Время свинга

Я поспешила к ней, извиняясь. Она открыла дверцу:

— Садись и все.

Я села рядом, по-прежнему извиняясь. Она подалась вперед распорядиться Эрролу.

— Езжай в Мидтаун и обратно.

Эррол снял очки и ущипнул себя за переносицу.

— Уже почти три, — сказала я, но перегородка поднялась, и мы поехали. Кварталов десять Эйми ничего не говорила — я тоже. Когда проезжали Юнион-сквер, она повернулась ко мне:

— Ты счастлива?

— Что?

— Отвечай на вопрос.

— Я не понимаю, почему мне его задают.

Она облизнула большой палец и стерла немного туши, которая текла у меня по лицу, а я этого даже не сознавала.

— Мы вместе уже сколько? Пять лет?

— Почти семь.

— Ладно. Поэтому ты уже должна знать: я не хочу, чтобы те, кто на меня работает, — медленно пояснила она, словно бы разговаривая с идиоткой, — были несчастливы, работая на меня. Я в этом не вижу никакого смысла.

— Но я совсем не несчастлива!

— Тогда какова?

— Счастлива!

Она сняла со своей головы бейсболку и натянула на мою.

— В этой жизни, — сказала она, откидываясь на кожу спинки, — нужно знать, чего хочешь. Нужно сперва это себе представить, а потом — совершить. Но мы об этом уже много раз говорили. Много раз.

Я кивнула и улыбнулась — я слишком много выпила, чтобы смочь что-то еще. Лицо мое втиснулось между ореховым деревом и стеклом, и оттуда мне открывался совсем новый вид на город, сверху донизу. Сад на крыше пентхауса я видела раньше, чем несколько случайных прохожих, еще на улице в этот час, кто расплескивал ногами лужи на тротуаре, и мне в такой перспективе все время открывались жуткие, параноидальные сближенья. Старая китаянка, собиравшая банки, в старомодной конической шляпе влекла за собой свой груз — сотни, а то и тысячи банок, собранных в огромную пластиковую простыню, — под окнами здания, где, как мне было известно, обитал китайский миллиардер, друг Эйми, с которым она некогда обсуждала открытие сети гостиниц.

— А в этом городе тебе точно нужно знать, чего именно хочешь, — говорила меж тем Эйми, — но мне кажется, что ты пока не знаешь. Ладно, ты умная, это мы поняли. Думаешь, то, что я говорю, к тебе не относится, но оно относится. Мозг связан с сердцем и глазом — все дело в представлении, все это вместе. Хочешь, видишь, берешь. Без извинений. Я никогда вообще не извиняюсь за то, чего хочу! Но вот смотрю на тебя — и вижу, что ты всю свою жизнь тратишь на извинения! Как будто тебя мучает совесть за то, что выжила или как-то! Но мы уже не в Бендигоу! Ты же уехала из Бендигоу, верно? Как Болдуин уехал из Гарлема. Как Дилан уехал… откуда он там, к хуям, родом. Иногда нужно убираться — пиздовать из Бендигоу подальше! Хвала Христу, нам обеим это удалось. Давным-давно. Бендигоу остался в прошлом. Ты понимаешь, о чем я, правда?

Я кивала множество раз, хотя понятия не имела, о чем она вообще-то, если не считать того сильного ощущения, какое у меня обычно возникало с Эйми: она считала историю своей жизни универсально применимой, и пуще всего — когда бывала пьяна, в такие мгновения все мы были родом из Бендигоу, у нас всех имелись отцы, умершие, когда мы были маленькими, и все мы представляли себе свою удачу и подтаскивали ее к себе. Граница между Эйми и всеми остальными затемнялась, ее трудно было в точности различить.

Мне стало тошно. Как собака, я свесила голову в нью-йоркскую ночь.

— Слушай, ты же не будешь вечно этим заниматься, — услышала я чуть погодя, когда мы въехали на Таймз-сквер, миновав восьмидесятифутовую сомалийскую модель с двухфутовой афро, которая танцевала от радости на стене здания в своих совершенно обычных хаки от «Гэпа». — Это же, блядь, очевидно. Поэтому вопрос теперь вот стал каким: что ты собираешься делать после? Что собираешься сделать со своей жизнью?

