Помоги проекту - поделись книгой:
Между столами оказалось разбросано множество подушек. Мои спутники расселись на них и знаками указали мне сделать то же самое. Отбросив всякие церемонии, они принялись есть плоды — попросту брали их руками и бросали кожуру и огрызки в круглые отверстия по бокам столов. Я последовал их примеру, так как чувствовал сильный голод и жажду. Подкрепившись, я принялся осматривать зал, в который попал.
Что меня особенно поразило, так это его обветшалый вид. Цветные оконные стекла со строго геометрическими узорами, во многих местах были разбиты, а занавеси казались еще тяжелее из-за покрывавшего густого слоя пыли. Мне также бросилось в глаза, что угол мраморного стола, за которым я сидел, был отколот. Тем не менее в целом зал производил вполне приятное и живописное впечатление. Там было около двухсот человек, причем большинство из них, проявляя большой интерес, расселось как можно ближе ко мне, их глазки весело блестели. Все они были одеты в очень мягкие, но прочные шелковистые ткани.
Фрукты, судя по всему, были их единственной пищей. Эти люди далекого будущего были строгими вегетарианцами, и на некоторое время мне пришлось сделаться таким же травоядным, несмотря на потребность в мясе. Впоследствии я выяснил, что лошади, коровы, овцы, собаки к тому времени разделили печальную судьбу ихтиозавров, полностью исчезнув. Однако плоды были просто восхитительны, в особенности один вид, который, по-видимому, созрел как раз во время моего пребывания в будущем, — с мучнистой мякотью, заключенной в трехгранную скорлупу, и именно он стал моей основной пищей. Я был поражен видом удивительных плодов и странных цветов, но лишь позднее понял, откуда они здесь берутся.
Итак, это был мой первый обед в далеком будущем. Слегка утолив голод, я решил сделать смелую попытку научиться языку этих людей. Понятно, что это было необходимо. Плоды показались мне подходящим предметом для того, чтобы начать с них изучать язык, и, взяв один из них, я попробовал объясниться при помощи вопросительных звуков и жестов. Оказалось, что это очень трудно — заставить их понимать себя. Сначала все мои слова и жесты вызывали изумленные взгляды и взрывы смеха, но вдруг одно маленькое белокурое существо вроде бы поняло мои намерения и несколько раз повторило какое-то слово. Все принялись болтать и перешептываться, а потом вместе начали весело обучать меня своему языку. Однако мои первые попытки повторить их короткие слова вызывали только новые взрывы веселья. Несмотря на то, что я брал у них уроки, я все-таки ощущал себя школьным учителем среди детей. Скоро я уже знал десятка два существительных, затем дошел до указательных местоимений и даже до глагола «есть». Но это была трудная работа, быстро наскучившая маленьким существам, и я почувствовал, что они уже избегают моих вопросов. Поэтому пришлось брать уроки понемногу и только тогда, когда мои новые знакомые сами этого хотели. Удавалось это не так уж часто — я никогда не встречал таких беспечных и быстро утомляющихся людей.
Больше всего меня здесь поразило полное отсутствие у людей интереса к чему бы то ни было. Они, словно дети, подбегали ко мне с криками изумления, но потом, быстро осмотрев, уходили в поисках какой-нибудь новой игрушки. Когда обед и одновременно первый урок языка закончились, я впервые заметил, что почти все, кто окружал меня в начале, уже ушли. И, как ни странно, я быстро почувствовал, что и мне эти малыши совершенно не интересны. Как только я перестал чувствовать себя голодным, я снова вышел на яркий солнечный свет. По пути я всюду встречал множество этих маленьких людей будущего, которые какое-то время следовали за мной, смеясь и переговариваясь, а потом, потеряв интерес, предоставляли меня самому себе.
Когда я вышел из зала, снаружи уже царила вечерняя тишина, и все вокруг было окрашено теплыми лучами заходящего солнца. Сначала пейзаж показался мне странным. Все здесь так сильно отличалось от того мира, который я знал, даже цветы. Огромное здание, из которого я вышел, стояло на склоне речной долины, но Темза как минимум на милю передвинулась со своего теперешнего русла. Я решил добраться до вершины холма, лежавшего от меня на расстоянии примерно полутора миль, чтобы с его высоты поглядеть на нашу планету в восемьсот две тысячи семьсот первом году нашей эры. Именно такую дату показывала стрелка на циферблате моей Машины.
По пути я пытался найти хоть какое-нибудь объяснение тому состоянию гибнущего великолепия, в котором я нашел мир, — ведь это была, несомненно, гибель. Немного выше, на холме, я увидел груды гранита, скрепленные полосами алюминия, гигантский лабиринт отвесных стен и кучи расколовшихся на мелкие куски камней, между которыми росли удивительно красивые растения, похожие на крапиву, но их листья были окрашены в чудесный коричневый цвет и не были жгучими. Это оказались руины какого-то огромного здания непонятного предназначения. Здесь мне предстояло пережить весьма своеобразный опыт и сделать одно странное открытие, но об этом я вам расскажу потом — а сейчас все по порядку.
Я присел на склоне холма, чтобы немного отдохнуть, и, оглядевшись, заметил, что совсем не видно маленьких домов. По-видимому, частные дома и частное домашнее хозяйство просто исчезли. То тут, то там среди зелени виднелись огромные здания, похожие на дворцы, — но ни одного домика или коттеджа, которые так характерны для современного английского пейзажа.
«Коммунизм», — подумал я.
Сразу за этой мыслью пришла другая. Я взглянул на полдюжины маленьких фигурок, которые следовали за мной. И вдруг заметил, что на всех этих людях одежда одинакового покроя, у всех них похожие нежные лица без признаков растительности, а конечностям свойственна какая-то девическая округлость. Может показаться странным, что я не заметил этого раньше. Но ведь все вокруг меня было таким необычным! Теперь же я видел это совершенно ясно. Мужчины и женщины будущего не отличались друг от друга ни костюмом, ни телосложением, ни манерами — короче, ни одним из тех признаков, по которым мы привыкли их различать. А дети, казалось, были всего лишь миниатюрными копиями родителей. Я решил, что, видимо, дети этой эпохи отличаются удивительно ранним развитием, по крайней мере, в физическом отношении, и впоследствии мое мнение подтвердилось.
При виде беспечности и безопасности, в которой жили эти люди, сходство полов показалось мне вполне объяснимым: сила мужчины и душевная мягкость женщины, семья, разделение труда, военные нужды — это лишь жестокая необходимость века, управляемого грубой физической силой. Но там, где народонаселение многочисленно и балансирует на грани равновесия, рождение многих детей нежелательно для государства; там, где насилие — редкое явление, а люди чувствуют себя в безопасности, нет почти никакой необходимости в существовании семьи, в разделении полов, которое вызвано всего лишь необходимостью воспитывать детей. Первые признаки этого явления наблюдаются и в наше время, а в том далеком будущем они развились значительно сильнее. Таковы, скажу я вам, были мои тогдашние выводы. Позднее я смог убедиться, как далеки они были от реальности.
Пока я размышлял обо всем этом, мое внимание вдруг привлекла небольшая, приятная на вид постройка, похожая на колодец под куполом. Странно, подумал я, что до сих пор существуют колодцы, но затем снова погрузился в раздумья. До самой вершины холма больше не было никаких зданий, я чувствовал себя великолепно, и, продолжая свою приятную прогулку, скоро остался один — все отстали. Я испытывал странное чувство свободы и близости приключений, когда поднялся на вершину холма.
Там я обнаружил скамью из неизвестного мне желтого металла. В некоторых местах она была разъедена какой-то красноватой ржавчиной и утопала в мягком мхе, а ее подлокотники были отлиты в виде голов грифонов. Я сел на скамью и стал смотреть вдаль, на пейзаж, освещенный лучами догоравшего заката. Это была великолепная, небывалая картина. Солнце только что скрылось за горизонтом, запад горел золотом, в котором виднелись легкие пурпурные и алые полосы. Внизу расстилалась долина, где, словно изогнутая полоса сверкающей стали, лежала Темза. Я уже говорил об огромных старых дворцах, которые были разбросаны среди самой разнообразной зелени. Некоторые уже превратились в руины, другие были еще обитаемы. Тут и там в этом огромном, напоминающем сад пространстве виднелись белые или серебристые изваяния, а кое-где острыми вертикальными линиями вздымались вверх купола и обелиски. Нигде не было изгородей, не было никаких следов частной собственности и признаков земледелия; вся земля превратилась в сад.
Наблюдая все это, я старался понять то, что увидел, и в результате пришел к некоторым выводам. (Позже я понял, что они были односторонними, или, лучше сказать, содержали лишь половину правды.)
Я решил, что вижу человечество в эпоху увядания. Красноватая полоса солнечного заката заставила меня подумать о закате человеческого рода. Впервые я начал осознавать неожиданные последствия, к которым привело развитие нашего общества. Теперь я понимаю, что это были вполне логичные результаты. Сила диктуется необходимостью; жизнь без опасностей ведет к слабости. Стремление к улучшению условий жизни — так называемый прогресс, делающий наш мир все более и более безопасным, — продолжалось все это время и достигло своей кульминации. Триумф человечества над природой был другой стороной прогресса. То, что сейчас кажется всего лишь мечтами, осуществилось в реальности. И итогом было то, что я теперь видел перед собой!
