Антология мировой фантастики. Том 2. Машина времени

— Машина должна была отправиться в прошлое, если вообще можно допустить, что она куда-нибудь отправилась, — сказал он.

— Почему? — спросил Путешественник во Времени.

— Потому что если она, не двигаясь в пространстве, отправилась бы в будущее, то все время оставалась бы здесь: ведь и мы движемся туда же!

— Но если бы она отправилась в прошлое, — заметил я, — то мы видели бы ее здесь, когда только пришли в эту комнату и в прошлый четверг, когда были здесь, и в позапрошлый четверг и так далее!

— Это серьезные возражения! — сказал Провинциальный Мэр с видом полного беспристрастия и повернулся к Путешественнику во Времени.

— Нет, — парировал тот и, обращаясь к Психологу, сказал: — Вы сами легко можете это объяснить. Это ниже порога нашего восприятия, неуловимо для чувства.

— Конечно, — ответил Психолог, уверенно обращаясь к нам. — С психологической точки зрения это просто. Я должен был понять сразу. Это великолепно объясняет ваш парадокс. Мы действительно не можем воспринять движение этой машины, подобно тому, как не можем видеть спицу быстро вертящегося колеса или пулю, летящую в воздухе. И если машина движется в будущее со скоростью в пятьдесят или сто раз большей, чем мы сами, если она проходит хотя бы минуту времени, пока мы проходим секунду, то она воспринимается только в одной пятидесятой или одной сотой доле обычного восприятия. Это очень просто. — Он провел рукой по тому месту, где стояла машина. — Видите? — сказал он, посмеиваясь.

Целую минуту, а может, и больше, мы не сводили взгляда с пустого стола. Потом Путешественник во Времени спросил, что мы думаем обо всем этом.

— Это кажется вполне правдоподобным сегодня вечером, — ответил Доктор. — Но давайте подождем до завтрашнего утра. Известное дело — утро вечера мудренее.

— Не хотите ли взглянуть на саму Машину Времени? — спросил Путешественник во Времени.

И взяв в руки лампу, он повел нас по длинному холодному коридору в свою лабораторию. Ясно помню мерцающий свет лампы, силуэт его темной большой головы впереди, пляску наших теней на стенах. Мы шли за ним, озадаченные и недоверчивые, а потом увидели в лаборатории увеличенную копию маленького механизма, недавно исчезнувшего на наших глазах. Некоторые части машины были сделаны из никеля, другие из слоновой кости, а часть их, несомненно, была вырезана из горного хрусталя. В общих чертах машина была готова, лишь на скамье рядом с чертежами лежало несколько прозрачных, причудливо изогнутых стержней, которые, судя по всему, не были окончены. Я взял в руку один из них, чтобы рассмотреть получше. Похоже, он был изготовлен из кварца.

— Послушайте, — сказал Доктор, — неужели вы это серьезно? Или это все же фокус — вроде того привидения, которое вы показывали нам в прошлое Рождество?

— С помощью этой машины, — сказал Путешественник во Времени, держа лампу над головой, — я собираюсь исследовать Время. Понимаете? Еще никогда в своей жизни я не был более серьезен, чем сейчас.

Никто из нас не знал, как следует отнестись к его словам.

Выглянув из-за плеча Доктора, я поймал взгляд Филби. Тот многозначительно подмигнул мне.