Я знала, что правильным ответом на такое должно быть «управлять собственным» тем-то и тем-то либо чем-то аморфно-творческим, вроде «написать книгу» или «открыть центр йоги», поскольку Эйми полагала, будто для того, чтобы всем этим заняться, нужно просто зайти, скажем, в издательство и заявить о своем намерении. Таков был ее собственный опыт. Что могла она знать о волнах времени, какие просто накатывают на человека, одна за другой? Что она могла знать о жизни как временном, вечно пристрастном выживании в этом процессе? Я устремила взгляд на танцующую сомалийскую модель.

— Мне прекрасно! Я счастлива!

— Ну а мне кажется, ты слишком уж вся в своей голове, — произнесла она, постукивая пальцем по своей. — Может, тебе трахаться нужно больше… Знаешь, ты же, похоже, никогда не трахаешься. В смысле — это из-за меня? Я же тебя свожу, нет? Постоянно. Ты никогда мне не рассказываешь, как прошло.

Машину затопил свет. Исходил он из громадной цифровой рекламы чего-то, но внутри машины казался нежным и естественным, словно рассвет. Эйми потерла глаза.

— Ну, у меня для тебя есть проекты, — сказала она, — если хочешь проектов. Все мы знаем, что ты способна на большее, чем делаешь. В то же время, если хочешь сбежать с корабля, сейчас будет неплохое время это сделать. Я насчет этого африканского проекта серьезно — нет, не закатывай мне тут глаза; нам нужно выгладить все детали, конечно, я это знаю, я ж не дура, — но это случится. Джуди беседовала с твоей мамой. Я знаю, тебе этого тоже слушать не хочется, но она с ней поговорила, и в твоей матери не столько срани, сколько тебе, похоже, кажется. У Джуди ощущение, что зона… Ну, я сейчас нализалась и не могу вспомнить, где она сейчас, крохотная страна… на западе? Но она считает, что это для нас может стать очень интересным направлением, там есть потенциал. Джуди говорит. И выясняется, что мать твоя, почетный член, об этом много чего знает. Говорит Джуди. Суть в том, что мне понадобится свистать всех наверх, всех, кто хочет тут быть, — сказала она, показывая на свое сердце. — А не тех, кто по-прежнему не понимает, зачем они тут.

— Я хочу там быть, — сказала я, глядя на это место, хотя от водки ее маленькие груди удваивались, затем скрещивались, затем сливались.

— Сейчас свернуть? — с надеждой спросил Эррол в микрофон.

Эйми вздохнула:

— Сейчас сворачивай. Ну, — произнесла она, возвращаясь ко мне, ты уже не первый месяц себя шизово ведешь, еще с Лондона. Много дурной энергии. Это такая дурная энергия, которую очень нужно заземлить, иначе она просто в контур проникнет и на всех повлияет.

Она произвела руками череду жестов, предполагавших некий ранее неведомый закон физики.

— В Лондоне что-то случилось?