Очевидно, что здравоохранение и земледелие находятся сегодня еще в зачаточном состоянии. Наука объявила войну только малой части человеческих болезней, но она методично и упорно продолжает свою работу. Земледельцы и садоводы тут и там уничтожают сорняки, выращивая лишь немногие полезные растения, а остальным предоставляют право бороться за существование. Мы улучшаем некоторые избранные нами виды растений и животных путем постепенного отбора лучших; мы выводим новый сорт персика, виноград без косточек, более душистый и крупный цветок, более полезную нам породу рогатого скота. Мы улучшаем их постепенно, потому что наши представления об идеале смутны и лишь приблизительны, а знания крайне ограниченны. Природа же слишком робка и неповоротлива в наших неуклюжих руках. Но когда-нибудь мы сможем организовать все лучше. Прогресс не остановишь! Весь мир в конце концов станет разумным, образованным, все будут сотрудничать между собой; это приведет ко все более быстрому и полному покорению природы. В конце концов мы сможем мудро и заботливо установить равновесие животной и растительной жизни для удовлетворения наших потребностей.
Это должно произойти и действительно было сделано за тот отрезок времени, который я преодолел на своей машине. В воздухе уже не было комаров и мошек, а на земле — сорных трав и плесени, всюду росли сочные плоды и красивые душистые цветы; разноцветные бабочки порхали тут и там. Был достигнут идеал профилактической медицины. Болезни перестали существовать. По крайней мере, за время своего пребывания там я не видел даже малейших признаков инфекционных заболеваний. Скажу больше — даже процессы гниения и разложения стали совсем другими.
Была достигнута большая победа и в области социальных отношений. Я увидел человечество живущим в великолепных дворцах, одетым в роскошные одежды и освобожденным от тяжкого труда. Не было даже следов борьбы — ни общественной, ни экономической. Торговля, промышленность, реклама, дорожное движение — все, что составляет основу нашего мира, исчезло. Естественно, что в тот вечер, на фоне золотистого заката, мне показалось, будто я попал в земной рай. Опасность перенаселения исчезла, поскольку численность людей, видимо, перестала увеличиваться.
Однако изменение условий неизбежно влечет за собой приспособление к новой ситуации. Что, в самом деле, движет человеческим умом и энергией, если только вся наша биология не представляет собой сплошного набора ошибок? Труд и свобода! Таковы условия, при которых деятельный, сильный и ловкий выживает, а слабый уходит со сцены; условия, дающие преимущество честному союзу талантливых людей, тем, кто умеет владеть собой, терпеть и действовать решительно. Семья и возникающие на ее основе чувства — ревность, любовь к потомству, родительская самоотверженность — оправданы перед лицом неизбежных опасностей, которым подвергается молодое поколение. Но где теперь эти опасности? Уже сейчас, в наше время проявляется и все более нарастает протест против супружеской ревности, против слепого материнского чувства, против всяческих страстей; все эти чувства сегодня не так необходимы, как это было прежде, — они делают нас несчастными и, будучи остатками первобытной дикости, кажутся несовместимыми с приятной и возвышенной жизнью.
Я размышлял о физической слабости этих маленьких людей, их неразвитых умах, а также об огромных развалинах, которые меня окружали, и все это подтверждало мое предположение о том, что природу удалось покорить окончательно. После битвы наступили покой и блаженство. Человечество было сильным, энергичным, умным, люди употребляли все свои силы на изменение условий своей жизни. А теперь эти измененные условия оказали влияние на человечество.
В новых условиях комфорта и безопасности неутомимость и энергичность, которые в наше время считаются преимуществом, должны были превратиться в недостаток, в слабость. Даже в наши дни некоторые склонности и желания, когда-то необходимые для выживания человека, становятся источником его поражений. Храбрость и воинственность, например, не помогают, а скорее мешают жить цивилизованному человеку. В государстве же, основанном на физическом равновесии и полной безопасности, превосходство — физическое или умственное — было бы совершенно неуместно. Я понял, что на протяжении бесчисленных лет на земле не существовало ни опасности войн, ни насилия, ни диких зверей, ни болезнетворных микробов, требующих мобилизации всех сил организма на борьбу с ними; не существовало и необходимости в тяжком труде. При таких условиях те, кого мы называем слабыми, были точно так же приспособлены, как и сильные. Более того, они оказались даже лучше приспособлены, потому что сильные не могли найти применения кипящей в них энергии. Не было сомнений в том, что удивительная красота виденных мною зданий была результатом последних усилий человечества перед тем, как оно достигло полной гармонии с условиями, в которых жило, — последняя победа, после которой был заключен окончательный мир. Такова неизбежная судьба всякой энергии, оказавшейся в безопасности. Она еще ищет выхода в искусстве, в чувственности, а затем наступают расслабление и упадок.
Даже эти художественные порывы в конце концов должны были заглохнуть, и они почти заглохли в то время, которое я наблюдал. Украшение себя цветами, танцы и пение под солнцем — вот и все, что осталось от духа искусства. Но даже это в конце концов должно было смениться полным бездействием. Все наши чувства и способности могут оставаться острыми только тогда, когда есть точильный камень труда и необходимости, а этот ненавистный камень был наконец-то разбит.
Пока я сидел в сгущающейся тьме, мне казалось, что с помощью подобного простого объяснения я разрешил загадку этого мира и открыл секрет прелестного маленького народа. Возможно, они нашли удобные средства для ограничения рождаемости, и численность населения даже уменьшалась. (Этим вполне можно было объяснить пустоту заброшенных дворцов.) Моя теория была очень проста и правдоподобна — как и большинство ошибочных теорий!
5
Пока я размышлял о слишком полном торжестве человека, из серебряного пятна на северо-востоке неба появилась желтая полная луна. Маленькие светлые фигурки людей внизу перестали появляться, надо мной бесшумно пролетела сова, и я вздрогнул от ночной прохлады. Я решил спуститься с холма и найти место, где можно было бы переночевать.
Я поискал глазами знакомое здание. Мой взгляд пробежал по фигуре Белого Сфинкса на бронзовом пьедестале, и по мере того как восходящая луна светила все ярче, фигура становилась все более четкой. Я мог даже рассмотреть стоявший около нее серебристый тополь. А вот и густые рододендроны, черные при свете луны, и та лужайка. Я снова взглянул на нее. Ужасное подозрение охладило мое самодовольство. «Нет, — решительно сказал я себе, — это не та лужайка».
Но это была та самая лужайка. Бледное, будто изъеденное проказой лицо сфинкса было обращено к ней. Можете ли вы представить себе, что я почувствовал, когда понял, что это именно она! Машина Времени исчезла!
Меня словно ударили хлыстом по лицу — я с ужасом подумал, что никогда не вернусь назад, навеки останусь, беспомощный, в этом чужом новом мире! Сама эта мысль была мучительна. Мое горло сжалось, дыхание пресеклось. В следующий момент я в ужасе огромными прыжками кинулся вниз по склону. Я тотчас упал и поранил лицо, но даже не попытался остановить кровь, вскочил на ноги и снова побежал, чувствуя теплую струйку на щеке и подбородке. Я бежал и все время говорил себе: «Они просто немного передвинули ее, поставили под кустами, подальше от дороги». Но несмотря на это, я бежал изо всех сил. С уверенностью, которая иногда возникает из мучительного страха, я с самого начала знал, что все это самоутешение — вздор; я чувствовал, что Машина унесена куда-то, откуда мне ее не достать. Мне было трудно дышать. От вершины холма до лужайки было около двух миль, но я думаю, что преодолел это расстояние за десять минут. А ведь я вовсе не молод. Я бежал, громко проклиная свою безумную доверчивость, побудившую меня оставить Машину здесь, и задыхался от проклятий. Я громко кричал, но никто мне не ответил. Ни одного живого существа не было видно в лунном свете, заполнявшем все вокруг!
Когда я достиг лужайки, мои худшие опасения подтвердились. От Машины не осталось и следа. Похолодев, смутно осознавая, что происходит, я смотрел на пустую лужайку среди черной чащи кустарников. Потом быстро обежал ее, как будто Машина могла быть спрятана где-нибудь совсем недалеко, и резко остановился, схватившись за голову. Надо мной на бронзовом пьедестале в ярком свете луны возвышался сфинкс, бледный, светящийся, будто пораженный проказой. Казалось, он насмехался надо мной.
Я мог бы утешиться, представив себе, что маленький народец спрятал аппарат под каким-нибудь навесом, если бы не был уверен в том, что у них не хватило бы на это ни сил, ни ума. Нет, меня страшило другое: мысль о том, что мое изобретение было уничтожено какой-то, доселе не принимавшейся мной в расчет силой. Я был уверен только в одном: если в каком-нибудь другом веке не изобрели точно такого же механизма, моя машина не могла бы самостоятельно отправиться в путь. Не зная способа закрепления рычагов — я вам потом его покажу, — нельзя было никоим образом переместить ее отсюда. Ее перенесли, спрятали где-то в пространстве, а не во времени. Но где?