2

Думаю, в тот момент никто из нас не поверил в Машину Времени. Дело в том, что Путешественник во Времени принадлежал к числу людей, которые слишком умны, чтобы им можно было верить: всегда казалось, что он себе на уме, и мы постоянно искали в его фальшивой откровенности какую-нибудь заднюю мысль или хитроумную уловку. Если бы ту же самую модель показал нам Филби, объяснив сущность дела теми же словами, мы проявили бы по отношению к нему значительно меньше скептицизма. Мы понимали бы, чем он руководствуется — Филби мог понять любой колбасник. Но характер Путешественника во Времени был слишком сложен, и мы не доверяли ему. Открытия и выводы, которые прославили бы менее умного человека, в его исполнении казались лишь хитрыми трюками. Делать все со слишком большой легкостью — это ошибка. Серьезные, умные люди, воспринимавшие всерьез и его, никогда не были уверены в том, как он себя поведет, и их репутация в его руках напоминала тончайший китайский фарфор, случайно попавший в комнату для детских игр. Именно поэтому, как мне кажется, ни один из нас всю следующую неделю, от четверга до четверга, ни словом не обмолвился о путешествии во времени. Хотя, без сомнения, оно очень заинтересовало нас всех: кажущаяся правдоподобность и вместе с тем практическая невероятность такого путешествия, забавные анахронизмы и то замешательство, которое оно вызвало бы, — все это очень занимало нас. Что же касается меня, то я особенно заинтересовался фокусом с моделью. Помню, я спорил об этом с Доктором, которого встретил в пятницу в Обществе Линнея. Он сказал, что видел нечто подобное в Тюбингене, при этом он предавал большое значение тому, что одна из свечей во время эксперимента погасла. Но как все это было проделано, он объяснить не смог.

В следующий четверг я опять поехал в Ричмонд — так как был одним из наиболее частых и даже постоянных гостей Путешественника во Времени. Немного запоздав, я застал четверых или пятерых своих знакомых уже в гостиной.

Доктор стоял перед камином с листом бумаги в одной руке и часами в другой. Я огляделся в поисках Путешественника во Времени…

— Половина восьмого, — сказал Доктор. — Мне кажется, уже пора обедать.

— А где хозяин? — спросил я.

— А, ведь вы только что пришли? Знаете, это довольно странно. Он, судя по всему, задерживается. В этой записке он просит нас сесть за стол в семь часов — в случае, если не вернется. Обещает объяснить все, когда появится.

— Жаль, если обед будет испорчен, — сказал Редактор одной известной газеты.

Доктор позвонил в колокольчик.

Из гостей, побывавших на предыдущем обеде, кроме меня и Доктора, здесь был только один Психолог. Зато появились новые: Бленк — уже упомянутый мной Редактор, еще один, по виду явно журналист, а также какой-то застенчивый, скромный бородач, которого я не знал и который, насколько я мог заметить, за весь вечер не сказал ни слова. За обеденным столом звучали всевозможные догадки о том, где сейчас хозяин дома. Я полушутя предположил, что он путешествует во времени. Редактор попросил объяснить, что это означает, и Психолог начал нудно рассказывать о «невероятном парадоксе и остроумном фокусе», очевидцами которого мы были ровно неделю назад. Он уже добрался до середины рассказа, когда дверь, ведущая в коридор, медленно и бесшумно отворилась. Я сидел напротив нее, и первым увидел это.

— Привет! — воскликнул я. — Наконец-то! — Дверь распахнулась настежь, и Путешественник во Времени предстал перед нами.

У меня вырвался крик изумления.

— Господи, что с вами случилось? — крикнул Доктор, который тоже его увидел. Все сидевшие за столом повернулись к двери.

Путешественник во Времени в самом деле выглядел странно. Его сюртук был в грязи и пыли, на рукавах виднелись зеленые пятна; всклокоченные волосы показались мне посеревшими — то ли от пыли, то ли оттого, что они внезапно поседели. Лицо его было мертвенно-бледным; на подбородке виднелся темный, едва затянувшийся шрам; взгляд выражал неподдельное страдание и блуждал. На мгновение он остановился в дверях, словно ослепленный светом. Затем вошел в комнату, прихрамывая, как бродяга, который натер ноги. Мы все смотрели на него в ожидании.

Путешественник во Времени молча заковылял к столу и протянул руку к бутылке. Редактор налил шампанского в бокал и пододвинул ему. Он немедленно выпил его до дна, и, казалось, почувствовал себя лучше. Он обвел взглядом стол, и на его лице мелькнуло подобие привычной улыбки.

— Где вы были? — спросил Доктор.

Путешественник во Времени, казалось, не слышал его.

— Не беспокойтесь, — сказал он слегка дрожащим голосом. — Со мной все в порядке.

Он замолчал, еще раз наполнил бокал и снова выпил залпом.

— Хорошо, — сказал он.

Глаза его заблестели, на щеках показался слабый румянец. Путешественник во Времени взглянул на нас с каким-то вялым одобрением, а потом прошелся по теплой и уютной комнате. Затем вновь заговорил, запинаясь и с трудом подыскивая слова.