Три

Когда я закончила ей отвечать, мы уже описали петлю и достигли Юнион-сквер, где я подняла голову и увидела цифру на том огромном тикерном панно, что разгонялась все дальше, извергая дым из Дантовой красной дыры в середине. У меня перехватило дыхание. От многого, происшедшего за те месяцы в Лондоне, у меня перехватывало дыхание: я наконец отказалась от квартиры — за неиспользованием — и стояла в толпах на предвыборных собраниях, всю ночь дожидаясь того, чтобы увидеть, как мужчина в синем галстуке взойдет на сцену и присудит победу моей матери в красном платье. Я видела листовку, рекламирующую ностальгический вечер хип-хопа 90-х в «Джаз-Кафе», и мне настоятельно требовалось туда сходить, но я не могла придумать ни единого знакомого, кого я бы могла туда с собой взять, — просто в последние годы я чересчур много путешествовала, ни на каких обычных сайтах не бывала, не читала личную электронную переписку — отчасти из-за нехватки времени, а отчасти из-за того, что Эйми не одобряла, если кто-то из нас «общался» онлайн, опасаясь лишней болтовни и утечек. Толком этого не замечая, я позволила дружбам своим увянуть на корню. И я пошла одна, напилась и в итоге переспала с одним из их швейцаров, громадным американцем из Филадельфии, утверждавшим, что некогда профессионально играл в баскетбол. Как большинство народу в этом роде занятий — как Грейнджера, — его наняли за рост и цвет, ибо в самом сочетании этих черт подразумевалась угроза. Две минуты перекура с ним выявляли нежную душу в хороших отношениях с мирозданьем, плохо подходящую к такой роли. У меня при себе был кисетик с коксом — мне его дал повар Эйми, и когда у моего швейцара настал перерыв, мы зашли в туалетные кабинки и хорошенько заправились с сияющего выступа за унитазами, который, похоже, специально был для такого предназначен. Он мне рассказал, что терпеть не может свою работу, агрессию, с ужасом применяет силу к кому-либо. После его смены мы ушли вместе, хихикали в такси, когда он массировал мне стопы. Зайдя ко мне в квартиру, где все было упаковано в коробки в готовности переместиться на громадный склад Эйми в Мэрилебоуне, он ухватился за турник, который я впрок установила над дверью в спальню и никогда им не пользовалась, попробовал подтянуться — и выдрал эту дурацкую штуковину из стены, причем вместе со штукатуркой. Однако в постели я едва смогла его почувствовать у себя внутри — у него все съежилось от кокса, не иначе. Но он не расстраивался. Бодро уснул, не слезши с меня, как большой медведь, а затем с такой же бодростью около пяти утра пожелал мне всего хорошего и сам ушел. Утром я проснулась с кровотечением из носа и очень ясным ощущением, что юность моя — ну, или, по крайней мере, эта ее разновидность, — окончилась. Полтора месяца спустя, воскресным утром, пока Джуди и Эйми истошно слали мне эсэмэски об архивировании — в Милане — части сценического гардероба Эйми за 92–98-й годы, я неведомо для них сидела в поликлинике Королевской бесплатной больницы, дожидаясь результатов анализа на венерику и СПИД, слушая, как в боковые комнатки поплакать уводят несколько человек, кому повезло гораздо меньше, чем мне. Но с Эйми про все это я не говорила. Зато я с ней говорила о Трейси. Не о ком-то там — о Трейси. Обо всей нашей с ней истории: хронология обалдело скользила взад-вперед во времени и водке, обиды выписывались крупными буквами, удовольствия либо сокращались, либо уничтожались, и чем дольше я говорила, тем яснее видела и понимала — как будто правда была чем-то затопленным, а теперь поднималась в колодце водки мне навстречу: на самом деле в Лондоне произошло только одно — я увиделась с Трейси. После стольких лет, когда я не видела Трейси, я ее увидела. Все остальное не имело значения. Как будто ничего в промежутке между последним разом, когда я ее видела, и этим вообще не происходило.

— Постой, постой… — сказала Эйми, сама слишком пьяная, чтобы прятать нетерпение от монолога собеседника. — Это твоя старейшая подружка, так? Да, это я знаю. Я с ней знакомилась?

— Никогда.

— И она танцует?

— Да.

— Лучший тип людей! Тела сами говорят им, что делать!

До этого я сидела на самом краешке, но теперь сдулась и откинула голову обратно, в холодный угол на подушку из зачерненного стекла, орехового дерева и кожи.

— Ну, нельзя подружиться со старыми друзьями, — провозгласила Эйми таким манером, что можно было бы предположить, будто это она сама придумала. — Что б я делала без моей старой доброй Джуд? С пятнадцати лет! Она выебла того кента, которого я приглашала на школьные танцы! Но она меня носом в мое говно тычет, еще как. Больше никто так не делает…

Я уже привыкла к тому, что Эйми все истории про меня превращает в истории о себе самой, — обычно я просто покорялась, но теперь от выпивки обнаглела до того, что поверила — в тот миг: наши с ней жизни на самом деле одинаково весомы, одинаково достойны обсуждения, одинаково заслуживают времени.