Казалось, я просто обезумел. Помню, как я, будто сумасшедший, метался среди освещенных луной кустов вокруг сфинкса; помню, как вспугнул какое-то белое животное, которое при лунном свете принял за небольшую лань. Помню, как поздно ночью я колотил кулаками по кустам до тех пор, пока не исцарапал все руки о сломанные ветки. Потом, рыдая, в полном изнеможении я побрел к большому каменному зданию. Оно было темным и пустынным, в нем царила мертвая тишина. Я поскользнулся на неровном полу и упал на один из малахитовых столов, чуть не сломав ногу.
Зажег спичку и прошел мимо пыльных занавесей, о которых я уже упоминал.
Там я обнаружил второй большой зал, устланный подушками, на которых спали десятка два маленьких людей. Без сомнения, мое вторичное появление показалось им очень странным — ведь я внезапно вынырнул из ночной тишины с отчаянным криком и с зажженной спичкой в руке. В их времени о спичках давно уже забыли. «Где моя Машина Времени?» — вопил я, как рассерженный ребенок, хватая и тряся их. Вероятно, это их поразило. Некоторые смеялись, другие казались растерянными. Когда я увидел их, стоящих вокруг меня, я понял, что стараться пробудить в этих людях чувство страха — просто глупо. Вспоминая их поведение днем, я понял, что это чувство ими позабыто.
Бросив спичку и сбив с ног кого-то, попавшегося на пути, я снова пробрался по большому обеденному залу и вышел на лунный свет. Я услышал крики ужаса и топот маленьких спотыкающихся ног. Не помню того, что я делал при лунном свете. Вероятно, я совершенно обезумел от неожиданной потери. Я чувствовал себя безнадежно отрезанным от своих современников, странным животным в неведомом мире. В бреду я бросался то туда, то сюда, плача и проклиная Бога и судьбу. Помню ужасающую усталость после того, как ночь ушла. Я рыскал в самых невероятных местах, ощупью пробирался среди озаренных луной развалин, натыкаясь в темных углах на странных белых существ, а потом упал на землю около сфинкса и рыдал в полном отчаянии. Я ничего не чувствовал, кроме ужаса. Потом я уснул, а когда проснулся, уже совсем рассвело, и вокруг меня по траве, на расстоянии протянутой руки, весело и без страха прыгала стайка воробьев.
Я сел, овеваемый свежестью утра, стараясь вспомнить, как попал сюда и почему ощущаю только ужасающее одиночество и отчаяние. Вдруг я отчетливо вспомнил все, что произошло. Но при свете дня у меня хватило сил спокойно взглянуть в лицо обстоятельствам. Я осознал всю дикую нелепость своего вчерашнего поведения и принялся рассуждать. «Предположим самое худшее, — сказал я себе. — Предположим, что Машина утеряна навсегда и, может быть, даже уничтожена. Из этого следует только то, что я должен быть терпеливым и спокойным, изучить образ жизни этих людей, добыть необходимые материалы и инструменты; в конце концов я, может быть, сумею сделать новую Машину». Это теперь была моя единственная надежда, правда, очень слабая, — но она все же лучше отчаяния. И, в конце концов, меня окружал прекрасный и интересный мир.
«И, кстати, вполне вероятно, что моя машина просто где-нибудь спрятана. Значит, я должен спокойно и терпеливо искать, где она находится, и постараться взять ее силой или хитростью». С этими мыслями я встал на ноги и осмотрелся вокруг в поисках места, где можно было бы искупаться. Я чувствовал себя утомленным, мое тело одеревенело и покрылось грязью. Утренняя свежесть вызвала у меня желание тоже стать чистым и свежим. Волнение истощило меня. Когда я принялся размышлять о своем положении, то удивился тому, как вчера вел себя. Я тщательно исследовал лужайку. Некоторое время ушло на расспросы проходивших мимо маленьких людей. Никто не понимал моих жестов: одни тупо смотрели на меня, другие принимали мои слова за шутку и смеялись. Мне стоило огромных усилий удержаться и не броситься с кулаками на этих весельчаков. Это, конечно, было бы крайне глупо, но сидевший во мне дьявол страха и слепого раздражения еще был силен и пытался овладеть мною.
Мне очень помогла густая трава. На полпути между пьедесталом сфинкса и моими следами, там, где я возился с опрокинутой Машиной, на земле виднелась свежая борозда. Были заметны и другие знаки: странные узкие отпечатки, похожие, как мне показалось, на следы ленивца. Это заставило меня более внимательно осмотреть пьедестал. Он, как я, кажется, уже упоминал, был сделан из бронзы. Но это была не простая плита — с обеих сторон пьедестал был отделан довольно красивыми панелями. Я подошел и постучал по ним. Пьедестал был пуст внутри. Внимательно осмотрев панели, я понял, что они не составляют единого целого со всей конструкцией. На них не было ни ручек, ни замочных скважин, но, вероятно, они открывались изнутри, если играли роль дверей. Во всяком случае, одно стало мне ясно. Не нужно было особенно раздумывать, чтобы понять, что моя Машина Времени находилась внутри пьедестала. Но как она попала туда — это еще оставалось загадкой.
Я увидел головы двух людей в оранжевой одежде, шедших ко мне сквозь кусты, над которыми возвышалось несколько цветущих яблонь. Улыбаясь, я повернулся к ним и помахал рукой. Они подошли, и я, указав им на бронзовый пьедестал, постарался объяснить, что хотел бы его открыть. Однако при первом же моем жесте они повели себя очень странно. Не знаю, смогу ли я объяснить вам, какое выражение появилось на их лицах. Представьте себе, что вы сделали крайне неприличный жест перед благовоспитанной дамой — и вот таким был бы ее ответный взгляд. Они ушли, как будто я их чрезвычайно грубо оскорбил. Я попытался подозвать к себе миловидное существо в белой одежде, но с тем же результатом.
Поведение этих людей привело к тому, что мне стало стыдно. Но, как вы понимаете, мне нужна была Машина Времени, и я сделал еще одну попытку обратиться к человеку в белом. Малыш с отвращением отвернулся от меня, как и все остальные, и я окончательно потерял терпение. В три прыжка я очутился около него и, захлестнув его шею полой его же одежды, потащил к сфинксу. Но тут на его лице я увидел такой ужас и отвращение, что мне ничего не оставалось, как отпустить его.
Но я еще не считал положение безвыходным, поэтому стал бить кулаками по бронзовым панелям. Мне показалось, что внутри что-то зашевелилось — послышался звук, похожий на хихиканье, — но я решил, что это мне лишь почудилось. Тогда я подобрал у реки большой камень, вернулся назад и принялся колотить им, пока не расплющил одно из украшений, а зеленая короста не стала осыпаться на землю. Маленькие существа, должно быть, слышали грохот на расстоянии мили вокруг, но у меня ничего не вышло. Я видел целую толпу их на склоне холма, они украдкой смотрели на меня. Злой и усталый, я присел на землю и осмотрелся. Но я не мог долго сидеть на месте без дела, для этого я был слишком европейцем по натуре. Я мог годами трудиться над разрешением какой-нибудь проблемы, но сидеть двадцать четыре часа в полном бездействии — это было совсем не то, к этому я не привык.
Довольно скоро я встал и начал бесцельно бродить среди кустарников, а потом направился к холму. «Терпение, — сказал я себе. — Если хочешь вернуть свою Машину, оставь сфинкса в покое. Если ты думаешь, что они не хотят отдать тебе ее, вовсе не обязательно портить их бронзовые панели; если же все не так плохо, ты получишь ее, как только найдешь способ попросить об этом. Нет никакого смысла, находясь здесь, в незнакомом мире, в одиночку пытаться решить эту загадку. Так можно и с ума сойти. Изучи этот мир. Познай их нравы, наблюдай за ними, не спеши с выводами! В конце концов ты во всем разберешься!» Мне ясно представилась вся потрясающая ирония ситуации, в которую я попал: я подумал, что потратил годы напряженной учебы и труда, чтобы попасть в будущее, а сейчас единственное, чего мне хочется, — как можно быстрее выбраться отсюда. Я своими руками загнал себя в самую сложную и безвыходную ловушку, какая когда-либо была создана человеком. Я сам был во всем виноват и не мог помочь себе ни в чем. Я громко расхохотался.