— Сейчас я хотел бы принять ванну и переодеться, а затем вернусь и все вам расскажу… Только оставьте мне немного от этого куска баранины. Я смертельно хочу мяса.

Он взглянул на Редактора, который редко бывал в его доме, и поздоровался с ним. Редактор что-то спросил у него.

— Подождите немного, — сказал Путешественник во Времени. — Видите, в каком я виде. Через минуту все будет в порядке.

Он поставил бокал на стол и направился к двери, ведущей на лестницу. Я снова обратил внимание на его хромоту и шаркающую походку и, привстав со стула, когда он выходил из комнаты, поглядел на его ноги. На ногах не было ничего, кроме изорванных и окровавленных носков. Дверь за ним закрылась. Я хотел броситься за Путешественником во Времени, но вспомнил, как он ненавидит суету. Некоторое время я не мог собраться с мыслями.

— Удивительное поведение знаменитого ученого, — услышал я вдруг голос Редактора, который по привычке мыслил газетными заголовками. Эти слова вернули меня к ярко освещенному обеденному столу.

— В чем дело? — спросил Журналист. — Он нас разыгрывает? Ничего не понимаю.

Я встретился взглядом с Психологом и прочел отражение собственных мыслей на его лице. Я подумал о путешествии во времени и о самом Путешественнике, который теперь ковылял наверх по лестнице. Похоже, я был единственным, кто заметил его хромоту.

Первым опомнился Доктор. Он позвонил в колокольчик (Путешественник во Времени терпеть не мог, чтобы прислуга находилась в комнате во время обеда) и велел подать горячее.

Проворчав что-то, Редактор занялся обедом, и Молчун-бородач последовал его примеру. Все вернулись к еде. Некоторое время разговор состоял из одних удивленных восклицаний, между которыми царило молчание, а тем временем любопытство Редактора достигло предела.

— Не пополняет ли наш общий друг свой скромный доход, занимаясь нищенством? — начал он снова. — Или у него бывают периоды сумасшествия, как у царя Навуходоносора?

— Я уверен, что это имеет отношение к Машине Времени, — сказал я и продолжил рассказ о нашей предыдущей встрече с того самого места, где остановился Психолог. Новые гости слушали с явным недоверием. Редактор начал возражать.

— Ничего себе путешествие во времени! — воскликнул он. — Не мог же человек покрыться пылью только потому, что запутался в своем парадоксе!

Эта мысль показалась ему забавной, и он принялся острить:

— Неужто в будущем нет платяных щеток?

Журналист тоже ни за что не хотел нам верить и присоединился к Редактору, выдав целую кучу насмешек. Оба они были журналистами нового типа — веселыми молодыми людьми с легким налетом здорового хамства.

— Наш специальный корреспондент сообщает из послезавтрашнего дня! — сказал или, скорее, даже выкрикнул Журналист, как только Путешественник во Времени вернулся. Он был теперь в своем обычном вечернем костюме, и, кроме блуждающего взгляда, во внешности его не осталось никаких следов того, что меня так поразило.

— Знаете ли, — весело сказал Редактор, — эти парни утверждают, что вы побывали в середине будущей недели!.. Не расскажете ли вы нам что-нибудь о нашем премьер-министре? Сколько вы хотите за свою информацию?

Путешественник во Времени молча подошел к оставленному для него месту. Он улыбался своей обычной спокойной улыбкой.

— Где моя баранина? — спросил он. — Какое это удовольствие — снова воткнуть вилку в кусок мяса!

— Рассказывайте! — закричал Редактор.

— К черту все рассказы! — воскликнул Путешественник во времени. — Я хочу есть. Не скажу ни слова, пока не подкреплюсь. Благодарю вас. Передайте-ка мне соль, пожалуйста.

— Одно только слово, — сказал я. — Вы путешествовали во Времени?

— Да, — ответил Путешественник, жуя мясо, и кивнул головой в подтверждение.

— Плачу по шиллингу за строчку вашего рассказа! — крикнул Редактор.