— Это случилось после того моего обеда с матерью, — медленно пояснила я. — В тот вечер, когда я пошла с тем парнем, Дэниэлом? В Лондоне? На катастрофическую свиданку.

Эйми нахмурилась:

— С Дэниэлом Креймером? Я же тебя с ним свела. С финансистом? Видишь, ты ничего мне об этом не рассказывала!

— Ну, вышла катастрофа — мы с ним пошли представление смотреть. И в этом ебаном представлении участвовала она.

— Ты с ней поговорила.

— Нет! Я с ней восемь лет не разговаривала. Я же тебе только что сказала. Ты меня вообще слушаешь?

Эйми поднесла два пальца к вискам.

— Линия времени перепуталась, — пробормотала она. — И у меня к тому же голова болит. Слушай… Господи, даже не знаю… может, тебе позвонить ей надо! Ты же вроде хочешь. Позвони сейчас же — блядь, давай я с ней поговорю.

— Нет!

Она выхватила у меня из рук телефон — смеясь, прокручивая список номеров, — а когда я попробовала до него дотянуться, она высунула руку с ним в окно.

— Отдай!

— Ой, ладно тебе — ей понравится.

Мне удалось перебраться через нее, выхватить телефон и зажать его между бедер.

— Ты не понимаешь. Она со мной ужасную вещь совершила. Нам было по двадцать два. Жуткую вещь.

Эйми вздела одну свою знаменито геометричную бровь и подняла перегородку, которую Эррол — желая выяснить, к какому входу в дом мы направляемся, переднему или заднему, — только что опустил.

— Ну, мне вот действительно интересно…

Мы свернули в парк Вашингтон-сквер. Городские особняки вокруг площади стояли красные и благородные, фасады тепло освещены, но в самом парке все было темно и капало, безлюдно, если не считать с полдюжины бездомных черных в дальнем правом углу: они сидели на шахматных столиках, тела обернуты в мусорные мешки с дырками для рук и ног. Я высунула лицо из окна, закрыла глаза, ощутила брызги дождя — и рассказала всю историю, как ее помнила, и выдумки, и правду, драным болезненным натиском, словно бежала по битому стеклу, но, когда глаза открыла, то — снова от смеха Эйми.

— Ничего тут, блядь, смешного!

— Постой — так ты это сейчас серьезно все?

Она попробовала снова втянуть верхнюю губу в рот и прикусить ее.

— А тебе не приходит в голову, — спросила она, — что ты, возможно, делаешь из мухи слона?

— Что?

— Вот честно, единственный, кого мне во всем этом сценарии жалко — если, конечно, все это правда, — твой папа. Бедняга! Сверходинокий, пытается с катушек не слететь…

— Хватит!

— Ну он же не Джеффри Дамер[81].

— Это ненормально! Так не нормально поступать!

— Нормально? Неужели ты не понимаешь, что каждый мужчина на свете, у кого есть компьютер, включая Президента, вот ровно в данный момент либо смотрит на влагалища, либо только что закончил смотреть на влагалища…

— Это не одно и то же…

— Это в точности одно и то же. Только у твоего папы компьютера не было. Ты считаешь, что если Джордж У. Буш залезет на сайт «Киски азиаток-подростков», то что? Он уже, блядь, серийный убийца?

— Ну…

— Хорошо замечено, а пример — плохой.

Я невольно хмыкнула.

— Извини. Может, это я дура. Но я не понимаю. Ты почему вообще сердишься? Потому что она тебе сказала? Ты же сама только что говорила, что считаешь это херней!

Поразительно было — после стольких лет моей собственной извилистой логики услышать, как беда разглаживается в прямую линию, предпочитаемую Эйми. Ясность меня беспокоила.