Войдя в зал огромного дворца, я заметил, что маленькие люди избегают меня. Может быть, мне это только казалось, но я решил, что их отчуждение могло быть связано с моей попыткой открыть бронзовые двери. Я ясно чувствовал, что они избегали меня. Но постарался не придавать этому значения, не пытался более заговаривать с ними, и через день-другой все пошло своим чередом. Насколько было возможно, я продолжал изучать их язык, а время от времени, когда удавалось, производил исследования. Может быть, их язык был слишком прост или я что-то упускал в нем, но, по-моему, он почти исключительно состоял из существительных и глаголов. Отвлеченных понятий было мало или, скорее, совсем не было, а слова, имеющие переносный смысл, почти не употреблялись. Фразы обыкновенно были весьма просты и состояли всего из двух слов, и мне не удавалось ни высказать, ни уловить ничего, кроме простейших предложений. Мысли о моей Машине Времени и о тайне бронзовых дверей под сфинксом я запрятал в самый дальний уголок памяти — до тех пор, пока накопившиеся знания не приведут меня к разгадке естественным путем. Однако некое чувство, которое каждому из вас будет понятно, все время удерживало меня поблизости от места моего прибытия.
Насколько я мог убедиться, весь окружавший меня мир был столь же богатым и роскошным, как и долина Темзы. С вершины каждого нового холма, на который я взбирался, я видел множество великолепных зданий, бесконечно разнообразных по строительному материалу и стилю; видел повсеместно те же чащи вечнозеленых растений, те же цветущие деревья и высокие папоротники. Там и тут серебром блестела зеркальная гладь воды, а вдали возвышались волнистые гряды холмов, растворяясь в прозрачной дымке. Мое внимание довольно быстро привлекли круглые колодцы, как мне показалось, чрезвычайно глубокие. Один из них располагался на склоне холма, у тропинки, по которой я поднимался во время своей первой прогулки. Подобно другим колодцам, он был причудливо отделан по краям бронзой и защищен от дождя небольшим куполом. Сидя около этих сооружений и глядя вниз, в непроглядную тьму, я не мог увидеть в них отблеска воды или отражения зажигаемых мной спичек. Но оттуда постоянно слышался какой-то грохот: «тук, тук, тук», как будто работала какая-то огромная машина, а по тому, как колебалось пламя спички, я смог убедиться, что в колодцы постоянно поступает свежий воздух. Более того, я бросил в «пасть» одного из них кусочек бумаги, и, вместо того, чтобы медленно скользить, он быстро полетел вниз и тотчас исчез.
Через некоторое время я заметил некую связь между этими колодцами и высокими башнями, стоявшими тут и там на склонах холмов; над ними можно было заметить массы колеблющегося воздуха, вроде тех, что наблюдаются в жаркий день над берегом моря. Сопоставив увиденное, я пришел к выводу, что все это составляет обширную систему какой-то загадочной подземной вентиляции. Сначала я подумал, что она служит каким-нибудь санитарным целям этого народца. Такое заключение казалось очевидным, но потом выяснилось, что оно было совершенно неправильным.
Вообще я должен признать, что за время своего пребывания в будущем я очень мало узнал относительно водоснабжения, средств связи, путей сообщения и тому подобных жизненных удобств. В некоторых фантастических произведениях и рассказах о грядущих временах, которые я читал, мне встречалось множество подробностей насчет домов, общественного порядка и тому подобного. Можно легко придумать сколько угодно всяких подробностей, если весь этот мир находится лишь в голове автора, но настоящему путешественнику во времени такое почти недоступно. Представьте себе негра, который прямо из Центральной Африки попал в Лондон, а потом вернулся в свое племя. Что он сможет рассказать о железнодорожных компаниях, общественных движениях, телефонной и телеграфной связи, службах перевозки и почтовых учреждениях? А ведь мы, конечно, весьма охотно согласились бы все ему объяснить! Но даже и то, что он узнает из наших рассказов, сможет ли он передать своим друзьям, не совершившим такого путешествия, и как он заставит их поверить? Учтите при этом, что негр сравнительно недалеко отстоит от белого человека нашего времени, а пропасть между мною и людьми Золотого века просто громадна! Я чувствовал существование многого, что было скрыто от моих глаз, и это давало мне надежду; но, помимо общего впечатления какой-то механической организации всего общества, боюсь, я смогу рассказать вам лишь немногое.
Я нигде не видел следов погребений, к примеру, не встретил даже подобия крематория или чего-нибудь, похожего на могилу. Однако было весьма возможно, что кладбища (или крематории) оказались просто-напросто где-нибудь за пределами моих странствий. Это был один из тех вопросов, которые я сразу поставил перед собой и разрешить поначалу не мог. Такая ситуация удивила меня и подтолкнула к дальнейшим наблюдениям, поразившим меня еще сильнее: среди людей будущего совсем не было старых и немощных.
Должен сознаться, что мои первоначальные теории о механической цивилизации и упадке человечества не особенно долго удовлетворяли меня. Но пока я не мог придумать ничего другого. Впрочем, у меня уже возникали некоторые трудности. К примеру, все большие дворцы, которые я исследовал, служили исключительно жилыми помещениями — это были огромные столовые и спальни. Я не видел нигде машин или каких-либо других приспособлений. Тем не менее на этих людях была прекрасная одежда, которую надо было обновлять, а их сандалии, хоть и без всяких украшений, были довольно сложны в изготовлении. В любом случае эти вещи нужно было сделать. А маленький народец совершенно не проявлял никаких наклонностей к созданию чего бы то ни было. Здесь не было ни мастерских, ни лавок, вообще ни малейших следов торговли. Все свое время люди будущего проводили в играх, купании, эротических забавах, поедании фруктов и сне. Я не мог понять, на чем держалось такое общество.
Но вернемся к Машине Времени: кто-то, мне неведомый, спрятал ее в пустом пьедестале Белого Сфинкса. Зачем? Я этого даже представить себе не мог! Вдобавок — безводные колодцы, башни, над которыми колеблется воздух… Я чувствовал, что не нахожу ключа ко всем этому. Я чувствовал… как бы вам это лучше объяснить? Представьте себе, что вы нашли где-то надпись на хорошем английском языке, где понятные слова перемешаны с совершенно вам незнакомыми. Вот как на третий день моего пребывания там я воспринимал мир восемьсот две тысячи семьсот первого года!
В этот день я нашел себе в некотором роде друга. Случилось так, что, когда я смотрел на группу маленьких людей, купавшихся в реке на мелководье, кого-то из них схватила судорога, и маленькую фигурку понесло по течению. Течение оказалось довольно быстрым, но в общем-то даже средний пловец мог бы легко с ним справиться. Чтобы дать вам некоторое понятие о странной психике этих существ, я скажу лишь, что никто из них не сделал ни малейшей попытки спасти малютку, которая с криками тонула на их глазах. Увидев это, я быстро сбросил одежду, побежал вниз по реке, вошел в воду и, схватив несчастную, легко вытащил ее на берег. Небольшое растирание привело ее в чувство, я с удовольствием увидел, что она чувствует себя достаточно неплохо, и сразу же оставил ее. Я был такого невысокого мнения о ней и ей подобных, что не ожидал никакой благодарности. Однако в этом случае я ошибся.
Это было утром. После полудня, возвращаясь к месту своих исследований, я снова встретил ту же маленькую женщину — она подбежала ко мне с громкими криками радости и преподнесла огромную гирлянду цветов, видимо, приготовленную специально для меня. Это показалось мне заслуживающим внимания. Вероятно, тогда я чувствовал себя слишком одиноким. Но как бы то ни было, я, насколько сумел, высказал ей свою благодарность. Мы вместе сели в небольшой каменной беседке, обмениваясь улыбками. Дружеские чувства этого маленького существа радовали меня, как радовала бы привязанность ребенка. Мы обменялись цветами, и она целовала мои руки. Я отвечал ей тем же. Потом я попробовал заговорить и узнал, что ее зовут Уина. Я не понимал, что могло бы означать это имя, но мне казалось, что ей оно подходит. Таково было начало нашей странной дружбы, которая продолжалась неделю, а как окончилась — об этом я вам еще расскажу!
Она во всем была похожа на ребенка. Ей постоянно хотелось быть со мной. Уина сопровождала меня повсюду, так что вскоре мне захотелось утомить ее ходьбой и бросить, не обращая внимания на ее жалобные крики. Зато проблема, думал я, будет решена. Я не для того попал в будущее, говорил я себе, чтобы заниматься жалким флиртом. Однако ее отчаяние в этом случае было слишком велико, а в ее восклицаниях, когда она начала отставать, звучало исступление, и в конце концов ее привязанность тронула меня — я вернулся, и с этих пор она стала доставлять мне столько же забот, сколько и удовольствия. Все же она оказалась для меня большим утешением. Сначала я думал, что она испытывала ко мне лишь простую детскую привязанность. И только потом, когда было уже слишком поздно, я ясно понял, чем я сделался для нее и чем стала она для меня. Уже потому, что эта малышка проявляла ко мне нежность и заботу, я, возвращаясь к Белому Сфинксу, чувствовал, будто возвращаюсь домой, и добравшись до вершины холма, быстро отыскивал глазами знакомую фигурку в бело-золотой одежде.
