Антология мировой фантастики. Том 2. Машина времени

Я постарался взглянуть на дело с научной точки зрения. Во всяком случае, морлоки были менее человекоподобны и еще дальше от нас, чем наши предки-каннибалы, жившие три или четыре тысячи лет назад. А высокоразвитый ум, который сделал бы такое положение вещей невыносимым, в будущем окончательно исчез. «О чем мне беспокоиться, — думал я. — Этиэлои — просто откормленный скот, который разводят и отбирают себе в пищу муравьеподобные морлоки, — вероятно, они даже следят, чтобы элои были хорошо откормлены…» А маленькая Уина тем временем танцевала около меня!

Я попытался подавить охвативший меня ужас и подумал, что такое положение вещей — суровая кара за человеческий эгоизм. Люди хотели жить в роскоши засчет тяжкого труда своих собратьев и оправдывались необходимостью. А теперь, когда настали иные времена, та же необходимость повернулась к ним другой стороной. Я, подобно Карлейлю, даже пытался возбудить в себе презрение к этой жалкой, упадочной аристократии. Но это мне не удалось. Несмотря на их умственное вырождение, элои все же сохранили в своей внешности слишком много человеческого, они были мне симпатичны, и я невольно сочувствовал им, разделяя их унижение и страх.

У меня пока не было никаких идей насчет того, что нужно делать. Прежде всего я хотел найти безопасное убежище и раздобыть металлическое или каменное оружие. Это было просто необходимо. Затем я надеялся обнаружить средства для добывания огня, чтобы иметь факел, так как знал, что это лучшее оружие против морлоков. А еще я хотел сделать какое-нибудь механическое приспособление, чтобы выломать бронзовые двери в пьедестале Белого Сфинкса. Я намеревался создать таран. Я был уверен, что если войду в эти двери, неся с собой факел, то найду Машину Времени и смогу вырваться из этого ужасного мира. Я не думал, что у морлоков хватило бы сил утащить мою Машину куда-нибудь очень далеко. Уину я решил забрать в наше время. Обдумывая эти планы, я продолжал идти к тому зданию, которое, как мне казалось, могло стать нашим жилищем.

8

Около полудня мы дошли до Зеленого Дворца и обнаружили, что он опустошен и почти разрушен изнутри. В окнах торчали осколки стекол, а большие куски зеленой облицовки отвалились от проржавевшего металлического каркаса. Дворец стоял на высоком травянистом склоне, и, посмотрев на северо-восток, я изумился, увидев большой эстуарий или, скорее, бухту, там, где, по моим соображениям, раньше находились Уондсворт и Бэттерси. Я еще подумал о том, что же произошло теперь с существами, населяющими морские глубины, но долго размышлять об этом не стал.

Материал, из которого был построен дворец, в самом деле оказался фарфором, и вдоль его фасада я увидел надпись, сделанную неизвестными мне буквами. Мне пришла в голову нелепая мысль, что Уина может разобрать ее, но тут же оказалось, что она понятия не имеет о письме. Она всегда казалась мне более человеком, чем была на самом деле — может быть, потому, что ее привязанность ко мне была такой человеческой.

За огромными поломанными створчатыми дверями, распахнутыми настежь, мы увидели вместо обычного зала длинную галерею с рядом окон. С первого же взгляда я понял, что перед нами музей. Паркетный пол покрывал густой слой пыли, и такой же серый покров лежал на разнообразных предметах, в беспорядке валявшихся повсюду. Среди прочего посреди зала я увидел нечто странное и высохшее — это была нижняя часть огромного скелета. По форме ног я определил, что это вымершее животное наподобие мегатерия. Рядом в густой пыли валялись его череп и кости верхних конечностей, но в одном месте, где крыша протекала, кости почти полностью рассыпалась. Еще в галерее стоял огромный скелет бронтозавра. Мое предположение о том, что это музей, подтвердилось. По бокам галереи находилось то, что я принял сначала за покосившиеся полки, но, стерев с них слой пыли, убедился, что это стеклянные витрины, такие же, как в наше время. Вероятно, они были герметически закупорены, судя по некоторым прекрасно сохранившимся экспонатам.

Ясно, что мы оказались среди развалин огромного музея, подобного Южно-Кенсингтонскому, но относившегося к более поздним временам. Здесь был палеонтологический отдел с чудесной коллекцией окаменелостей, однако неизбежное разрушение, утратившее благодаря уничтожению бактерий и грибков большую часть своей силы, все же верно, хотя и медленно продолжало свою работу. В разных местах я находил следы посещения музея маленьким народом: кое-где попадались редкие ископаемые, разломанные на куски или нанизанные на тростник. В некоторых местах витрины были сорваны — я решил, что это сделали морлоки. Дверец был пуст. Слой пыли заглушал звук наших шагов. Пока я с изумлением осматривался, ко мне подошла Уина, которая до тех пор забавлялась тем, что катала морского ежа по наклонному стеклу витрины, тихонько взяла меня за руку и встала рядом.

Я был так поражен видом этого разрушающегося памятника века разума, что не подумал о той пользе, какую мог бы из него извлечь. Даже мысль о Машине Времени вылетела у меня из головы.

Судя по размерам, Зеленый Дворец должен был заключать в себе не только палеонтологический отдел: вероятно, тут были и исторические отделы и библиотека. Для меня это было бы интереснее, чем геологические древности. Принявшись за дальнейшие исследования, я обнаружил вторую, короткую галерею, пересекавшую первую. По-видимому, это был минералогический отдел, и вид куска серы навел меня на мысль о порохе. Но я не мог отыскать селитры или каких-нибудь нитратов. Без сомнения, они разложились много сотен лет назад. Но сера не выходила у меня из головы и заставляла постоянно размышлять. Все остальное здесь мало меня интересовало, хотя, пожалуй, этот отдел сохранился лучше всего. Я не специалист по минералогии, и поэтому отправился дальше, в полуразрушенное крыло здания, параллельное первой галерее, через которую я вошел.