Путешественник во Времени пододвинул к Молчуну свой бокал и постучал по нему пальцем. Молчун, пристально смотревший на него, нервно вздрогнул и налил ему вина.

Всю оставшуюся часть обеда я чувствовал себя неуютно. С трудом мне удавалось удерживаться от вопросов, и уверен, то же самое было со всеми остальными. Журналист пытался поднять настроение, рассказывая анекдоты. Однако Путешественник во Времени полностью погрузился в процесс уничтожения обеда и ел с аппетитом настоящего бродяги. Доктор курил сигару и, прищурившись, наблюдал за ним. Молчун нервно, бокал за бокалом, пил шампанское.

Наконец Путешественник во Времени отодвинул тарелку и оглядел нас.

— Думаю, что я должен извиниться перед вами, — сказал он. — Простите! Я умирал с голоду. Со мной случилось удивительнейшее происшествие.

Он протянул руку за сигарой и обрезал ее конец.

— Перейдемте в курительную. Это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее над грязными тарелками.

И позвонив прислуге, он повел нас в соседнюю комнату.

— Рассказывали ли вы Бленку, Дэшу и Чоузу о Машине? — спросил он меня, откидываясь на спинку кресла и указывая на троих новых гостей.

— Но ведь это всего-навсего парадокс, — сказал Редактор.

— Сегодня я не в силах спорить. Рассказать не против, но спорить не могу. Я расскажу о том, что со мной случилось, если хотите, но прошу вас не прерывать меня. Мне очень хочется рассказать все. Но, к сожалению, уверен, что мой рассказ покажется вам вымыслом. Что ж! Все-таки это правда — от первого до последнего слова… Сегодня в четыре часа дня я был в своей лаборатории и с тех пор… за три часа прожил восемь дней… Восемь дней, каких не переживал еще ни один человек! Я измучен, но не лягу спать до тех пор, пока не расскажу вам все. Только тогда я смогу заснуть. Не прерывайте меня. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Редактор.

И все мы отозвались, словно эхо:

— Хорошо!

И Путешественник во Времени начал свой рассказ, который я привожу здесь. Сначала он сидел, откинувшись на спинку кресла, и казался весьма утомленным. Потом немного оживился. Пересказывая его историю, я понимаю, что не могу передать ее во всех подробностях и красках. Вероятно, вы прочтете ее с достаточным вниманием, но не увидите бледного искреннего лица рассказчика в ярком кругу света, не услышите интонаций его голоса. Вы не сможете представить себе, как по ходу рассказа изменялось выражение этого лица. Большинство из нас сидело в тени, потому что свечи в курительной комнате не горели, а лампа освещала только лицо Журналиста да ноги Молчуна.

Сначала мы переглядывались. Но вскоре прекратили это и смотрели только на Путешественника во Времени.

3

— В прошлый четверг я уже объяснял некоторым из вас принцип действия Машины Времени и показывал ее, еще не законченную, в мастерской. Там она находится и сейчас. Правда, Машина немного пострадала в ходе путешествия. Один из костяных стержней сломался, а бронзовая полоса погнута, но все остальное в порядке. Я рассчитывал закончить Машину Времени еще в пятницу, но, собрав все, заметил, что одна из никелевых деталей на целый дюйм короче, чем нужно. Пришлось снова ее переделывать, так что эта штука была готова только сегодня. В десять часов утра первая в мире Машина Времени должна была отправиться в путь. В последний раз я осмотрел все винты и, напоследок смазав кварцевую ось, уселся в седло. Думаю, что самоубийца, который подносит револьвер к виску, испытывает точно такое же странное чувство. Одной рукой я взялся за пусковой рычаг, а другой — за тормоз, быстро повернул первый и почти тотчас же второй. Мне показалось, что я покачнулся, испытав кошмарное ощущение падения, но, оглядевшись, увидел свою лабораторию такой же, как и прежде. Произошло ли что-нибудь? На мгновение у меня мелькнула мысль, что мои предшествующие рассуждения оказались просто ошибочными. Я посмотрел на часы. Минуту назад, как мне казалось, часы показывали начало одиннадцатого, а теперь — около половины четвертого!