Это от нее я узнал, что чувство страха все же не исчезло в этом мире. Днем она ничего не боялась и испытывала ко мне полное доверие. Более того, однажды у меня возникло глупое желание напугать ее страшными гримасами, но она лишь весело рассмеялась. Зато Уина боялась темноты, густых теней и черных предметов. Темнота была для нее совершенно непереносимой вещью. Она испытывала настолько сильные эмоции, что это вновь заставило меня наблюдать и размышлять. Я выяснил, между прочим, что с наступлением темноты маленькие люди собирались в больших зданиях и спали все вместе. Войти к ним ночью означало вызвать среди них смятение и панику. Я ни разу не видел, чтобы с наступлением темноты кто-нибудь вышел на воздух или спал под открытым небом. И все же я был таким идиотом, что не обращал на это внимания и, несмотря на страдания Уины, продолжал спать один.
Это ее очень беспокоило, но в конце концов привязанность ко мне взяла верх, и все пять ночей за время нашего знакомства, считая и самую последнюю ночь, она спала со мной, положив голову на мое плечо. Но, рассказывая о ней, я отклоняюсь от главной темы.
Кажется, в ночь накануне ее спасения я проснулся на рассвете. Ночь прошла отвратительно, мне снился очень неприятный сон — будто бы я утонул в море, и морские анемоны касались щупальцами моего лица. Я вдруг проснулся, и мне почудилось, что какое-то сероватое животное выскочило из комнаты. Я попытался снова заснуть, но чувствовал тревогу и беспокойство. Был тот ранний час, когда предметы только начинают выступать из темноты, а все вокруг кажется бесцветным и нереальным, несмотря на резкость контуров. Я встал и, пройдя по каменным плитам большого зала, вышел наружу. Желая извлечь хоть какую-нибудь пользу из случившегося, я решил посмотреть на восход солнца.
Луна закатывалась, ее последние лучи и первые проблески наступающего дня смешивались в ужасающий полусвет. Кусты были черными, как чернила, земля — темно-серой, а небо — бесцветным и туманным. На вершине холма, как мне показалось, появились привидения. Поднимаясь по его склону, я три раза видел смутные белые фигуры. Дважды мне почудилось, что я заметил какое-то одинокое белое обезьяноподобное существо, которое быстро бежало к вершине холма, а один раз около руин я увидел их целую толпу — они тащили какой-то темный предмет. Двигались они быстро. Я не понял, куда потом исчезли существа. Казалось, будто они скрылись в кустах. Все вокруг было еще смутным, понимаете? Меня охватило неопределенное предрассветное ощущение холода, которое вам всем, вероятно, знакомо. Я не доверял своим глазам.
Когда небо на востоке посветлело, и лучи дня возвратили всему миру обычные краски и цвета, я тщательно обследовал местность. Но нигде не нашлось и следов тех белых фигур. По-видимому, это была просто игра теней. «Может быть, это привидения, — сказал я себе. — Интересно, из какого они времени..» Я подумал так потому, что вспомнил любопытный вывод Гранта Аллена. Он говорил, что если б каждое умирающее поколение оставляло после себя привидения, то в конце концов мир переполнился бы ими. Согласно этой теории, их должно было накопиться бесчисленное множество за восемьсот тысяч прошедших лет, и потому не было ничего удивительного, что я увидел сразу четырех. Эта шутливая мысль меня, конечно, не успокоила, и я все утро думал о белых фигурках, пока появление Уины не вытеснило их из моей головы. Непонятным образом призраки ассоциировались у меня с белым животным, которое я вспугнул при первых поисках Машины Времени. Уина на время отвлекла меня. Однако скоро белые фигуры снова завладели моими мыслями.
Кажется, я уже говорил, что климат Золотого века значительно теплее нашего. Причину объяснить не берусь. Может быть, Солнце стало горячее, или Земля приблизилась к нему. Принято считать, что Солнце постепенно будет охлаждаться. Однако люди, незнакомые с такими идеями, как теория Дарвина-младшего, забывают, что планеты должны одна за другой приблизиться к центральному светилу и в конце концов упасть на него. После каждой такой катастрофы Солнце будет светить с обновленной энергией; и весьма возможно, что эта судьба постигла тогда одну из планет. Какова бы ни была причина, факт остается фактом: Солнце грело значительно сильнее, чем сейчас.
В одно жаркое утро — насколько помню, четвертое по моем прибытии, — когда я собирался укрыться от жары и яркого света в гигантских руинах (недалеко от большого дворца, где я спал и ел), со мной случилось странное происшествие: карабкаясь среди каменных груд, я наткнулся на узкую галерею, частично заваленную глыбами. После ослепительного дневного света галерея показалась мне совершенно темной. Я вошел в нее на ощупь, потому что от солнечного света перед глазами у меня плыли цветные пятна. Вдруг я остановился, как зачарованный. Из темноты на меня, отражая проникающий в галерею дневной свет, смотрела пара блестящих глаз.
Древний инстинктивный страх перед дикими животными охватил меня. Я сжал кулаки и уставился в светящиеся глаза. Мне было страшно оглянуться. На мгновение в голову пришла мысль о той, казалось, абсолютной безопасности, в которой жили люди будущего. И почти одновременно я вспомнил их загадочный страх перед темнотой. Пересилив свой ужас, я шагнул вперед и заговорил. Должен признать, что мой голос был слишком резким и дрожал. Я протянул руку и коснулся чего-то мягкого. В то же мгновение блестящие глаза метнулись в сторону, и нечто белое промелькнуло мимо. Сердце у меня ушло в пятки, я повернулся и увидел маленькое обезьяноподобное существо с опущенной вниз головой, бежавшее по освещенному пространству. Оно налетело на гранитную глыбу, шатнулось в сторону и в одно мгновение скрылось в черной тени под другой грудой каменных обломков.
Мое впечатление о нем было, конечно, неполным, однако я заметил, что оно казалось грязно-белым, со странными большими серовато-красными глазами; его голова и спина были покрыты светлой мягкой шерстью. Однако, как я уже сказал, оно слишком быстро убежало, и мне не удалось его отчетливо рассмотреть. Не могу даже сказать, бежало ли существо на четырех лапах или же просто у него были слишком длинные руки. После минутного замешательства я бросился ко второй груде обломков. Сначала я не мог ничего найти, но скоро в кромешной темноте наткнулся на один из тех круглых безводных колодцев, о которых я уже говорил. Только этот колодец был наполовину прикрыт упавшей колонной. Мне в голову неожиданно пришла одна мысль. Не могла ли эта тварь спуститься в колодец? Я зажег спичку и, взглянув вниз, увидел маленькое белое создание с большими блестящими глазами, которое удалялось, глядя на меня. Меня охватила дрожь отвращения. Это было нечто вроде человекообразного паука. Существо спускалось вниз по стене колодца, и теперь я заметил множество металлических скоб для рук и ног, образовавших нечто вроде лестницы. Но в этот момент догоревшая спичка обожгла мне пальцы и, выпав, потухла. Когда же я зажег другую, маленькое чудовище уже исчезло.
Не знаю, долго ли я просидел, всматриваясь в глубину колодца. Тем не менее прошло достаточно времени, прежде чем я пришел к заключению, что виденное мною существо тоже было человеком. Истина открылась передо мной: человек перестал быть одним видом и разделился на два — изящные дети Верхнего мира не были единственными нашими потомками. Нет, это белесое отвратительное ночное существо, которое промелькнуло передо мной, также было наследником прошедших веков.
Я подумал о воздухе, который дрожал над колодцами и о своей теории подземной вентиляции. Теперь я начал подозревать их истинное значение. Но какую роль, хотелось бы понять, мог играть этот лемур в моей схеме сбалансированной организации человечества? Каково было его отношение к безмятежному существованию прекрасных жителей Верхнего мира? Что скрывалось там, на дне этого колодца? Я присел на его край, убеждая себя, что мне нечего бояться и что я должен спуститься туда, чтобы получить ответ на все мои вопросы. Однако я все равно боялся это сделать! Пока я колебался, двое прекрасных наземных жителей, увлеченных любовной игрой, пробежали мимо меня через освещенное пространство. Мужчина преследовал женщину, бросая в нее на бегу цветами.
Они, казалось, очень огорчились, обнаружив, что я заглядываю в колодец, опираясь на упавшую колонну. Очевидно, здесь было принято не замечать эти отверстия — как только я указал на колодец и попытался задать вопросы на их языке, их смущение стало еще заметнее, и они отвернулись от меня. Но мои спички заинтересовали их, и мне пришлось сжечь несколько штук, чтобы позабавить эту пару. Я вновь попытался узнать что-нибудь про колодцы, и опять потерпел неудачу. Тогда, оставив их в покое, я решил вернуться к Уине и выяснить все у нее. В моем сознании происходил переворот, появлялись новые, пока еще нечеткие идеи. У меня уже явно был ключ, чтобы понять значение этих колодцев, а также вентиляционных башен и таинственных привидений, не говоря уже о бронзовых дверях и о судьбе, постигшей Машину Времени! Одновременно я чувствовал, что скоро смогу разрешить ту экономическую проблему, которая до сих пор приводила меня в недоумение.