Судя по обстановке, этот отдел был посвящен естественной истории, но все в нем изменилось до неузнаваемости. Несколько съежившихся и почерневших останков того, что было чучелами зверей, высохшие коконы в банках, некогда заполненных спиртом, темная пыль, оставшаяся от засушенных растений, — вот и все, что я здесь нашел! Я пожалел об этом; было бы интересно проследить медленные, терпеливые усилия, благодаря которым была достигнута полная победа над живой природой. Затем мы попали в огромную, но очень плохо освещенную галерею, ее пол постепенно понижался, хотя и под небольшим углом, с того конца, где мы стояли. С потолка свешивались белые шары; некоторые из них были треснутыми или разбитыми вдребезги, и у меня невольно возникла мысль, что это помещение когда-то освещалось искусственным светом. Тут я почувствовал себя в своей стихии, потому что по обе стороны от меня поднимались остовы огромных машин, по большей части сильно поврежденные и поломанные; некоторые, однако, были еще сравнительно целы. Вы знаете, у меня слабость к машинам; мне захотелось подольше остаться здесь, тем более что многое поразило меня новизной и непонятностью. Я мог строить лишь самые неопределенные догадки относительно целей, которым они служили. Мне казалось, что если я разрешу загадку их предназначения, то найду могущественное оружие для борьбы с морлоками.

Вдруг Уина прижалась ко мне. Это было так неожиданно, что я был просто потрясен. Если бы не она, я, по всей вероятности, не обратил бы внимания на покатость пола. Конец галереи, откуда я вошел, поднимался довольно высоко над землей и освещался через немногие узкие окна. Однако по мере того, как мы шли дальше, склон холма подступил к окнам, постепенно заслонив их, так что наконец осталась только щель, как в Лондоне в полуподвалах, и через нее просачивалась лишь едва заметная полоска света. Я медленно шел вперед, с любопытством рассматривая машины, и это занятие совершенно поглотило меня. Поэтому я не заметил постепенного ослабления света, пока наконец возрастающий страх Уины не привлек моего внимания. Только тогда я заметил, что галерея уходит в непроглядную темноту. Остановившись в нерешительности и осмотревшись вокруг, я увидел, что слой пыли здесь был тоньше и лежал неровно. Еще дальше, в темноте, на пыльном полу как будто виднелись небольшие узкие следы. Я почувствовал, что морлоки находятся где-то поблизости и решил, что даром теряю время на осмотр машин. Уже перевалило далеко за полдень, а я все еще не имел оружия, убежища и средств для добывания огня. Вдруг далеко в глубине темной галереи я услышал тот же особенный шорох, тот же странный шум, что и тогда, в глубине колодца.

Я взял Уину за руку Но внезапно мне в голову пришла новая мысль, я оставил Уину и направился к машине, из которой торчал рычаг, вроде тех, что употребляются на железнодорожных стрелках. Взобравшись на подставку и ухватившись обеими руками за рычаг, я навалился на него. Уина, оставшись одна в проходе, принялась хныкать. Я рассчитал правильно: рычаг сломался после минутного усилия, и я вернулся к Уине с палицей в руке, достаточно надежной, чтобы проломить череп любому морлоку, попавшемуся нам на пути. А мне ужасно хотелось убить хотя бы одного! Быть может, вам это желание уничтожить одного из наших потомков покажется бесчеловечным. Но к этим отвратительным существам невозможно было относиться по-человечески. Только мое нежелание оставить Уину и уверенность, что может пострадать Машина Времени, если я вздумаю удовлетворять свою жажду убийства, удержали меня от попытки тотчас же спуститься по галерее вниз и начать истребление копошившихся там тварей.

И вот, держа палицу в правой руке, а левой обнимая Уину, я вышел из этой галереи и направился в другую — с виду еще большую, — которую я сначала принял за военную часовню с изорванными знаменами. Однако скоро в этих коричневых и черных, будто обгорелых лоскутьях, которые висели по стенам, я узнал остатки истлевших книг. Они давно рассыпались на куски, в них не осталось даже следов букв. Лишь кое-где валялись покоробившиеся корешки и треснувшие металлические застежки, достаточно красноречиво свидетельствовавшие о своем назначении. Будь я писателем, при виде всего этого я, возможно, пустился бы философствовать о тщете всякого честолюбия. Но меня всего сильнее поразила потеря колоссального труда, о которой говорили эти груды истлевшей бумаги. Должен сознаться, что в ту минуту я вспомнил о журнале «Философские записки» и о своих собственных семнадцати статьях по оптике.

Поднявшись по широкой лестнице, мы попали в новое помещение, которое было некогда отделом прикладной химии. У меня была надежда найти здесь что-нибудь полезное. За исключением одного угла, где обвалилась крыша, галерея прекрасно сохранилась. Я подходил к каждой уцелевшей витрине. Наконец в одной из них, закупоренной воистину герметически, я нашел коробку спичек. Горя от нетерпения, я испробовал одну из них. Спички оказались вполне пригодными: они даже не отсырели. Я повернулся к Уине. «Танцуй!» — воскликнул я на ее языке. Теперь у нас было оружие против существ, которых мы так боялись. И вот в этом заброшенном музее, на густом ковре пыли, к величайшему восторгу Уины я принялся исполнять замысловатый танец, весело насвистывая песенку «Шотландия». Это был частью канкан, частью полонез, частью вальс и частью мое собственное изобретение. Вы же знаете, что я действительно изобретателен.

Эта коробка спичек, сохранившаяся в течение стольких лет вопреки разрушительному действию времени, была необычайной и счастливой случайностью. К своему удивлению, я сделал еще одну неожиданную находку — камфору. Я нашел ее в запечатанной банке, которую, как я думаю, случайно закупорили герметически. Сначала я принял вещество за парафин и разбил банку. Но запах камфоры не оставлял никаких сомнений. Среди общего разрушения это летучее вещество пережило, возможно, многие тысячи столетий. Она напомнила мне об одном рисунке, сделанном чернилами, приготовленными из ископаемого белемнита, погибшего и ставшего окаменелостью миллионы лет тому назад. Я хотел было выбросить камфору, как вдруг вспомнил, что она легко воспламеняется и горит ярким пламенем, так что из нее можно сделать отличную свечку. Я положил камфору в карман. Зато я нигде не нашел взрывчатых веществ или каких-либо других средств, чтобы взломать бронзовые двери. Железный рычаг был пока что самым полезным орудием, на которое я здесь наткнулся Тем не менее я вышел из галереи воодушевленным.