Я вздохнул и, сжав зубы, повернул пусковой рычаг обеими руками. Лаборатория погрузилась в туман и темноту. Вошла миссис Уотчет и, судя по всему, не замечая меня, направилась к двери, ведущей в сад. Для того чтобы пройти комнату, ей понадобилось, вероятно, около минуты, но мне показалось, что она пронеслась мимо, как ракета. Я нажал на рычаг до отказа. Неожиданно наступила ночь, как будто потушили лампу, но в следующее же мгновение рассвело. Лаборатория становилась все более и более туманной, Вдруг наступила ночь следующего дня, затем снова день, снова ночь и так далее, все быстрее и быстрее. У меня в ушах раздавался шум ветра, и странное, смутное, глухое ощущение наполнило мое сознание.

Боюсь, что не смогу передать вам своеобразных ощущений путешествия во времени. Чтобы понять меня, их надо испытать самому. Они весьма неприятны. Будто мчишься куда-то с головокружительной быстротой. Чувство ужасающего падения не покидает путешественника. Пока я мчался таким образом, ночи сменялись днями, подобные взмахам черных крыльев. Скоро смутные очертания моей лаборатории исчезли, и я увидел солнце, каждую минуту делавшее скачок по небу с востока на запад. Каждая новая минута отмечала наступление нового дня. Я решил, что лаборатория разрушена, а я очутился под открытым небом. Было такое чувство, словно я нахожусь на эшафоте, но я мчался слишком быстро, чтобы подумать о происходящем вокруг. Самая медленная из больных улиток двигалась для меня слишком быстро. Мгновенная смена темноты и света вызывала боль в глазах. В моменты, когда наступала темнота, я видел луну, которая быстро пробегала по небу, меняя фазы от новолуния до полнолуния, и замечал слабое мерцание кружившихся звезд. Я продолжал мчаться, все время набирая скорость, день и ночь слились в сплошную серую пелену; небо приобрело удивительный оттенок, который появляется в ранние сумерки; метавшееся солнце превратилось в сплошную полосу огня, в великолепную арку, соединяющую восток и запад, а луна — в такую же полосу слабого света. Я уже не мог видеть звезд и только изредка замечал то тут, то там светлые круги, вспыхивающие в синеве небес.

Пейзаж вокруг меня был смутным и туманным. Я все еще находился на склоне холма, где и сейчас стоит этот дом, и стена его, серая и расплывчатая, возвышалась надо мной. Я видел, как деревья вырастали и изменяли форму, подобно клубам дыма, они росли, то желтея, то зеленея, увеличивались, дрожали и исчезали. Я видел, как огромные великолепные здания появлялись и таяли, как во сне. Вся поверхность земли изменялась, как бы растекалась и таяла на моих глазах. Маленькие стрелки на круглых циферблатах, показывавшие скорость Машины, крутились все быстрей и быстрей. Скоро я заметил, что полоса, в которую превратилось солнце, колеблется то к северу, то к югу — от летнего солнцестояния к зимнему, то есть я пролетал более года в минуту. И каждую минуту снег покрывал землю и сменялся яркой, но очень недолгой весенней зеленью.

Неприятные ощущения, которые были у меня в начале полета, стали уже не такими острыми. Меня охватило какое-то исступление. Я заметил странное качание машины, объяснить которое не мог. В голове царил хаос, мне казалось, что я схожу с ума, все больше удаляясь в будущее. Я уже не думал об остановке, не думал ни о чем, кроме своих новых ощущений. Вскоре эти ощущения перешли в любопытство, смешанное со страхом. «Какие удивительные достижения прогресса, по сравнению с нашей примитивной цивилизацией, — думал я, — могут открыться передо мной, если я более пристально взгляну на мир, смутно мелькающий сейчас перед моими глазами!» Я видел, как мимо проносились огромные, великолепные сооружения, гораздо более величественные, чем современные, но они, казалось, были сотканы из мерцающего тумана. Я видел, как склон этого холма покрылся пышной зеленью и она оставалась на нем круглый год — летом и зимой. Даже несмотря на туман, царивший в моем сознании, зрелище показалось мне прекрасным. Мне очень захотелось сделать остановку.