Моя новая теория теперь выглядела так. Ясно, что второй вид людей живет под землей. Три различных обстоятельства привели меня к такому заключению: прежде всего, они редко появлялись на поверхности земли, по-видимому, вследствие давней привычки к подземному существованию. На это указывала их блеклая окраска, присущая животным, обитающим в темноте, — вспомните, например, о белых рыбах, которые живут в пещерах штата Кентукки. Глаза, отражающие свет, — это тоже характерная черта ночных животных, таких, например, как кошки или совы. И наконец, явное замешательство при дневном свете, поспешное неуклюжее бегство в темноту, особая манера опускать на свету лицо — это подкрепляло мою догадку о крайней чувствительности сетчатки их глаз.
Земля под моими ногами, видимо, была изрыта туннелями, в которых обитала новая раса. Существование вентиляционных башен и колодцев по склонам холмов — всюду, кроме долины реки, — показывало, что туннели образуют огромную, разветвленную сеть. Разве не естественно было предположить, что в искусственном Подземном мире шла работа, необходимая для благосостояния дневной расы? Мысль эта была настолько правдоподобна, что я тотчас принял ее и стал размышлять дальше, отыскивая причину разделения человечества. Боюсь, что вы с недоверием отнесетесь к моей теории, но что касается меня самого, то я в скором времени убедился, насколько она была близка к истине.
Мне казалось ясным, что постепенное углубление теперешнего социального различия между Капиталистом и Рабочим было ключом к разгадке. Это покажется вам ироническим преувеличением, но ведь уже теперь существуют обстоятельства, которые указывают на такую возможность. Все чаще проявляется тенденция использовать подземные пространства для нужд цивилизации, которой не нужны изящества: существует, например, подземная железная дорога в Лондоне, строятся новые электрические подземные дороги и туннели, существуют подземные мастерские и рестораны, причем они растут и множатся. Я думаю, эта тенденция все усиливалась, и промышленность в конце концов совсем исчезла с поверхности земли. Все глубже и глубже под землю уходили мастерские, где рабочим приходилось проводить все больше времени, и наконец… Даже теперь — разве искусственные условия жизни какого-нибудь ист-эндского рабочего не отрезают его фактически от поверхности земли?
А тенденция, характерная для богатых людей и вызванная все большей утонченностью жизни, — тенденция расширять пропасть между ними и оскорбляющей их грубостью бедняков тоже ведет к захвату привилегированными сословиями все большей и большей части поверхности земли. В окрестностях Лондона и других больших городов уже, наверное, добрая половина самых красивых мест недоступна для посторонних! А неуклонно расширяющаяся пропасть между богатыми и бедными, результат продолжительности и дороговизны высшего образования, а также стремление богатых к утонченным привычкам — разве не приведет это к тому, что соприкосновение между классами станет все менее частым? В конце концов на земной поверхности должны будут остаться только имущие, наслаждающиеся удовольствиями и красотой, а под землей окажутся все неимущие — рабочие, приспособившиеся к подземным условиям труда. А очутившись там, они, без сомнения, должны будут платить имущим за вентиляцию своих жилищ. Если же они откажутся от этого, то умрут с голода или задохнутся. Неприспособленные и бунтовщики просто вымрут. Мало-помалу при установившемся равновесии такого порядка вещей уцелевшие неимущие приспособятся к условиям подземной жизни и сделаются такими же счастливыми, на свой собственный лад, как и жители Верхнего мира. Как мне казалось, утонченная красота одних и бесцветная бледность других имели вполне естественное происхождение.
Окончательный триумф человечества, о котором я мечтал, принял теперь в моих глазах совершенно иной вид. Это не был триумф морального прогресса и всеобщего сотрудничества, который я воображал себе. Нет, я увидел настоящую аристократию, вооруженную новейшими знаниями и потрудившуюся для логического завершения современной индустриальной системы. Ее победа была не только победой над природой, но также и победой над людьми. Такова была моя теория на этот момент. У меня не было проводника, как в книгах об Утопии. Может быть, мое объяснение абсолютно неверно. Но все же я и сейчас думаю, что оно самое правдоподобное. Однако даже эта, по-своему законченная цивилизация давно прошла свой зенит и клонилась к упадку. Чрезмерная безопасность жителей Верхнего мира привела их к постепенной дегенерации, к общему вырождению, уменьшению роста, сил и умственных способностей. Это я видел достаточно четко. Что произошло с Подземными Жителями, я еще не знал, но все увиденное мной показывало, что «морлоки», как их называли обитатели Верхнего мира, ушли еще дальше от нынешнего человеческого типа, чем «элои» — прекрасная наземная раса.
Теперь я все больше беспокоился. Зачем морлоки похитили мою Машину Времени? Теперь я был уверен, что это именно они похитили ее. И почему элои, если они здесь господствуют, не могут возвратить ее мне? Почему они так панически боятся темноты? Я попытался было расспросить о Подземном мире Уину, но меня снова ждало разочарование. Сначала она не понимала моих вопросов, а затем просто отказалась отвечать. Она так дрожала, как будто этот разговор был для нее невыносим. Когда я начал слишком резко настаивать, она расплакалась. Это были единственные слезы, которые я увидел в Золотом веке, кроме тех, что пролил сам. Я тотчас перестал мучить ее расспросами о морлоках и постарался, чтобы с лица Уины исчезли эти следы человеческих чувств. Через минуту она улыбалась и хлопала в ладоши, когда я торжественно зажег перед ней спичку.
6
Это может показаться вам странным, но прошло целых два дня, прежде чем я решился продолжать свои изыскания в новом направлении. Я ощущал необъяснимый страх перед этими белыми фигурами. Они походили на почти обесцвеченных червей и другие создания, хранящиеся в спирту в зоологических музеях. А прикоснувшись к ним, я почувствовал какой-то отвратительный холод! Этот страх отчасти объяснялся и моей симпатией к элоям, чье отвращение к морлокам стало передаваться и мне.
В следующую ночь я спал крайне плохо. Вероятно, мое здоровье несколько расстроилось. Недоумение и сомнение угнетали меня. Пару раз я пережил необъяснимое чувство ужаса. Помню, я тихонько пробрался в большую залу, где, освещенные луной, спали маленькие люди, в том числе и Уина, и их присутствие успокоило меня. Мне тогда еще пришло в голову, что через несколько дней луна будет в последней четверти и наступят темные ночи,
Вероятно, это беспокойство и ощущение страха заставляли меня уходить все дальше и дальше на разведку. Продвигаясь на юго-запад, к возвышенности, которая сейчас называется Ком-Вуд, я заметил далеко впереди, там, где в девятнадцатом веке находился городок Бэнстид, большое зеленое здание, совершенно непохожее по стилю на дома, виденные мной до сих пор. Размеры его превосходили самые огромные дворцы, а фасад был отделан в восточном духе; выкрашенный блестящей бледно-зеленой краской с голубоватым оттенком, он напоминал дворец из китайского фарфора. Такое своеобразие во внешнем виде невольно наводило на мысль о его особом предназначении, и я намеревался получше осмотреть дворец. Однако впервые я увидел его после долгих и утомительных скитаний, когда день клонился к вечеру; поэтому решил отложить осмотр до следующего дня и вернулся домой, к ласкам маленькой Уины. На следующее утро я ясно понял, что мое любопытство относительно Зеленого Фарфорового Дворца было чем-то вроде самообмана, изобретенного для того, чтобы еще на день отложить то, чего я так боялся. Без дальнейших проволочек я решил пересилить себя и в то же утро спуститься в один из колодцев. Я направился к ближайшему из них, расположенному возле кучи гранитных и алюминиевых обломков.
Маленькая Уина бежала рядом. Она протанцевала вслед за мной до самого колодца, но когда увидела, что я перегнулся через край и смотрю вниз, пришла в ужасное волнение. «Прощай, маленькая Уина», — сказал я, целуя ее, а затем, отпустив свою спутницу и перегнувшись через стенку, принялся ощупывать металлические скобы. Я делал это торопливо, опасаясь, что решимость меня покинет. Уина сначала смотрела на меня с изумлением. Потом она издала жалобный крик, бросилась ко мне и принялась оттаскивать прочь своими маленькими ручками. Мне кажется, ее поступок и побудил меня действовать решительно. Я оттолкнул ее, может быть, немного резко и быстро спустился в шахту колодца. Взглянув вверх, я увидел полное отчаяния лицо Уины и улыбнулся, чтобы успокоить ее. Но тотчас же вслед за тем я должен был обратить все свое внимание на скобы, которые прогибались под моим весом.
Мне нужно было спуститься на глубину примерно двухсот ярдов. Так как металлические скобы, расположенные по бокам колодца, были приспособлены для спуска небольших существ, то очень скоро я почувствовал усталость. И не только усталость! Одна скоба неожиданно согнулась под моей тяжестью, и я едва не полетел вниз, в темноту. С минуту я висел на одной руке и после этого не решался более останавливаться для отдыха. Скоро я ощутил жгучую боль в руках и спине, но все же продолжал спускаться так быстро, как только мог. Посмотрев наверх, я увидел в отверстии колодца голубой кружок неба, в котором виднелась одна звезда. Головка Уины казалась на фоне неба темным круглым пятнышком. Внизу все громче раздавался грохот машин. Все, кроме небольшого кружка вверху, было черным. Когда я снова поднял голову, Уина уже исчезла.