Не могу пересказать всего, что я увидел за этот долгий день. Пришлось бы сильно напрягать память, чтобы по порядку рассказать обо всем. Помню галерею со ржавым оружием и свои размышления: не выбрать ли мне топор или саблю вместо железного рычага? Но я не мог унести и то и другое, а железный лом был более пригоден для штурма бронзовых дверей. Я видел множество ружей, пистолетов и винтовок. Почти все они были изъедены ржавчиной, хотя некоторые, сделанные из какого-то неизвестного металла, отлично сохранились. Однако патроны и порох давно рассыпались в пыль. Один угол галереи был совершенно разрушен; вероятно, это произошло в результате взрыва экспонатов. В другом месте оказалась большая коллекция идолов: полинезийских, мексиканских, греческих, финикийских, — короче собранных со всех концов земли. И здесь, уступив непреодолимому желанию, я написал свое имя на носу каменного уродца из Южной Америки, особенно меня поразившего.

К вечеру мое любопытство ослабело. Одну за другой проходил я галереи, пыльные, безмолвные, часто разрушенные, все содержимое которых представляло собой груды обугленных обломков. В одном месте я наткнулся на модель рудника, а затем, совершенно случайно, нашел в плотно закупоренной витрине два динамитных патрона. «Эврика!» — воскликнул я с радостью и разбил стекло. Но вдруг меня одолели сомнения. Я остановился в раздумье. Выбрав маленькую боковую галерею, я произвел опыт. Никогда в жизни я не ощущал такого разочарования, как в те пять-десять минут, пока ждал взрыва и ничего не дождался. Без сомнения, это были муляжи, я мог бы догадаться уже по их виду. В ином случае я тотчас бы кинулся к Белому Сфинксу, отправил его одним взрывом в небытие вместе с его бронзовыми дверями и, надо полагать, уже никогда не получил бы обратно Машину Времени.

Насколько я могу припомнить, мы вышли в маленький открытый дворик внутри дворца. Среди зеленой травы росли три фруктовых дерева. Там мы отдохнули и подкрепились. Приближался закат, и я принялся обдумывать наше положение. Ночь надвигалась, а безопасное убежище все еще не было найдено. Но теперь меня это мало беспокоило. В мои руки попала лучшая защита от морлоков: спички! А на случай, если бы понадобился яркий свет, в кармане была камфора. Самое лучшее, казалось мне, — провести ночь на открытом месте под защитой костра. Утром же я хотел приняться за розыски Машины Времени. Единственным средством для этого, правда, был железный лом. Но теперь я иначе относился к бронзовым дверям. Ведь до сих пор я не хотел их ломать, не зная, что находится по другую сторону. Однако они не казались мне очень прочными, и я надеялся, что легко взломаю их при помощи рычага.

9

Мы вышли из Зеленого Дворца, когда солнце еще не спряталось за горизонтом. Я решил на следующий день, рано утром, вернуться к Белому Сфинксу, а пока, до наступления темноты, рассчитывал пробраться через лес, задержавший нас по пути сюда. В этот вечер я надеялся пройти как можно больше, а затем, разведя костер, лечь спать под его защитой. По дороге я собирал сучья и сухую траву и скоро набрал целую охапку. С этим грузом мы шли медленнее, чем я предполагал, и к тому же Уина очень устала. Мне тоже страшно хотелось спать; когда мы дошли до леса, наступила полная темнота. Из страха перед ней Уина хотела остаться на склоне холма, но чувство опасности толкало меня вперед, вместо того чтобы остановиться. Я не спал всю прошлую ночь и два дня находился в лихорадочном состоянии. Я чувствовал, как ко мне подбирается сон, а вместе с ним и морлоки.

Пока мы стояли в нерешительности, я увидел сзади на темном фоне кустов три фигуры, пригнувшиеся к земле. Нас окружали высокая трава и мелкий кустарник, так что мы не могли чувствовать себя в безопасности. Чтобы пересечь лес, надо было, по моим расчетам, пройти около мили. Если бы нам удалось выйти на открытый склон, то, как мне казалось, мы нашли бы там безопасное место для отдыха. Я думал, что спичками и камфорой можно будет освещать дорогу среди деревьев. Но чтобы зажигать спички, я должен был бросить сучья, набранные для костра; нехотя мне все же пришлось это сделать. И тут у меня возникла мысль, что я могу позабавить наших друзей, если подожгу брошенный хворост. Позже я понял, какое это было безумие, но тогда подобный маневр показался мне отличным прикрытием нашего отступления.

Не знаю, задумывались ли вы когда-нибудь над тем, какой редкостью бывает пламя в умеренном климате, там, где нет человека. Солнечный жар почти не способен зажечь какое-нибудь дерево даже в том случае, если капли росы, словно зажигательные стекла, собирают его лучи, как это иногда происходит в тропиках. Молния убивает, но редко служит причиной пожара. Гниющая растительность тлеет от теплоты внутренних химических реакций, но не загорается. А в этот период упадка было позабыто само искусство добывания огня. Красные языки, лизавшие груду хвороста, были для Уины чем-то совершенно новым и поразительным.

Она хотела подбежать и поиграть с пламенем. Вероятно, Уина даже бросилась бы в огонь, не помешай я ей сделать это. Я схватил ее и, несмотря на сопротивление, увлек за собой в лес. Некоторое время костер освещая нам дорогу. Потом, оглянувшись назад, я увидел сквозь частые стволы деревьев, как занялись ближние кустарники и пламя, змеясь, поползло вверх по холму. Я засмеялся и снова повернулся к темным деревьям за моей спиной. Там царил полнейший мрак, а Уина судорожно прижималась ко мне. Однако мои глаза быстро освоились с темнотой, и я достаточно хорошо видел, чтобы не натыкаться на стволы. Над головой было черно, и только кое-где сияли клочки серого неба. Я не зажигал спичек, потому что руки были заняты. На левой сидела малышка Уина, а в правой я держал лом.

Некоторое время я не слышал ничего, кроме треска веток под ногами, легкого шелеста ветра, своего дыхания и биения сердца в ушах. Затем я услышал позади какой-то стук или топот. Тем не менее я продолжал идти вперед. Топот становился все громче, и вместе с ним долетали странные звуки, которые я уже слышал в Подземном мире. Очевидно, за нами гнались морлоки. Буквально в следующее мгновение я почувствовал, как кто-то дернул меня за одежду, а потом за руку. Уина задрожала и притихла.