Однако особый риск заключался в том, что пространство, где должны были оказаться я и моя Машина, могло быть уже занято. Пока я с огромной скоростью мчался по времени, это не имело значения. Ведь я находился, так сказать, в бесплотном, разжиженном состоянии и, словно пар, скользил между встречавшимися предметами. Но, остановившись, я должен был, молекула за молекулой втиснуться в то, что оказалось бы на моем пути; атомы моего тела должны были войти в такое близкое соприкосновение с атомами этого препятствия, что между теми и другими могла произойти бурная химическая реакция — возможно, мощный взрыв, — после чего и я, и мой аппарат оказались бы вне всех измерений, в неизвестности. Эта возможность не раз приходила мне на ум, пока я собирал машину. Но тогда я считал, что это необходимый риск. Теперь я стоял непосредственно перед лицом опасности и не мог относиться к ней так же легко, как раньше. Дело в том, что абсолютно незнакомый мне мир вокруг, утомительные колебания и дрожание Машины, а главное, непрерывное ощущение падения — все это полностью расстроило мои нервы. Я говорил себе, что уже больше не смогу никогда остановиться, и вдруг, разозлившись, решил это сделать. Как последний глупец, я резко рванул тормоз, машина тут же перевернулась, и я кувырком полетел по воздуху.

Раздались звуки, напоминавшие раскаты грома. На некоторое время я оглох. Потом с трудом сел и осмотрелся. Вокруг меня со свистом падал белый град, а я сидел на мягком дерне перед опрокинутой машиной. Все казалось по-прежнему серым, но вскоре я почувствовал, что шум в ушах прошел. Я еще раз осмотрелся. Я находился, по-видимому, в саду, на лужайке, окруженной кустами рододендронов, лиловые и алые цветы падали на землю под ударами града. Отскакивая от земли, градины ударяли по мне и моей машине. В одно мгновение я промок до костей. «Нечего сказать, очень гостеприимно, — произнес я, — так встречать человека, который промчался сквозь бесчисленное множество лет».

Я подумал, что мокнуть дольше было бы глупо. Встал и осмотрелся. Сквозь стену дождя и града за рододендронами я смутно различил колоссальную фигуру, высеченную, по-видимому, из какого-то белого камня. Больше ничего видно не было.

Трудно описать словами мои ощущения. Когда град стал падать реже, я внимательнее рассмотрел белую фигуру. Она была очень велика — высокий серебристый тополь едва доставал ей до плеч. Высечена она была из белого мрамора и напоминала сфинкса, но крылья его не были сложены, как обычно, нет — он распростер их, словно собирался взлететь. Пьедестал, судя по всему, был сделан из бронзы и позеленел от времени. Лицо изваяния было обращено в мою сторону, его незрячие глаза, казалось, смотрели на меня, а по губам скользила улыбка. Дожди и град за много лет сделали свое дело — скульптура была словно изъедена болезнью. Я стоял и глядел на нее — не знаю, может быть, полминуты, а может, и полчаса. Казалось, сфинкс то приближался, то отступал, в зависимости от того, гуще или реже падал град. Наконец я на минуту отвел от него глаза и увидел, что завеса града прорвалась, небо прояснилось, и вот-вот появится солнце.

Я снова взглянул на белую фигуру сфинкса и неожиданно понял все безрассудство своего путешествия. Что я увижу, когда ненастье полностью рассеется? Ведь люди за это время могли совершенно измениться! Что если повседневная жестокость стала здесь нормой? Что если они совсем утратили людской облик и превратились во что-то нечеловеческое, мерзкое и невообразимо прочее? А может быть, они стали какими-нибудь доисторическими дикими животными, только еще более ужасными и отвратительными в силу своего человекоподобия — мерзкими тварями, которые заслуживают только смерти?

