверное, так же. Просто сейчас я впервые наблюдаю ее со стороны. В ее голосе звучит неподдельная ярость. При этом она развлекается, а не ярится. Ничего себе. Даже не верится, что это импровизация». Девочка, похоже, восприняла слова неожиданно явившейся молодой женщины правильно. Достала из ящика стола бумажные салфетки, добросовестно высморкалась и тихо сказала:

– Карина.

Александрина помолчала, будто раздумывая, бить или не бить. Явно отложила решение до ответа на следующий вопрос:

– Ну, Карина, почему ревешь белугой? Не вздумай снова начать. Отвечай.

По щекам Иванцовой текли слезы, побелевшие губы дрожали, но криком кричать она больше не решалась. Горячечно заговорила:

– Я ненавижу эту клинику, этот офис, этот халат. Даже Екатерину Анатольевну иногда ненавижу…

– Ее-то за что? – ласково уточнила Александрина.

Именно ласково, вкрадчиво, но Иванцова сжалась, а Трифонова попятилась.

– За то, что ей здесь нравится. Приходит и увлеченно делает одно и то же. Господи, час за часом, день за днем, неделя за неделей, год за годом. И так до старости! А тут плохо, скучно, гадко, я больше не выдержу. Я хочу писать акварели, играть на сцене, сниматься в кино… Мне нужны люди искусства, с которыми мы понимаем друг друга…

– Теперь молчать, – велела Стомахина и повернулась к Трифоновой с немым вопросом.

– Она три раза не поступила во ВГИК. Но в этом году начала брать уроки у настоящего художника с собственной мастерской, – отчиталась Катя.

– Снова говори, – переключилась на Иванцову Александрина. – Мэтр тебя обидел? Изнасиловал и выгнал?

– Нет, что вы! Он – знакомый родителей, уроки платные. Но каждый раз посмотрит работу, буркнет: «Ничего, ничего, займемся основами», и все.

– А надо, чтобы вопил от восторга при виде?

– Не надо! – снова крикнула девочка. – Я бездарность, понимаете? Абсолютная, никчемная бездарность! Полный ноль! Вот пройдут годы, из меня ничегошеньки не выйдет, я, может, руки на себя наложу. А Земля будет себе вертеться, люди – жить, и всем плевать на то, что Карина Иванцова страдала и не реализовалась. Всем, всем, всем плевать. Они даже не узнают о моем существовании. Я впервые сегодня поняла, что у меня запросто может ничего не получиться. Буду обычной московской чеканашкой, которая воображает себя художницей.

– Так ведь очень нелегко пробиться, – не выдержала душераздирающего монолога твердокаменная Катя.

– Нелегко? – взвизгнула Карина и скрестила на груди руки с короткими пухлыми пальцами. – Сейчас, сию секунду другие выставляются, участвуют в каких-то проектах, репетируют… Сволочи, суки, они не могут быть одарены больше, чем я. Они же ногтя моего не стоят все, вместе взятые! С детства это чувствую, едва ли не с рождения. Но какая-то погань выбивается, и только я тут сижу… Господи, я ни на что не годна. У меня никогда этого не будет!

Трифонова собралась открыть рот, чтобы довести до сведения то ли таланта, то ли бездарности, что распоясываться и поносить ближних не обязательно. Девчонке позарез нужны единомышленники, которые на самом деле презренные ненавистные твари. Где логика? Но Александрина приложила к губам указательный палец правой руки и незаметно под столом подняла большой палец левой, дескать, не издавай звуков, все великолепно. Катя давненько перестала что-нибудь понимать. Она только завороженно смотрела, насколько отличались кисти рук Иванцовой и Стомахиной. Никогда не замечала, что они у людей такие разные. И еще все длилось потрясение от того, что вытворяла ее подруга. Но шоу продолжалось, как ему и заповедовала Мэри Пикфорд, когда ее, благополучно живущую, назвали умершей. Вместо того чтобы развивать тему зависти к сукам, Александрина весело поинтересовалась:

– Ты приезжая или москвичка?

– Москвичка, – от неожиданности Карина попыталась икнуть, но только закашлялась.

– Ах, москвичка! Я тоже. Мне стыдно за тебя! Позоришь любимый город! Меня позоришь!

Как ей удалось вмиг заменить беззаботность на праведный гнев, лучше было не разбираться.

– Я?! Я?!