Именно сейчас необходимо было зажечь спичку. Но чтобы достать ее, я должен был опустить Уину на землю. Я так и сделал, но пока рылся в кармане, около моих ног в темноте началась возня. Уина молчала, и лишь морлоки что-то бормотали. Чьи-то маленькие мягкие руки скользнули по моей спине и даже прикоснулись к шее. Спичка чиркнула и зашипела. Я подождал, пока она не разгорелась, и после этого увидел белые спины убегавших в чащу морлоков. Вынув из кармана кусок камфоры, я приготовился его зажечь, как только начнет гаснуть спичка. Я посмотрел на Уину. Она лежала ничком, обхватив мои ноги, совершенно неподвижно. Со страхом я наклонился к ней. Казалось, она едва дышала. Я поджег кусок камфоры и бросил его на землю. Расколовшись, он ярко запылал, отгоняя от нас морлоков и ночные тени. Я встал на колени и поднял Уину. Из леса позади нас слышалось бормотание огромной толпы.

Скорее всего, Уина лишилась чувств. Я осторожно положил ее на плечо, встал и собрался идти дальше, но вдруг с ужасом осознал всю опасность нашего положения. Совершая маневры со спичками и с Уиной, я несколько раз повернулся и теперь не имел ни малейшего понятия, куда идти. Может быть, я опять шел назад, к Зеленому Дворцу. Меня прошиб холодный пот. Нужно было что-то срочно предпринять. Я решил развести костер и остаться там, где мы были. Положив все еще неподвижную Уину на покрытый мхом пень, я стал торопливо собирать сучья и листья, пока догорал кусок камфоры. Вокруг меня, подобно рубинам, в темноте светились глаза морлоков.

Камфора в последний раз вспыхнула и погасла. Я зажег спичку и увидел, как два белые существа, приближавшиеся к Уине, быстро отбежали в сторону. Одно из них было так ослеплено светом, что натолкнулось на меня, и я почувствовал, как от удара моего кулака хрустнули его кости. Существо закричало от ужаса, сделало, шатаясь, несколько шагов и упало. Я зажег второй кусок камфоры и продолжал собирать хворост для костра. Скоро я заметил, что листья здесь совершенно сухие, так как со времени моего прибытия, то есть уже целую неделю, не было дождя. Я перестал разыскивать хворост и начал прыгать и обламывать нижние ветви деревьев. Скоро разгорелся дымный костер из свежего дерева и сухих сучьев, и я сберег остаток камфоры. Я вернулся назад, где рядом с моим железным ломом лежала Уина. Всеми силами я старался привести ее в чувство, но она лежала словно мертвая. Я не мог даже понять — дышала она или нет.

Внезапно мне пахнуло дымом прямо в лицо. Моя голова, и без того тяжелая от запаха камфоры, отяжелела еще больше. По моим расчетам костра должно было хватить примерно на час. Смертельно усталый, я присел на землю. Среди деревьев носился какой-то непонятный сонливый шепот. Мне показалось, что на секунду я уснул. Но теперь вокруг меня была темнота, и руки морлоков касались моего тела. Стряхнув с себя их цепкие пальцы, я принялся искать в кармане спички, но их там не оказалось! Морлоки снова окружили меня со всех сторон. В одну секунду я сообразил, что случилось. Я заснул, а костер погас. Меня охватил смертельный ужас. Лес, казалось, был наполнен запахом гари. Меня схватили за шею, за волосы и за руки, пытались повалить. Ужасны были во тьме прикосновения этих мягкотелых созданий, облепивших меня. Мне казалось, будто я попал в какую-то чудовищную паутину. Морлоки пересилили меня, и я упал. Я почувствовал, что острые зубы впились мне в шею. Я перевернулся, и в то же мгновение моя рука нащупала железный рычаг. Это придало мне силы. Стряхнув с себя всю кучу человекообразных крыс, я вскочил и, размахнувшись рычагом, принялся бить им, стараясь попасть по их головам. Я ощущал, как под моими ударами обмякали их тела, слышал, как хрустели кости, и на некоторое время освободился от них.

Странное возбуждение, которое, говорят, так часто приходит во время боя, охватило меня. Я знал, что мы оба с Уиной погибли, но решил сделать так, чтобы морлоки дорого заплатили за свой завтрак. Я стоял, опираясь спиной о дерево, и размахивал перед собой железной палицей. Лес оглашали громкие вопли морлоков. Прошла минута. Голоса их звучали также пронзительно, но движения становились все быстрее. Однако ни один не подходил ко мне близко. Я все время стоял на месте, стараясь хоть что-то разглядеть в темноте. Неожиданно у меня появилась надежда. Может быть, морлоки испугались? И тут произошло нечто необычайное. Казалось, окружающий меня мрак начал проясняться. Я стал смутно различать фигуры морлоков, трое корчились у моих ног, а остальные непрерывным потоком бежали в глубь леса. Спины их казались уж не совсем белыми, а слегка красноватыми. Застыв в недоумении, я увидел красную полосу между деревьями, освещенными сиянием звезд. В этот момент я понял, откуда взялся запах гари и однообразный шорох, перешедший постепенно в страшный рев и красное зарево, обратившее в бегство морлоков.

Отступив от дерева и оглянувшись назад, я увидел между черными стволами пламя лесного пожара. Меня догонял мой первый костер. Я искал Уину, но ее нигде не было… Свист и шипение позади, треск горевших ветвей — все это не оставляло времени для размышлений. Схватив лом, я побежал за морлоками. Пламя следовало за мной по пятам и, пока я бежал, обогнало меня справа, так что я был вынужден броситься влево. Наконец я выбежал на небольшую поляну, причем один из морлоков, ослепленный, наткнулся на меня и промчался мимо прямо в огонь.

После этого я увидел самое невероятное и ужасное зрелище из всех, что мне пришлось наблюдать в будущем. От огненного зарева стало светло, как днем. Посреди моря огня возвышался холмик, на вершине которого рос полузасохший боярышник. А дальше, в лесу, бушевали желтые языки пламени, и холм со всех сторон был окружен огненной стеной. На склоне холма толпилось около тридцати или сорока морлоков. Ослепленные огнем и обезумевшие от жары, они метались и натыкались в замешательстве друг на друга. Я забыл об их слепоте и, как только они приближались ко мне, в безумном страхе принимался яростно наносить удары, убив одного и искалечив нескольких. Но, увидев, как один морлок ощупью пробирался в багровом свете среди кустов боярышника, и услыхав его стоны, я убедился в полной беспомощности морлоков и больше никого не трогал.