Я увидел вдали какие-то очертания — огромные дома с затейливыми перилами и высокими колоннами. Они отчетливо проступали на фоне лесистого холма, который смутно вырисовывался передо мною сквозь утихающую грозу. Мною вдруг овладел панический страх. Как безумный, я бросился к Машине Времени, чтобы попытаться вновь запустить ее. Тем временем солнечные лучи стали пробиваться сквозь грозовые облака. Серая завеса расплылась и исчезла, словно призрак. Надо мной, в густой синеве летнего неба, растаяло несколько темных туч. Ясно и отчетливо были видны огромные здания, блестевшие после умывшей их грозы и засыпанные белым слоем градин. Я ощущал себя беззащитным в этом неведомом мире. Наверное, так же чувствует себя птичка в небе, видя, как ястреб простирает над ней свои крылья. Мой страх почти достиг уровня настоящего безумия. Я собрался с силами, стиснул зубы, руками и ногами уперся в Машину, чтобы перевернуть ее. Она поддалась моим отчаянным усилиям и перевернулась. При этом она сильно ударила меня по подбородку. Одной рукой держась за сиденье, другой — за рычаг, я стоял, тяжело дыша, готовый снова взобраться на нее.

Но вместе с возможностью быстрого отступления ко мне снова вернулась смелость. Теперь я смотрел на этот мир далекого будущего скорее с любопытством, чем со страхом. Высоко на стене ближайшего дома, в большом круглом отверстии, я увидел несколько фигур в красивых свободных одеждах.

Затем я услышал приближающиеся голоса. Из-за кустов позади Белого Сфинкса показались головы и плечи бегущих людей. Один из них выскочил на тропинку, ведущую к небольшой лужайке, где стоял я рядом со своей Машиной. Это было маленькое существо, вероятно, не более четырех футов ростом, одетое в пурпурную тунику, перехваченную у талии кожаным ремнем. На ногах у него были не то сандалии, не то деревянные котурны — я в этом плохо разбираюсь. Ноги до колен были обнажены, и голова не покрыта. Увидев все это, я впервые почувствовал, каким теплым был вокруг воздух.

Человек показался мне прекрасным, грациозным, но при этом чрезвычайно хрупким существом. Его залитое румянцем лицо напомнило мне лица больных чахоткой — ту самую «чахоточную красоту», о которой так часто приходится слышать. При виде его я внезапно почувствовал доверие и убрал руку от Машины.

4

В следующий момент мы уже стояли лицом к лицу — я и это хрупкое существо из далекого будущего. Человек смело подошел ко мне и рассмеялся, глядя прямо в глаза. Это полное отсутствие страха сильно поразило меня. Он повернулся к двум другим, подошедшим вслед за ним, и заговорил на странном, очень приятном и певучем языке.

Тем временем подошли другие, и скоро вокруг меня образовалась группа из восьми или десяти очень изящных созданий. Один из них что-то сказал мне. Мне вдруг пришло в голову, что мой голос должен показаться им слишком грубым и резким. Поэтому я лишь покачал головой, указал на свои уши, а потом вновь покачал головой. Существо сделало нерешительный шаг вперед и дотронулось до моей руки. Я почувствовал еще несколько таких же нежных прикосновений к плечам и спине. Они хотели убедиться, что я существую на самом деле. В их движениях не было ничего, что могло бы внушить опасение. Более того, в этих милых маленьких существах было что-то, вызывающее доверие, какая-то грациозная мягкость, какая-то детская непринужденность. К тому же они были такие хрупкие, что, казалось, можно совсем легко в случае нужды разбросать их, как кегли, — целую дюжину сразу. Однако, заметив, что их маленькие розовые ручки принялись ощупывать Машину Времени, я сделал предостерегающее движение. Я вовремя вспомнил то, о чем совершенно забыл, — что она может внезапно исчезнуть, — и поэтому вывинтил, нагнувшись над стержнями, рычажки, приводящие Машину в движение, и положил их в карман. Потом снова повернулся к этим людям, раздумывая, как бы мне с ними объясниться.

Позже, всмотревшись в их черты более внимательно, я подумал, что они почти так же изящны, как дрезденские фарфоровые статуэтки. Их короткие волосы одинаково курчавились, на лицах не было заметно ни малейшего признака растительности, а уши казались удивительно маленькими. Рты у них были крошечными, с ярко-пунцовыми, довольно тонкими губами, маленькие подбородки — остроконечными. Глаза большие и кроткие, но — только не сочтите это моим тщеславием! — в них недоставало выражения того интереса ко мне, какого я мог бы ожидать.