— Она всегда врала. У нее было такое представление: мой отец — идеален, — и она хотела его мне испортить, хотела, чтоб я возненавидела своего отца так же, как она ненавидит своего. Я даже в глаза ему не могла взглянуть потом. И так оно было, пока он не умер.

Эйми вздохнула.

— Глупее этого я, блядь, ничего в жизни не слышала. Ты пошла и опечалилась просто ни за что ни про что.

Она протянула руку и коснулась моего плеча, но я отвернулась от нее и стерла предательскую слезинку.

— Довольно глупо.

— Нет. У всех нас своя срань. Но тебе следует позвонить подружке.

Она свернула из своей куртки маленькую подушку и прислонилась головой к окну, а когда мы пересекли Шестую авеню, она уже спала. Чтоб жить так, как жила она, нужно быть королевой сна урывками, и она ею была.

Четыре

Раньше в тот же год, в Лондоне — за несколько дней до местных выборов — я пообедала с матерью. Стоял серый сырой день, люди безрадостно брели по мосту, прибитые моросью, и даже величественнейшие памятники — даже Парламент — смотрелись, на мой взгляд, мрачно, печально и уныло. По всему поэтому мне хотелось уже оказаться в Нью-Йорке. Хотелось всей этой высоты и стекла, в котором бьется солнце, а затем, после Нью-Йорка — Майами, потом пять остановок в Южной Америке и наконец — европейские гастроли, двадцать городов и в итоге опять Лондон. Так мог проходить целый год. Мне нравилось. Другим полагалось переживать времена года, им приходилось тащиться сквозь каждый год. А в мире Эйми мы так не жили. Не смогли бы, даже если б захотели: мы никогда в одном месте так надолго не задерживались. Если нам не нравилась зима, мы летели в лето. Уставая от больших городов, мы отправлялись на пляж — и наоборот. Я немного преувеличиваю, но совсем чуть-чуть. Мои последние годы до тридцати прошли в причудливом состоянии безвременности, и я теперь думаю, что не все могли впасть в такую жизнь, что меня, должно быть, к ней как-то подготовили. Позднее я задумывалась, не избрали ли нас для нее в первую очередь поэтому — именно потому, что мы — скорее те люди, у кого мало внешних связей, у нас нет партнеров или детей, минимум близких родственников. То, как мы жили, конечно, поддерживало это в нас. Из четырех помощниц Эйми лишь у одной был ребенок, да и тот появился, когда ей было сильно за сорок, когда она уже давно бросила эту работу. Чтобы взойти на борт «лиэрджета», нужно быть непривязанным. Иначе бы не вышло. У меня теперь оставалась лишь одна веревочка — моя мать, — а она, как и Эйми, была в полном расцвете сил, хотя, в отличие от Эйми, матери я была почти совсем не нужна. Она сама летала высоко — ей оставалось всего несколько дней до того, чтобы стать членом парламента от Западного Брента, и когда я сворачивала влево, направляясь к «Башне Оксо», оставив парламент за спиной, — как обычно, чувствовала собственную малость по сравнению с ней, с масштабом того, чего она достигла, сравнительную легкомысленность моего занятия, невзирая ни на какие ее попытки меня направить. Мне она казалась еще внушительней прежнего. Я всю дорогу прижималась к заграждению — пока не перемахнула через него.