Временами некоторые из них натыкались на меня и так дрожали от ужаса, что я сразу уступал им дорогу. Один раз, когда пламя немного угасло, я испугался, что эти гнусные существа меня заметят. Я даже подумывал о том, не убить ли мне нескольких из них, прежде чем это случится. Однако пламя снова ярко вспыхнуло, и я оставил эту затею. Я бродил среди этих тварей по холму, избегая столкновений, и старался найти хоть какие-нибудь следы Уины. Но Уина исчезла.

Я присел наконец на вершине холма и стал рассматривать это необычайное сборище слепых существ, бродивших ощупью и перекликавшихся нечеловеческими голосами при вспышках пламени.

Громадные клубы дыма плыли по небу, и сквозь зарево изредка проглядывали звезды, такие далекие, как будто они принадлежали иной вселенной. Два или три морлока сослепу наткнулись на меня, и я, задрожав, отогнал их ударами кулаков.

Почти всю ночь, как мне кажется, продолжался этот кошмар. Я кусал себе руки и кричал, испытывая страстное желание проснуться. Я бил кулаками по земле, вставал, потом садился, бродил взад-вперед и снова опускался на землю. Я тер глаза и умолял Бога дать мне очнуться от этого кошмара. Три раза я видел, как обезумевшие морлоки, опустив головы, кидались в огонь. Наконец над утихшим пламенем пожара, клубами дыма, почерневшими стволами деревьев и жалким остатком этих мерзких существ сверкнули первые лучи солнца.

Я снова принялся искать Уину, но ее нигде не было. Видимо, ее маленькое тельце осталось в лесу. Все же, как я подумал, она, по крайней мере, избежала той ужасной участи, которая была ей уготована. При этой мысли я чуть снова не принялся за избиение беспомощных отвратительных созданий, но сдержал себя. Холмик, как я уже сказал, был чем-то вроде острова в лесу. С его вершины сквозь пелену дыма я теперь смог разглядеть Зеленый Дворец и определить путь к Белому Сфинксу. Когда окончательно рассвело, я покинул проклятых морлоков, все еще стонавших и бродивших ощупью по холму. Я обмотал ноги какой-то травой и по дымящемуся пеплу, меж черных стволов, среди которых еще трепетал огонь, поплелся туда, где была спрятана Машина Времени. Шел я медленно, потому что выбился из сил и хромал. Я чувствовал себя глубоко несчастным, вспоминая об ужасной смерти бедной Уины. Это было настоящей катастрофой. Теперь, когда я сижу здесь, в привычной обстановке, это кажется мне скорее тяжелым сном, чем настоящей утратой. Но в то утро я снова стал совершенно, ужасно одинок. Я вспомнил о своем доме, об этом очаге, о вас, друзья мои, и меня охватила мучительная тоска.

Идя по дымящемуся пеплу под ясным утренним небом, я сделал неожиданное открытие. В кармане брюк оказалось несколько спичек. По-видимому, коробка разломилась, прежде чем ее у меня похитили.

10

В восемь или девять часов утра я добрался до скамьи из желтого металла, откуда в первый вечер после моего прибытия осматривал окружающий мир. Я не мог удержаться и горько посмеялся над своей самоуверенностью, вспомнив, к каким необдуманным выводам я пришел в тот вечер.

Передо мной была та же дивная картина, та же роскошная растительность, те же чудесные дворцы и величественные руины, та же серебристая гладь реки, катившей свои воды среди плодородных берегов. Под деревьями мелькали яркие одежды очаровательно-прекрасных маленьких людей. Некоторые из них купались на том месте, где я спас Уину, и это причинило мне душевную боль. Однако над всем этим чудесным зрелищем, подобно черным пятнам, поднимались купола, прикрывавшие колодцы, которые вели в Подземный мир. Я понял теперь, что маскировала красота жителей Верхнего мира. Их день был столь же радостным, как у скота, пасущегося в поле. Подобно скоту, они не знали ни врагов, ни повседневной нужды. И таков же был их конец.

Мне стало горько при мысли о том, как кратковременно было торжество человеческого разума. Человеческий род совершил самоубийство. Люди упорно стремились к благосостоянию и довольству, к обществу без конфликтов, лозунгом которого была обеспеченность и стабильность, — и они достигли цели, но только чтобы прийти к такому концу… Жизнь и собственность были теперь почти в полной безопасности. Богатый знал, что его благосостояние и комфорт неприкосновенны, а бедный довольствовался тем, что ему были обеспечены жизнь и труд. Без сомнения, в этом прекрасном мире не было ни безработицы, ни нерешенных социальных проблем. И великий покой последовал за всем этим.

Таков закон природы, который мы обычно упускаем из виду — гибкость ума является наградой за пережитые опасности, тревоги и превратности жизни. Существо, живущее в совершенной гармонии с окружающими условиями, превращается в простой механизм. Природа не прибегает к разуму до тех пор, пока ей служат привычка и инстинкт. Там, где нет перемен, нет и разума. Им обладают только те существа, которые сталкиваются с нуждами и опасностями.

Таким путем, как мне кажется, человек Верхнего мира и пришел к своей беспомощной красоте, а человек Подземного мира — к своей чисто механической промышленности. Но даже для этого уравновешенного положения вещей при всем его внешнем совершенстве недоставало одного — полной неизменности. С течением времени запасы Подземного мира истощились. Матушка Нужда, сдерживаемая в продолжение нескольких тысячелетий, появилась снова и начала свою работу снизу. Жители Подземного мира, имея дело со сложными машинами, что, кроме навыков, требовало все же работы мысли, невольно удержали в озверелой душе больше человеческой энергии, чем жители земной поверхности. И когда обычная пища пришла к концу, они обратились к тому, чего долго не допускали старые привычки. Вот как все представилось мне, когда я в последний раз смотрел на мир восемьсот две тысячи семьсот первого года. Мое объяснение, может быть, ошибочно, поскольку смертным свойственно ошибаться. Но таково мое мнение, и я его высказал.

После трудов, волнений и страха последних дней, несмотря на тоску по бедной Уине, эта скамья, мирный пейзаж и солнечный свет показались мне прекрасными. Я очень устал, меня клонило ко сну, и, вяло размышляя, я вскоре задремал. Поймав себя на этом, я не стал противиться и, растянувшись на земле, погрузился в долгий сон.