Мной овладела мучительная тревога. В голове даже мелькнула мысль вернуться наверх и оставить Подземный мир в покое. Но все-таки, несмотря ни на что, я продолжал спускаться вниз. Наконец, не знаю через сколько времени, я с облегчением увидел или, скорее, почувствовал справа от себя небольшое отверстие в стене колодца. Проникнув в него, я убедился, что это вход в узкий горизонтальный туннель, где я смог бы прилечь и отдохнуть. Это было просто необходимо. Руки ныли, спину ломило, я дрожал от ужаса, думая, что могу упасть вниз. К тому же меня угнетала непроницаемая темнота. Вокруг раздавался гул машин, накачивавших в глубину воздух.
Не знаю, долго ли я там пролежал. Очнулся я от мягкого прикосновения к моему лицу. Вскочив в темноте, я торопливо зажег спичку и разглядел три сутуловатые белые фигуры, которые быстро отступили при виде огня. Морлоки, как я уже говорил, проводили всю жизнь в темноте, и поэтому их глаза были необычайно велики и очень чувствительны, они не могли вытерпеть света моей спички и отражали его, как зрачки глубоководных океанских рыб. Я не сомневался, что они видели меня в этой густой темноте, и отпугивал их только свет. Едва я зажег новую спичку, они обратились в бегство и исчезли в туннелях, откуда сверкали только их блестящие, чужие глаза.
Я попытался заговорить с ними, но их язык, вероятно, отличался от языка наземных жителей, так что мне пришлось положиться на собственные силы, и снова у меня мелькнула мысль бежать, бросив исследование. Но я сказал себе: «Надо довести дело до конца» и, двигаясь ощупью по туннелю, заметил, что с каждым шагом гул машин становится все громче. Внезапно стены раздвинулись, я вышел на открытое место и, чиркнув спичкой, понял, что нахожусь в просторной сводчатой пещере. Моя спичка быстро погасла, и я не успел все рассмотреть как следует.
Разумеется, мои воспоминания весьма смутны. В темноте проступали контуры огромных машин, отбрасывавших при свете спички причудливые тени, в которых укрывались бледные, едва различимые морлоки. Было душно, в воздухе чувствовался слабый запах свежепролитой крови. Чуть подальше, примерно в середине пещеры, стоял небольшой, видимо, обеденный стол из белого металла, где лежали куски свежего мяса. Оказалось, что морлоки были плотоядными! Помню, уже тогда я с изумлением подумал: что за домашнее животное сохранилось от прежних времен? Все было видно очень смутно; тяжелый запах, громадные контуры машин, отвратительные фигуры, притаившиеся в тени и ожидающие темноты, чтобы приблизиться ко мне! Догоревшая спичка обожгла мне пальцы и упала на землю, тлея красной точкой в непроглядном мраке.
С тех пор я много раз думал, как плохо подготовился к такому исследованию. Отправляясь в путешествие на Машине Времени, я испытывал нелепую уверенность в том, что люди будущего смогли опередить нас во всех отношениях. Я пришел к ним без оружия, без лекарств, без табака — а временами мне так хотелось курить, — и даже спичек у меня было слишком мало. Ах, если б я только сообразил захватить фотоаппарат! Можно было бы запечатлеть этот Подземный мир и потом, на досуге, спокойно рассмотреть его. Теперь же я стоял там, вооруженный лишь тем, чем снабдила меня природа, — руками, ногами и зубами; только это да всего четыре спички, оставшиеся у меня.
Я побоялся идти дальше, в темный проход между машинами, и только при последней вспышке зажженной спички увидел, что коробок почти опустел. До этой минуты мне и в голову не приходило, что нужно беречь спички. Я истратил почти половину своего запаса, удивляя наземных жителей, для которых огонь был диковинкой. Теперь же, когда у меня осталось только четыре спички, а сам я очутился во тьме, я снова почувствовал, как тонкие пальцы ощупывают мое лицо, и меня поразил какой-то особенно неприятный запах. Мне казалось, что я ощущаю дыхание целой толпы этих ужасных существ.
Я почувствовал, как чьи-то руки осторожно пытаются отнять у меня спичечную коробку, а другие тянут меня за одежду. Мне было неприятно ощущать присутствие невидимых созданий. В темноте я впервые ясно осознал, что не могу понять их побуждений и поступков. Я крикнул изо всех сил. Морлоки отскочили, но тотчас же я снова почувствовал их приближение. На этот раз они смелее хватали меня и обменивались какими-то странными звуками. Я задрожал, опять крикнул, еще громче. Однако в этот раз они уже не так испугались и почти сразу вернулись, издавая странные звуки, похожие на тихий смех. Меня охватил самый настоящий ужас. Я решил зажечь еще одну спичку и бежать под защитой ее света. Сделав это, я вынул из кармана кусок бумаги, поджег его и отступил назад в узкий туннель. Но едва я вошел туда, мой факел погас от сквозняка и стало слышно, как морлоки зашуршали в туннеле, словно сухие листья на ветру, а их шаги зазвучали негромко и часто, как капли дождя…
Тут же меня схватили сразу несколько рук, пытаясь втащить назад в пещеру. Я зажег еще спичку и помахал ею прямо перед их подслеповатыми физиономиями. Вы едва ли можете себе представить, какими омерзительно нечеловеческими были эти бледные лица без подбородков, с большими, лишенными век красновато-серыми глазами, дико смотревшие на меня в своем слепом отупении! Впрочем, сами понимаете, я недолго разглядывал их. Я опять отступил и, едва догорела вторая спичка, зажег третью. Она почти догорела, когда мне удалось добраться до шахты колодца. Я прилег, у меня кружилась голова от стука огромного насоса внизу. Затем я вроде бы нащупал скобы, но тут меня схватили за ноги и потащили обратно. Я зажег последнюю спичку, но она тотчас погасла. Однако, ухватившись за скобы и рассыпая ногами пинки, я высвободился из цепких объятий морлоков и стал быстро взбираться по стене колодца. Они же стояли внизу и, моргая, смотрели на меня. Все, кроме одной маленькой твари, которая какое-то время следовала за мной и чуть не сорвала с меня башмак в качестве трофея.
Подъем показался мне бесконечным. Преодолевая последние двадцать или тридцать футов, я чувствовал смертельную тошноту. Только невероятным усилием я овладел собой. Последние несколько ярдов оказались ужасны. Больше не было сил. Несколько раз у меня начинала кружиться голова. Падение казалось неминуемым. Сам не знаю, как добрался до отверстия колодца и, шатаясь, вылез на солнечный свет. Я упал ничком. Даже земля показалась мне здесь чистой и благоуханной. Помню, как Уина целовала мои руки и лицо, а вокруг меня раздавались голоса других элоев. После же я на некоторое время потерял сознание.
7
Теперь я оказался в еще худшем положении, чем прежде. Если не считать минут отчаяния в ночь, когда я лишился Машины Времени, меня все время ободряла надежда на возможность бегства, однако новые открытия пошатнули ее. До сих пор я видел препятствие лишь в детской непосредственности маленького народа и в каких-то неведомых мне силах, понять которые, казалось, было равносильно тому, чтобы их преодолеть. Теперь появилось новое обстоятельство — отвратительные морлоки, нечто нечеловеческое и враждебное. Я почти инстинктивно ненавидел их. Прежде я чувствовал себя в положении человека, упавшего в яму: думал только о том, как бы из нее выбраться. Теперь же я ощущал себя зверем, попавшим в ловушку и чующим, что враг близко.
Враг, о котором я говорю, может вас удивить — темнота перед новолунием. Уина внушила мне этот страх несколькими, поначалу непонятными словами о Темных Ночах. Теперь нетрудно было догадаться, что означало приближение Темных Ночей. Луна убывала, темнота становилась все более непроницаемой. Теперь я хоть отчасти понял причину ужаса жителей Верхнего мира перед темнотой. Я спрашивал себя, что за мерзости проделывали морлоки в ночи перед новолунием. Теперь я был окончательно убежден, что моя гипотеза о господстве элоев над морлоками полностью неверна. Конечно, раньше жители Верхнего мира были привилегированным классом, а морлоки — их рабочими-слугами, но это давным-давно ушло в прошлое. Обе разновидности людей, возникшие в результате эволюции общества, переходили или уже перешли к совершенно иным отношениям. Подобно династии Каролингов, элои переродились в прекрасные ничтожества. Они все еще владели поверхностью земли, тогда как морлоки, жившие в продолжение бесчисленных поколений под землей, в конце концов стали совершенно неспособны выносить дневной свет. Морлоки по-прежнему делали одежду для элоев и заботились об их повседневных нуждах, но лишь вследствие старой привычки работать на них. Они делали это, скорее всего, бессознательно, как конь бьет копытом или охотник радуется убитой им дичи: старые, давно исчезнувшие отношения все еще накладывали свою печать на человечество. Но ясно, что изначальные отношения двух рас стали прямо противоположными. Неумолимая Немезида неслышно приближалась к изнеженным счастливцам. Много веков назад, за тысячи и тысячи поколений, человек лишил своего ближнего солнечного света. А теперь этот ближний стал совершенно неузнаваем! Отныне элои начали заново учить уроки жизни. Они вновь познакомились с чувством страха. Я неожиданно вспомнил о мясе, которое заметил в Подземном мире. Не знаю, почему мне это пришло в голову: это было не следствие моих мыслей, а как бы вопрос извне. Я попытался припомнить, как выглядело мясо. Оно уже тогда показалось мне каким-то знакомым, но чем именно — я понять не мог.