Снаружи на террасе сидеть было слишком сыро. Несколько минут я обыскивала ресторан, но тут заметила мать — все-таки снаружи, под зонтиком, укрытую от мороси, да еще и с Мириам, хотя по телефону Мириам не упоминалась. Мириам мне отнюдь не не нравилась. Вообще-то у меня не было к ней никаких чувств — трудно было питать к ней какие-то чувства, такой маленькой, тихой и серьезной она была. Все ее скучные черты собрались посередине ее личика, свои естественные волосы, благородно седеющие на кончиках, она скручивала в меленькие дреды. Носила круглые очочки в золотой оправе, которых никогда не снимала, а глазки ее от них смотрелись еще мельче, нежели на самом деле. Одевалась в сдержанные бурые ткани с начесом и простые черные брюки, вне зависимости от случая. Человеческая рамка — предназначение у Мириам было одно: оттенять мою мать. А мать о ней говорила только: «С Мириам я очень счастлива». Мириам никогда не рассказывала о себе — говорила она лишь о моей матери. Мне пришлось ее гуглить, чтобы обнаружить: она — афрокубинка из Льюишэма, некогда работала в агентстве международной помощи, а теперь преподает в Королеве Марии[82] — на какой-то очень скромной почасовой должности — и пишет книгу «о диаспоре» дольше, чем мы с ней знакомы, а это — четыре года. Избирателям моей матери ее представили с минимумом шумихи на каком-то мероприятии в местной школе, сфотографировали упрятанной под боком у матери, робкую соню рядом со своей львицей, и журналист из «Уиллзден энд Брент Таймз» записал ровно ту же фразу, какую выдали и мне: «С Мириам я очень счастлива». Никого она особо, казалось, не интересовала — даже стариков с Ямайки и африканских евангелистов. У меня сложилось ощущение, что избиратели вообще не считали мою мать и Мириам любовницами — это просто были две приятные дамы из Уиллздена, спасшие старый кинотеатр и боровшиеся за то, чтобы расширить там центр отдыха и учредить по всем местным библиотекам «Месячник черной истории». В кампаниях они составляли действенную пару: если мать воспринималась как слишком напористая, можно было утешиться непритязательным бездействием Мириам, а если людям наскучивала Мириам, они с радостью воспринимали возбужденье, какое моя мать создавала везде, куда бы ни пришла. Глядя на Мириам теперь — она быстро, восприимчиво кивала, пока мать произносила речь, — я поняла, что еще и рада Мириам: она была полезным буфером. Я подошла и положила руку матери на плечо. Она не подняла головы и не замолчала, но осознала мое касание и подняла руку, положила ее поверх моей, принимая поцелуй, который я запечатлела у нее на щеке. Я вытащила стул и села.

— Ты как, мам?

— Напряженно!

— Ваша мать очень напряжена, — подтвердила Мириам и принялась тихонько перечислять все причины материна напряжения: еще нужно разложить всякое по конвертам, расклеить листовки, близость самого последнего голосования, закулисная тактика оппозиции и предполагаемое двуличие единственной черной женщины в Парламенте, депутата с двадцатилетним стажем, которую мать моя без какой бы то ни было разумной причины считала своей злейшей соперницей. Я в нужных местах кивала и просматривала меню, мне удалось заказать вина у проходившего официанта, и все это — без малейших нарушений потока речи Мириам с его цифрами и процентами, с тщательным пережевыванием разнообразных «блестящих» вещей, произнесенных моей матерью такому-то и такому-то в тот или иной важный миг, и как такой-то отозвался, скверно, на все блистательное, произнесенное матерью.

— Но ты же выиграешь, — сказала я с такой интонацией, как я слишком поздно сообразила, что неловко зависла между утверждением и вопросом.

Мать напустила на себя суровый вид, развернула салфетку и расстелила на коленях, как королева, которую дерзко спросили, по-прежнему ли ее любят подданные.

— Если есть справедливость, — ответила она.

Принесли еду, которую мне заказала мать. Мириам пустилась точить свою порцию — она мне напоминала мелкое млекопитающее, которому вскоре предстоит спячка, — а мать оставила нож и вилку на том же месте, куда их положили, и дотянулась до пустого стула рядом, сняла с него номер «Ивнинг Стэндарда», уже развернутый на крупном снимке Эйми на сцене, рядом с которым разместили стоковую фотографию каких-то несчастных африканских детишек — откуда, я так и не поняла. Материал этот я не видела, а газету держали от меня слишком далеко, чтобы прочесть текст, но я угадала источник: недавний пресс-релиз, где объявлялось о преданности Эйми «сокращению нищеты во всем мире». Мать пристукнула пальцем по животу Эйми.

— Она это всерьез?

Я обдумала вопрос.

— Она к этому очень пылко.