Я проснулся незадолго до заката. Теперь я уже не боялся, что морлоки схватят меня во сне. Потянувшись, я сошел с холма и направился к Белому Сфинксу. В одной руке я держал лом, другой нащупывал спички в кармане.

Однако меня ждала большая неожиданность. Подойдя к Белому Сфинксу, я увидел, что бронзовые двери открыты. Обе их половинки были утоплены в специальных пазах.

Я ненадолго остановился перед ними, не решаясь войти.

Внутри оказалось небольшое помещение, и в углу на возвышении стояла Машина Времени. Рычаги от нее лежали у меня в кармане. Итак, после всех приготовлений к штурму Белого Сфинкса меня ожидала покорная капитуляция. Я отбросил свой лом, почти сожалея о том, что не пришлось им воспользоваться.

Но в ту минуту, когда я уже наклонился, чтобы войти, у меня мелькнула внезапная мысль, и я остановился у входа. Я сразу понял нехитрый замысел морлоков. С трудом удерживаясь от смеха, я перешагнул через бронзовый порог и направился к Машине Времени. К своему удивлению, я увидел, что она тщательно смазана и вычищена. Позже мне даже пришло в голову, что морлоки разбирали Машину на части, стараясь понять ее назначение.

Теперь я стоял и смотрел на свою Машину, испытывая удовольствие при одном прикосновении к ней, и как раз тут случилось то, чего я ожидал. Бронзовые панели вдруг скользнули вверх и с грохотом закрылись. Я попался и оказался в полной темноте. Так думали морлоки. Эта мысль опять вызвала у меня веселый смех.

Я уже слышал, как они бежали ко мне со своим противным бормотанием. Я хладнокровно чиркнул спичкой. Мне оставалось лишь укрепить рычаги и умчаться от них, подобно призраку. Но я упустил из виду одно обстоятельство. Это были отвратительные спички, зажигающиеся только о коробок.

Вообразите, как быстро исчезло мое спокойствие. Маленькие твари уже окружали меня. Кто-то из них прикоснулся ко мне. Отбиваясь рычагами, я полез в седло Машины. Меня схватила чья-то рука, потом другая. Мне пришлось с трудом вырывать рычаги из цепких пальцев и одновременно ощупывать гнезда, в которых они крепились. Один раз морлоки вырвали у меня один из рычагов. Когда он выскользнул из моих рук, мне пришлось, чтобы найти его на полу в темноте, отбиваться от них головой, и я слышал, как черепа морлоков трещали под моими ударами. Мне кажется, эта схватка была еще упорнее, чем сражение в лесу. И она была последней.

В конце концов я смог укрепить рычаги и повернул их. Цепкие руки соскользнули с моего тела. Темнота исчезла из моих глаз. Вокруг не было ничего, кроме туманного света и шума, о которых я уже вам рассказывал.

11

Я уже говорил вам о тех болезненных и неприятных ощущениях, которые вызывает путешествие во времени. На этот раз я к тому же плохо сидел в седле, неловко свесившись. Какое-то время я провисел таким образом, не замечая, как Машина дрожит и раскачивается. Когда я пришел в себя и посмотрел на циферблаты, то был поражен. На одном из них отмечались дни, на другом тысячи, на третьем миллионы и на четвертом миллиарды дней. Оказалось, вместо того, чтобы повернуть рычаги назад, я привел их в действие так, что Машина помчалась вперед. Взглянув на указатели, я увидел, что стрелка, отмечающая тысячи дней, двигалась с быстротой секундной стрелки, — я уносился в будущее.

Я двигался вперед, а тем временем все вокруг начало принимать какой-то необыкновенный вид. Дрожащая серая пелена стала темнее. Потом снова (хотя я все еще продолжал двигаться с невероятной скоростью) начались мерцающие смены ночи и дня, обычно указывавшие на не слишком быстрое движение машины, причем это чередование становилось все медленнее и отчетливее. Вначале я очень удивился. День и ночь не так быстро сменяли друг друга, как раньше. Солнце тоже постепенно замедляло свое движение по небу, пока мне не показалось, что сутки тянутся целое столетие. В конце концов над землей повисли сумерки, которые лишь временами прерывались ярким светом мчавшейся по темному небу кометы. Полоса от Солнца над горизонтом исчезла. Солнце больше не закатывалось — оно просто поднималось и опускалось на западе, становясь все более огромным и кровавым. Луна исчезла бесследно. Звезды, двигавшиеся по круговым орбитам, превратились из сплошных полосок света в отдельные, едва ползущие по небу точки. Наконец, перед тем, как я остановился, Солнце, кровавое и огромное, неподвижно застыло над горизонтом; оно походило на огромный купол, горевший тусклым светом и на мгновения полностью потухавший. Один раз оно запылало прежним своим ярким огнем, но быстро вновь приобрело угрюмо-красный цвет. Из того, что Солнце перестало всходить и закатываться, я сделал вывод, что периодическое торможение наконец завершилось. Земля перестала вращаться, отныне она была обращена к Солнцу одной стороной, точно так же, как в наше время обращена к Земле Луна. Вспомнив о своем предыдущем стремительном падении, я осторожно стал замедлять движение. Стрелки крутились все медленнее, пока наконец та, что указывала тысячи дней, не замерла неподвижно, а та, что указывала дни, перестала очерчивать сплошной круг. Я еще больше замедлил движение, и передо мной стали смутно вырисовываться очертания пустынного берега.

Я очень осторожно остановился и, не слезая с Машины Времени, огляделся. Небо перестало быть голубым. На северо-востоке оно походило на чернила, и из глубины этого мрака ярким и неизменным светом сияли бледные звезды. Прямо над моей головой небо было цвета красного дерева и без звезд, а к юго-востоку оно светлело и становилось пурпурным; там, рассеченное линией горизонта, кровавое и бездвижное, гигантской горой застыло Солнце. Скалы вокруг меня были темно-коричневыми, и единственным признаком жизни, который я заметил сначала, была растительность, покрывавшая юго-западные выступы на скалах. Эта густая, пышная зелень походила на лесные мхи или пещерные лишайники — растения, которые обитают в постоянной полутьме.

Машина теперь стояла на крутом берегу. К юго-западу до самой линии горизонта под бледным небом расстилалось море. Не было ни прибоя, ни волн, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра. Только слабая ровная зыбь была заметна на поверхности воды, море будто тихо дышало, сохраняя признаки своей вечной жизни. Вдоль берега, там, где вода отступила, виднелась толстая соляная корка, розовая из-за того, что отражала свет этого неестественного неба. Голова у меня была словно налита свинцом, и я заметил, что дыхание мое участилось. Это напомнило мне мою единственную попытку восхождения на гору, и я осознал, что воздух стал более разреженным, чем прежде.

Вдруг я услышал пронзительный писк и вдали, на туманном берегу, увидел нечто похожее на огромную белую бабочку, которая взлетела и, описав несколько неровных кругов, исчезла за холмами. Звук, который она издала, был таким зловещим, что я невольно вздрогнул и покрепче уселся в седле. Оглядевшись снова, я увидел, как то, что я сначала принял за красноватую скалу, стало медленно приближаться ко мне. Это было чудовищное существо, походившее на краба. Представьте себе краба размером с этот стол, со множеством медленно шевелящихся ног, с огромными клешнями, с длинными, как хлысты, щупальцами и выпуклыми глазами, сверкающими по обе стороны отливающего металлом лба! Его спина была вся в отвратительных буграх и выступах, местами ее покрывал зеленоватый налет. Я заметил, как шевелятся и дрожат многочисленные щупальца у его пасти.

В ужасе глядя на это подползающее чудище, я вдруг почувствовал легкое прикосновение к щеке. Казалось, будто на нее села муха. Я попробовал отогнать ее взмахом руки, но ощущение сразу же возобновилось. Почти одновременно я почувствовал такое же прикосновение возле уха. Дрожа от страха, я обернулся и увидел, что это было щупальце другого чудовищного краба, очутившегося у меня за спиной. Его свирепые глаза вращались, рот был раскрыт в предвкушении добычи, огромные, неуклюжие клешни, покрытые слизью водорослей, нацелились прямо на меня! В одно мгновение я схватился за рычаг, и чудовищ отделил от меня целый месяц. Но я все еще находился на том же берегу и, как только остановился, снова увидел тех же самых чудовищ. Они ползали взад и вперед под мрачным небом, среди скользкой зелени мхов и лишайников.

Не могу передать вам, какое страшное запустение царило в мире. На востоке — багровое небо, на севере — темнота, мертвое соленое море и каменистый берег, по которому медленно ползали мерзкие чудовища. Ядовито-зеленые лишайники, разреженный воздух, вызывающий боль в легких, — все это производило ужасное впечатление! Я перенесся на столетие вперед и увидел все то же багровое солнце — только немного больше и тусклее, — тот же умирающий океан, тот же серый холодный воздух и тех же ракообразных, ползающих среди красных скал и зеленых лишайников. А на западе, над самым горизонтом, я увидел бледный серп, напоминавший огромную нарождающуюся луну.

Так я продолжал передвигаться по времени огромными прыжками, каждый в тысячу лет и больше, увлеченный судьбой Земли, и в почти гипнотическом состоянии наблюдая, как Солнце на западе становится все более огромным и тусклым. Наконец, примерно через тридцать миллионов лет огромный красный купол Солнца заслонил собой десятую часть потемневшего неба. Я остановился, так как многочисленные крабы уже исчезли. Красноватый же берег казался безжизненным и был покрыт лишь бледными мхами и лишайниками. Местами виднелись пятна снега. Я ощущал ужасный холод. Редкие белые хлопья медленно падали на землю. На северо-востоке, под звездами, усеявшими траурное небо, блестел снег и высились иззубренные вершины красновато-белых гор. Прибрежную полосу моря сковал лед, и на воде были видны огромные ледяные глыбы; однако большая часть соленого океана, кровавого от лучей негаснущего заката, еще не замерзла.

Я огляделся в поисках каких-нибудь животных. Смутное опасение все еще удерживало меня в седле Машины. Однако ни в небе, ни на море, ни на земле не было признаков жизни. Лишь зеленые водоросли на скалах показывали, что жизнь еще не совсем угасла. Море отступило от прежних берегов, обнажив песчаное дно. Мне показалось, что на отмели что-то движется, но когда я вгляделся пристальнее, то ничего не заметил; я решил, что зрение подвело меня и это был просто черный камень. На небе горели яркие звезды, и мне показалось, что они почти перестали мерцать. Вдруг я увидел, что диск Солнца на западе стал менять свои очертания. На его краю показалась какая-то трещина или впадина, которая все более увеличивалась. С минуту я в ужасе смотрел, как на Солнце наползала темнота, а потом понял, что начинается затмение. Наверное, Луна или Меркурий проходили перед солнечным диском. Разумеется, прежде всего я подумал о Луне, но позже решил, что в действительности очень близко к Земле перед Солнцем прошла одна из крупных планет нашей системы.

Тьма надвигалась быстро. Восточный ветер налетал холодными порывами, и в воздухе еще гуще закружились снежные хлопья. С моря до меня донеслись всплески волн. Но кроме этих мертвенных звуков, ничего не было — в мире царила тишина. Невозможно описать это жуткое безмолвие. Все звуки жизни: блеяние овец, пение птиц, жужжание насекомых, движение и суета, которые нас окружают, — все отошло в прошлое. Мрак сгущался, снег падал гуще, белые хлопья плясали у меня перед глазами, мороз усиливался. Белые вершины далеких гор одна за другой погружались в темноту. Ветер перешел в настоящий ураган. Черная тень приблизилась ко мне. Через мгновение на небе остались только бледные звезды, а вокруг была непроглядная тьма. Небо стало совершенно черным.

Ужас перед безбрежной тьмой охватил все мое существо. Пронизывающий холод и боль при дыхании стали невыносимы. Я дрожал и чувствовал сильную тошноту. Затем, подобно раскаленной дуге, на небе снова появилось солнце. Я слез с Машины, чтобы прийти в себя. Голова у меня кружилась, и не было сил даже подумать об обратном путешествии. Измученный и растерянный, я внезапно снова увидел на отмели, среди красноватой морской воды, какое-то движение. Теперь сомневаться не приходилось. Это оказалось нечто круглое, величиною с футбольный мяч, а может быть, и больше, и с него свисали длинные щупальца. Мяч казался черным на колыхавшейся кроваво-красной воде, и передвигался резкими скачками. Я почувствовал, что начинаю терять сознание. Однако ужас при мысли, что я могу беспомощно упасть на землю в этой далекой и страшной полутьме, заставил меня забраться в седло.