Они больше не делали попыток объясняться со мной и стояли, улыбаясь и переговариваясь друг с другом, как будто нежно воркуя. И тогда я первым начал разговор. Указал рукой на Машину Времени, а потом на себя. После этого, поколебавшись и не зная, как лучше выразить понятие о времени, указал на солнце. Тотчас одно изящное существо в пестром, пурпурно-белом одеянии повторило мой жест и сильно удивило меня, издав громоподобный звук.

Несколько секунд я пребывал в полном изумлении, хотя смысл его жеста был вполне ясен. Неожиданно у меня в голове возник вопрос: может быть, все эти существа — просто дураки? Вы едва ли поймете, как это меня поразило. Я всегда считал, что люди в 802 000 году, куда я попал, продвинутся значительно дальше нас в науке, искусстве и всем остальном. И вдруг один из них задает мне вопрос, который в наше время мог бы задать разве что пятилетний ребенок: он всерьез спрашивает меня, не упал ли я с солнца во время грозы! Кроме того, мне показалась подозрительной эта их яркая одежда, хрупкое, изящное сложение и нежные черты лица. Я почувствовал разочарование. В этот момент мне показалось, что я напрасно трудился над Машиной Времени.

Кивнув головой и указав на солнце, я довольно искусно изобразил гром. Все отскочили от меня на шаг или два, а после присели от страха. Затем один из них, смеясь, подошел ко мне с гирляндой чудесных, совершенно неизвестных мне цветов и обвил ими мою шею. Это сопровождалось мелодичными одобрительными возгласами всех остальных. Затем они принялись рвать цветы и, смеясь, обвивать ими меня, пока я не начал задыхаться. Вы, не видевшие ничего подобного, вряд ли можете представить себе, какие чудесные цветы создала культура невообразимо далекого от нас времени. Кто-то, видимо, подал мысль выставить меня, их игрушку, в таком виде в ближайшем здании. Они повели меня к покрытому трещинами каменному дворцу, мимо сфинкса из белого мрамора, который, казалось, с легкой усмешкой смотрел на мое удивление. Идя рядом с ними, я с трудом удержался от смеха, вспоминая о том, как самоуверенно рассуждал несколько дней назад о серьезности и глубине ума людей будущего.

Здание, куда меня вели, имело гигантский вход да и вообще было колоссальных размеров. Я с интересом рассматривал растущую толпу малюток и большие открытые двери, от которых веяло темнотой и таинственностью. Впечатление от окружающего было таково, словно весь мир покрыт густой порослью красивых кустов и цветов, как давно запущенный, но еще не заросший сорняками сад. Я видел множество высоких стеблей и нежных головок странных белых цветов около фута в диаметре, с прозрачными восковыми лепестками. Они росли дико, среди разнообразных кустарников, но тогда я не смог хорошенько рассмотреть их. Моя Машина Времени осталась брошенной на поляне среди рододендронов.

Арка входа была украшена чудесной резьбой, но и ее тоже я не успел как следует рассмотреть, хотя, когда я проходил под ней, мне показалось, что она сделана в древнефиникийском стиле. Однако меня поразило, что резьба сильно стерта. На пороге меня встретили еще несколько существ в более светлых одеждах, и я вошел внутрь, чувствуя, что в своем неподходящем темном одеянии девятнадцатого века выгляжу экстравагантно, — я был весь увешан гирляндами цветов и окружен волнующейся толпой людей, облаченных в светлые, нежных расцветок одеяния, сиявших белизной обнаженных рук и ног, смеявшихся и мелодично ворковавших.

Большая дверь вела в не менее огромный зал с занавешенными коричневой тканью стенами. Потолок его был затенен, через окна с яркими цветными стеклами лился мягкий, приятный свет. Пол состоял из гигантских блоков какого-то очень твердого белого металла — это были не плитки и не пластинки, а прямо-таки целые глыбы. Однако ноги бесчисленных поколений людей даже в этом металле проделали кое-где довольно глубокие колеи. Посреди зала стояло множество низких столов, сделанных из полированных каменных плит, высотою не больше фута, и на них лежали целые груды плодов. Некоторые казались похожими на огромные ягоды малины, другие — на апельсины, но большая часть была мне совершенно неизвестна.