100 лекций: русская литература ХХ век

лицом в его лицо рябое,

жду,

обрызганный громом городского прибоя.

Замечательное вот это умение вовремя, как выстрел, вставить короткую строку среди множества длинных дольников, и она действительно, всегда стреляет. Обратите внимание, что именно первые две строки всегда служебные, удар приходится на две последних. И в этом смысле, безусловно, в риторической убедительности этих двух последних ему равных нет, они всегда великолепно афористичные.

Вошла ты,

резкая, как «нате!»,

муча перчатки замш,

сказала:

«Знаете —

я выхожу замуж».

<...>

Дразните?

«Меньше, чем у нищего копеек,

у вас изумрудов безумий».

(совершенно две служебные строки)

Помните!

Погибла Помпея,

когда раздразнили Везувий!

Эй!

Господа!

Любители

святотатств,

преступлений,

боен,—

а самое страшное

видели —

лицо мое,

когда

я

абсолютно спокоен?

Это другим голосом не произнес`тся, и с другой интонацией не сделаешь. Вот это совершенно грандиозная, на самом деле, для молодого поэта удивительная ораторская самоуверенность. И естественно почти все метафоры из «Облака» до сих пор служат молодым несчастным влюбленным людям:

И чувствую —

«я»

для меня мало.

Кто-то из меня вырывается упрямо.

Allo!

Кто говорит?

Мама?

Мама!

Ваш сын прекрасно болен!

Мама! У него пожар сердца.

Скажите сестрам, Люде и Оле,—

ему уже некуда деться.

Кстати сказать, многие говорят о метафорах Маяковского. Метафоры Маяковского как раз довольно рациональны, в каком-то смысле они довольно предсказуемы. Просто это он играет на снижениях, что каждое слово «выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома». Ничего здесь особенного нет, кроме вот именно резкости, этой физиологичности. В свое время очень точно сказал Юрий Карабчиевский, что большинство метафор Маяковского, они болезненно-садического свойства, они до садизма физиологичны.

И действительно, очень много крови, драки, ножей. Постоянная какая-то физическая боль, постоянное насилие, потому что даже норма воспринимается как непрерывное насилие. Разумеется, Маяковский не мог не сказать, уже на этот раз во второй части, о катастрофе собственного непрерывного, неразрешимого одиночества. Действительно, никто не желает его выслушать, и вот вам, пожалуйста:

Гримируют городу Круппы и Круппики

грозящих бровей морщь,

а во рту

умерших слов разлагаются трупики,

только два живут, жирея —

«сволочь»

и еще какое-то,

кажется, «борщ».

Вот мир, в котором у людей два слова — сволочь и борщ. Это Маяковским впоследствии запечатлено в еще более знаменитой метафоре:

улица корчится безъязыкая —

ей нечем кричать и разговаривать.

Он пытается дать этой улице язык, стать языком в этом мире сплошного насилия и страдания. Здесь есть, конечно, намек во второй, особенно в третьей части, на то, что, может быть, какой-то великий социальный катаклизм «там в терновом венце революций грядет шестнадцатый год». Может быть, он эту череду непрерывных страданий и унижений разорвет как-то. Но по большому счету Маяковский времен «Облака» в это не верит. Он, конечно, понимает, солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи! Но при этом люди все время кричат в ответ: «Распни, распни его!» Поэтому он и говорит, что его «взвело на Голгофы аудиторий». В сущности весь его публичный путь, путь в поэты — это путь непрерывного распятия, и ни на какое понимание в этом смысле он не надеется.

«Облако» — наименее революционное из его вещей, революционность тут только в форме. А никакой веры в то, что революция что-то изменит, этого у него, разумеется, нет. Конечно,

Где глаз людей обрывается куцый,

главой голодных орд,

в терновом венце революций

грядет шестнадцатый год.

Но тем не менее что-то изменить Это труднее, чем взять тысячу тысяч Бастилий! И никакого духовного переворота в результате это не сулит.

Невероятно себя нарядив,

пойду по земле,

чтоб нравился и жегся,

а впереди

на цепочке Наполеона поведу, как мопса.

Вся земля поляжет женщиной,

заерзает мясами, хотя отдаться;

вещи оживут —

губы вещины

засюсюкают:

«цаца, цаца, цаца!»

Вдруг

и тучи

и облачное прочее

подняло на небе невероятную качку,

как будто расходятся белые рабочие,

небу объявив озлобленную стачку.

[...]

Вы думаете —

это солнце нежненько

треплет по щечке кафе?

Это опять расстрелять мятежников

грядет генерал Галифе!

Всякий бунт неизбежно закончится расстрелом. Всякая попытка что-то переменить, вот эта кратковременная эйфория, там «вещины засюсюкают», все заканчивается всегда кровью. И скорее всего, заканчивается возвращением к прежнему, а может быть, и хуже прежнего.

На небе, красный, как марсельеза,

вздрагивал, околевая, закат.

— поразительно точный прогноз собственной судьбы.