12

И тогда я отправился назад. Долгое время я лежал без чувств на Машине. Опять начались мерцающие смены дней и ночей, снова Солнце заблестело золотом, а небо — прежней голубизной. Я дышал с большей свободой. Внизу подо мной быстро изменялись очертания земли. Стрелки на циферблатах вертелись в обратную сторону. Наконец я вновь увидел неясные очертания зданий периода упадка человечества. Они изменялись, исчезали, появлялись другие. Когда стрелка, показывавшая миллионы дней, остановилась на нуле, я уменьшил скорость. Я начал узнавать знакомую архитектуру наших домов. Стрелка, отмечавшая тысячи дней, возвращалась ко времени отправления, ночь и день сменяли друг друга все медленней. Стены лаборатории снова сомкнулись вокруг меня. Я осторожно замедлил движение Машины.

Мне пришлось пронаблюдать странное явление. Я уже говорил, что, когда отправился в путь и еще не развил большой скорости, через комнату промчалась миссис Уотчет, двигаясь, как мне показалось, с быстротой ракеты. Когда же я возвращался, то снова миновал минуту, в которую она проходила по лаборатории. Однако теперь каждое ее движение было обратным. Сперва открылась дверь в дальнем конце комнаты, потом, пятясь, появилась миссис Уотчет и исчезла за дверью, в которую прежде вошла. Незадолго перед этим мне показалось, что я вижу Хилльера, но он мелькнул мгновенно, будто вспышка.

Я остановил Машину и снова увидел свою любимую лабораторию, инструменты и приборы — в том же виде, в каком я их оставил. Полностью разбитый, я сошел с Машины и присел на скамью. Дрожь пробежала по моему телу. Затем понемногу я начал приходить в себя. Лаборатория была той же, что всегда. Мне казалось, что я спал и все это мне приснилось.

Но нет, совершенно точно нет! Машина Времени отправилась в путешествие из юго-восточного угла лаборатории, а вернулась в северо-западный. Она остановилась напротив той стены, у которой вы ее видели. Точно такое же расстояние было от лужайки до пьедестала Белого Сфинкса, в котором морлоки спрятали мою Машину.

Некоторое время мое сознание пребывало в состоянии застоя. Наконец я встал и прошел сюда по коридору, хромая. Пятка моя еще болела, к тому же я был весь перепачкан грязью. На столе у двери я увидел номер «Pall Mall Gazette». Она была сегодняшняя, а взглянув на часы, я увидел, что было около восьми. Потом я услышал ваши голоса и звон тарелок Я не сразу решился войти: я был слишком слаб и утомлен! Но затем я почувствовал приятный запах еды и открыл дверь. Остальное вы знаете. Я умылся, пообедал и рассказал вам свою историю.

— Я знаю, — сказал Путешественник во Времени, помолчав, — все это кажется совершенно невероятным. Для меня же самое невероятное состоит в том, что я сижу здесь, в этой знакомой комнате, вижу ваши дружелюбные лица и рассказываю вам про свои приключения.

Он взглянул на Доктора.

— Нет, я не надеюсь, что вы поверите мне. Примите мой рассказ за ложь, за пророчество… Считайте, что я увидел это во сне, у себя в лаборатории. Представьте, что я раздумывал о будущем человечества и придумал эту сказку. Отнеситесь к моим уверениям в ее достоверности как к простой уловке, к желанию придать ей побольше интереса. Но даже относясь к моей истории как к выдумке, что вы обо всем этом думаете?

Он вынул изо рта трубку и начал по старой привычке нервно постукивать ею о прутья каминной решетки. С минуту все молчали. Затем послышался скрип стульев и шарканье ног по полу. Я отвел глаза от лица Путешественника во Времени и посмотрел на его слушателей. Они сидели в тени, а блики от огня в камине скользили по их лицам. Доктор пристально вглядывался в лицо рассказчика. Редактор, закурив шестую сигару, уставился на ее кончик Журналист вертел часы в руках. Остальные, насколько помню, сидели неподвижно.

Глубоко вздохнув, Редактор поднялся с места.

— Какая жалость, что вы не пишете статей, — сказал он, кладя руку на плечо Путешественника во Времени.

— Вы не верите?

— Ну, видите ли…

— Я и не надеялся.

Путешественник во Времени повернулся к нам.

— Где спички? — спросил он.

Он зажег спичку и, раскурив трубку, сказал:

— По правде говоря… я и сам себе верю с трудом, но все же…

Его глаза с немым вопросом устремились на белые увядшие цветы, лежавшие на столе. Затем он повернул руку, в которой держал трубку, и посмотрел на едва затянувшиеся шрамы на пальцах.

Доктор встал, подошел к лампе и начал рассматривать цветы.

— Какие странные пестики у этих растений, — сказал он.

Психолог наклонился вперед и протянул руку к одному из цветков.

— Ручаюсь головой, что уже четверть первого, — сказал Журналист. — Как же мы доберемся домой?

— На станции полно свободных кэбов, — сказал Психолог.

— Странная вещь, — произнес Доктор. — Я не могу определить вид этих цветов. Не позволите ли мне взять их с собой?

На лице Путешественника по Времени мелькнула нерешительность.

— Разумеется, нет, — наконец сказал он.

— Серьезно, где вы их взяли? — спросил Доктор.

Путешественник во Времени приложил руку ко лбу. Казалось, он старается сосредоточиться на какой-то мысли, которая только что пришла ему в голову.

— Их положила мне в карман Уина, когда я путешествовал во времени.

Он оглядел комнату.

— Все плывет у меня в глазах Эта комната, вы и вся знакомая обстановка не вмещаются в моей голове. Строил ли я когда-нибудь Машину Времени или ее модель? Может быть, это был сон? Говорят, вся жизнь — только сон. К тому же скверный, жалкий, короткий сон, но другой все равно не приснится. Бред какой-то. И откуда взялся этот сон?.. Я должен посмотреть на мою Машину. Существует ли она?..

Он схватил лампу и пошел по коридору. Пламя колебалось и временами вспыхивало красным. Мы последовали за Путешественником во Времени. Освещенная трепещущим пламенем лампы, низкая, изуродованная, погнутая, перед нами предстала та же самая Машина из бронзы, черного дерева, слоновой кости и прозрачного блестящего кварца. Я дотронулся до нее. Она была здесь, ощутимая и реальная. Темные пятна покрывали слоновую кость, а на нижние части налипли клочья травы и мха. Одна из металлических полос была погнута.