Маленький народ был беспомощен в присутствии существ, наводивших на него непреодолимый страх, но я был не таков. Я был сыном века расцвета человеческой расы, когда страх перестал сковывать человека и таинственность потеряла свои чары. Во всяком случае, я мог защищаться. Без промедления я решил найти себе оружие и безопасное место для сна. Имея такое убежище, я мог бы сохранить некоторую долю той уверенности, которой я лишился, узнав, какие существа угрожали мне по ночам. Я знал, что не засну до тех пор, пока мой сон не будет защищен. Я содрогнулся при мысли, что эти твари уже не раз рассматривали меня спящим.
Весь день я бродил по долине Темзы, но не нашел убежища, которое казалось бы надежным. Здания и деревья казались легко доступными для таких ловких, умеющих хорошо лазать существ, какими были морлоки, судя по их колодцам. И тут я вспомнил о высоких башенках и гладких стенах Зеленого Фарфорового Дворца. В тот же вечер, посадив Уину, как ребенка, к себе на плечо, я отправился по холмам на юго-запад. Я полагал, что до Зеленого Дворца семь или восемь миль, но, вероятно, до него были все восемнадцать. В первый раз я увидел это место в пасмурный день, когда расстояния кажутся меньше. Теперь же, когда я двинулся в путь, у меня к тому же оторвался каблук, а в ногу впивался гвоздь — это были старые башмаки, которые я носил только дома, — поэтому я хромал. Солнце уже давно село, когда показался дворец, вырисовывавшийся черным силуэтом на бледном фоне неба.
Уина была в восторге, когда я понес ее на плече, но потом она решила сойти на землю и семенила рядом, перебегая то на одну, то на другую сторону за цветами и засовывая их в мои карманы. Карманы всегда поражали Уину, и в конце концов она решила, что это своеобразные вазы для цветов. Во всяком случае, она их использовала для этой цели… И кстати!.. Переодеваясь, я нашел…
(Путешественник во Времени замолчал, опустил руку в карман и положил перед нами на столик два увядших цветка, напоминавших крупные белые мальвы. Потом продолжил рассказ.)
Землю уже окутала вечерняя тишина, а мы еще шли по холмам к Уимблдону. Уина все больше уставала и хотела вернуться в здание из серого камня. Однако я указал на видневшиеся вдалеке башенки Зеленого Дворца и постарался объяснить ей, что там мы найдем убежище, спасемся от ее страха.
Знакома ли вам мертвая тишина, которая наступает перед сумерками? Не шевелятся даже листья на деревьях. На меня эта вечерняя тишина всегда навевала какое-то неясное чувство ожидания. Небо было чистое, высокое и ясное; только на западе виднелось несколько полос легких облачков. Однако к этому гнету вечернего ожидания примешивался теперь страх. В тишине мои чувства как будто сверхъестественно обострились. Мне чудилось, что я могу ощущать пещеры в земле у себя под ногами, могу чуть ли не видеть морлоков, кишащих в своем подземном муравейнике в ожидании темноты. Мне казалось, что они приняли мое вторжение за объявление войны. И зачем они украли мою Машину Времени?
Мы продолжали идти в вечерней тишине, а сумерки тем временем все сгущались. Голубая даль померкла, одна за другой стали загораться звезды. Земля под ногами становилась плохо различимой, деревья — черными. Страх и усталость овладевали Уиной. Я взял ее на руки, успокаивая и лаская. По мере наступления темноты она все крепче прижималась лицом к моему плечу. По длинному склону холма мы спустились в долину, и тут я чуть не свалился в маленькую речку. Перейдя ее вброд, я взобрался на противоположный склон долины, прошел мимо множества домов, а затем — статуи, изображавшей, как мне показалось, некое подобие фавна, но только без головы. Здесь росли акации. Морлоков не было видно. Но ведь ночь только начиналась, и самые темные часы перед восходом ущербной луны, были еще впереди.
С вершины следующего холма я увидел густую чащу, которая тянулась широкой и черной полосой. Я остановился в нерешительности. Лесу не было видно конца ни справа, ни слева. Чувствуя себя усталым — у меня сильно болели ноги, — я снял с плеча Уину и сел на землю. Я не видел Зеленого Дворца и сомневался, в правильном ли направлении мы движемся. Взглянув на лесную чащу, я невольно подумал о том, что могло скрываться в ее глубине. Под густо переплетенными ветвями деревьев, должно быть, не видно даже звезд. Если б в лесу меня и не подстерегала опасность — та опасность, мысль о которой я гнал от себя, — там все же было достаточно корней, чтобы споткнуться, и стволов, чтобы расшибить себе лоб.
К тому же я был слишком измучен волнениями этого дня, а поэтому решил не идти в лес, а провести ночь на холме.
Уина уже крепко спала, и это меня очень обрадовало. Укутав ее своей курткой, я сел рядом с ней и стал ждать восхода луны. На склоне холма было тихо и пустынно, но из лесной тьмы доносились временами какие-то шорохи, которые явно производили живые существа. Надо мной сияли звезды, ночь была очень ясная. Звездное мерцание успокаивало меня. На небе не было знакомых созвездий: они приняли новые очертания благодаря тем медленным перемещениям звезд, которые становятся ощутимы только по истечении сотен человеческих жизней. Один Млечный Путь, казалось, остался тем же потоком звездной пыли, что и в наше время. На юге сияла какая-то очень яркая, неизвестная мне красная звезда, она была ярче даже Сириуса. И среди мерцающих точек мягко и ровно сияла одна большая планета, словно спокойно улыбающееся лицо старого друга.
При свете звезд заботы и горести земной жизни показались мне ничтожными. Я подумал о том, как бесконечно далеки звезды, как медленно они движутся из неведомого прошлого в будущее. Подумал об огромных кругах, которые описывает в пространстве земная ось. Всего сорок раз описала она этот круг за восемьсот тысяч лет, которые я преодолел. И за это время вся общественная деятельность, все традиции, вся сложная организация, все национальности, все языки, вся литература, все человеческие стремления и даже само воспоминание о Человеке, каким я его знал, исчезли. Зато появились хрупкие существа, забывшие о своем высоком происхождении, и белесые твари, от которых я бежал в ужасе. Я думал и о том Великом Страхе, который разделил две разновидности человеческого рода, и впервые с содроганием понял, что за мясо я видел в Подземном мире. Нет, это было бы слишком ужасно! Я взглянул на маленькую Уину, спавшую рядом со мной, на ее личико, беленькое и ясное, как звездочка в небе, и попытался отбросить эту страшную мысль.
Всю долгую ночь я старался не думать о морлоках и убивал время, пытаясь найти в путанице звезд следы старых созвездий. Небо было совершенно чистым, виднелись только несколько легких облачков. По всей видимости, время от времени я ненадолго засыпал. Когда такое бдение окончательно утомило меня, в восточной части неба показался слабый свет, подобный зареву бесцветного пожара, и вскоре появился белый тонкий серп убывающей луны. А следом, настигая и затопляя его своим сиянием, блеснули первые лучи утренней зари, сначала бледные, но потом с каждой минутой все более наливавшиеся теплыми алыми красками. Ни один морлок не приблизился к нам; в эту ночь я даже не видел никого из них. Со светом наступающего дня все ночные страхи стали казаться почти смешными. Я встал и почувствовал, что моя нога в башмаке без каблука распухла у лодыжки, а пятка болела; я сел на землю, снял башмаки и отшвырнул их прочь.
Я разбудил Уину, и мы пошли вниз, в лес, зеленый и приветливый, а не черный и зловещий, как ночью. Мы нашли несколько плодов и позавтракали. Потом встретили несколько прекрасных маленьких существ, которые смеялись и танцевали на солнышке, как будто в природе никогда не существовало ночей. Но тут я снова вспомнил о том мясе, которое видел. Теперь мне стало окончательно ясно, что это было за мясо, и я всем сердцем пожалел о слабом ручейке, оставшемся на земле от некогда могучего потока человечества. Ясно, что когда-то давно, века назад, пища у морлоков иссякла. Возможно, некоторое время они питались крысами и прочими паразитами. Даже в наше время человек гораздо менее разборчив в пище, чем когда-то, — значительно менее разборчив, чем обезьяна. Предубеждение против человеческого мяса — не слишком глубоко укоренившийся инстинкт. И эти бесчеловечные потомки людей… Ну вы понимаете!
Поделиться книгой: