Помоги проекту - поделись книгой:
Поставив лампу на скамью, Путешественник во Времени потрогал поврежденную полосу.
— Все ясно, — сказал он. — То, что я вам рассказал, правда. Простите, что я привел вас сюда, на холод…
Он взял лампу. Никто не сказал ни слова, и мы молча вернулись в курительную.
Провожая нас, Путешественник во Времени помог Редактору надеть пальто. Доктор посмотрел Путешественнику в лицо и неуверенно сказал, что он переутомлен, чем вызвал у того громкий смех. Помню, как Путешественник во Времени, стоя в дверях, крикнул нам вслед несколько раз: «Спокойной ночи!».
Я ехал в одном кэбе с Редактором. По его словам, услышанный нами рассказ был «эффектным вымыслом». Что касается меня, то я не мог сделать никаких заключений. Этот рассказ был невероятным и фантастическим, но тон рассказчика казался слишком искренним и правдивым. Почти всю ночь я не спал и думал об услышанном. На другое утро я решил снова увидеть Путешественника во Времени. Мне сказали, что он в лаборатории. Я бывал у него в доме и поэтому пошел прямо туда. Однако лаборатория была пуста. На минуту я остановился перед Машиной Времени и дотронулся рукой до рычага. В тот же миг она, вроде бы такая тяжелая и устойчивая, заколыхалась, как лист от порыва ветра. Это потрясло меня, и в голове мелькнуло забавное воспоминание о том, как в детстве мне запрещали трогать разные вещи. Я пошел обратно. Пройдя по коридору, в курительной я столкнулся с Путешественником во Времени. Он собирался уходить. В одной руке он держал небольшой фотографический аппарат, в другой — сумку. При виде меня Путешественник рассмеялся и протянул для пожатия локоть.
— Я очень занят, хочу опять побывать там, — сказал он.
— Значит, это правда? — спросил я. — Вы действительно путешествуете во времени?
— Да, действительно и несомненно.
Он посмотрел мне в глаза. На его лице отразилась нерешительность.
— Мне нужно всего полчаса, — сказал он. — Я знаю, зачем вы пришли, и это очень мило с вашей стороны. Посмотрите пока журналы. Если вы подождете до завтрака, я докажу вам возможность путешествия во времени, доставлю образцы и все прочее… Вы позволите мне уйти?
Я согласился, не осознав всего значения его слов. Он кивнул и вышел в коридор. Я услышал, как хлопнула дверь лаборатории, сел и начал читать газету. Что он собирается делать до завтрака? Взглянув на одно из объявлений, я внезапно вспомнил, что в два часа обещал встретиться с Ричардсоном по делам издательства. Я посмотрел на часы и понял, что опаздываю. Я встал и двинулся по коридору, чтобы сказать об этом Путешественнику во Времени.
Взявшись за ручку двери, я услышал короткое восклицание, треск и удар. Когда же я открыл дверь, то очутился в водовороте воздуха и услышал звук разбитого стекла. Путешественника во Времени в лаборатории не было. Мне почудилось, что передо мной промелькнула неясная, похожая на призрак фигура человека, сидевшего верхом на вращающейся массе из черного дерева и бронзы. Фигура была настолько призрачной, что скамья позади нее, где лежали чертежи, была видна совершенно отчетливо. Однако едва я успел протереть глаза, как это видение исчезло. Пропала и Машина Времени. Дальний угол лаборатории был пуст, и там виднелось легкое облако оседающей пыли. Одно из стекол окна оказалось разбито.
Я стоял в изумлении. Я видел, что случилось нечто необычное, но не мог понять, что именно. Пока я стоял, дверь, ведущая в сад, открылась, и на пороге показался слуга.
Мы посмотрели друг на друга. В голове у меня мелькнула внезапная мысль.
— Скажите, мистер… вышел из двери? — спросил я.
— Нет, сэр, никто не выходил. Я думал, он здесь.
Я все понял. Рискуя рассердить Ричардсона, я остался ждать возвращения Путешественника во Времени, дожидаться его нового, может быть, еще более странного рассказа и образцов и фотографий, которые он мне обещал. Теперь я подозреваю, что никогда его не дождусь. Прошло три года со времени его исчезновения, и все знают, что он не вернулся.
ЭПИЛОГ
У нас нет выбора — нам остается лишь гадать. Вернется ли когда-нибудь Путешественник во Времени? Может быть, он унесся в прошлое и попал к дикарям палеолита? Или в пучину мелового моря? Или оказался среди чудовищных ящеров и огромных земноводных юрского периода? Может быть, и сейчас — если слово «сейчас» здесь допустимо — он бродит в одиночестве по какому-нибудь кишащему плезиозаврами коралловому рифу или по пустынным берегам морей триасового периода? А может быть, он отправился в будущее, в эпоху расцвета человеческой расы, в один из менее отдаленных веков, когда люди еще оставались людьми, но уже разрешили все сложнейшие вопросы и общественные проблемы, доставшиеся им в наследство от нашего времени? Сам я не могу поверить, что наш век, век только что начавшихся исследований, бессвязных теорий и разногласий по основным вопросам науки и жизни оказался кульминационным пунктом развития человечества! Так, по крайней мере, я думаю. Что же до него, то он придерживался другого мнения. Мы не раз спорили с ним об этом еще до того, как была сделана Машина Времени, и он всегда скептически относился к прогрессу человечества. Развивающаяся цивилизация представлялась ему в виде беспорядочной груды материала, которая в конце концов должна рухнуть и задавить строителей. Но если это и так, все же нам ничего не остается, как продолжать жить, думая, что этого не произойдет. Для меня будущее неведомо, наполнено загадками и только кое-где освещено его удивительным рассказом. В утешение я храню два странных белых цветка, засохших и блеклых, с хрупкими лепестками, как доказательство того, что даже в то время, когда исчезли сила и интеллект человека, благодарность и нежность продолжали жить в его сердце.
Кэмпбелл Джон
СУМЕРКИ
— Поговорим о попутчиках, — сказал Джим Бенделл с несколько смущенным видом. — На днях я подобрал одного человека, и он не походил на обычного парня. — Джим рассмеялся, но как-то неестественно. — Он рассказывал невероятные вещи. Большинство из них ведь говорит только о том, как потеряли хорошую должность и теперь стремятся найти работу на Западе. Они не знают, сколько народу живет здесь. Они думают, что эта огромная прекрасная страна необитаема.
Джим Бенделл — агент по продаже недвижимости, и я понял, о чем пойдет речь дальше. Это его излюбленная тема, знаете ли. Он действительно обеспокоен положением с земельными участками в нашем штате. И при этом любит порассуждать о нашем прекрасном крае, хотя никогда не уезжает далеко от города. Пустыня его пугает. Так что я поспешил вернуть его к начавшемуся было рассказу.
— И что он заявлял? Будто он старатель, который не может найти земли для изысканий?
— Это не смешно, Барт. Нет, он даже ничего не заявлял. Он не заявлял — просто рассказывал. Видишь ли, он не говорил, что это правда, он только рассказывал. Это не дает мне покоя. Я знаю, что это не может быть правдой, но как он это рассказывал. О, я не знаю…
Я понял, что он в затруднении. Джим Бенделл обычно говорил на очень чистом английском — и всерьез гордился этим. Если он запинается, то, значит, по-настоящему обеспокоен. Как в тот раз, когда принял гремучую змею за палку и хотел положить в огонь.
Джим продолжал:
— И еще его странная одежда. Она выглядела как серебряная, но была легкой как шелк И в ночи она немного светилась.
Я подобрал его в сумерках. Именно «подобрал». Он лежал в десяти футах от обочины Южной Дороги. Сначала я подумал, что кто-то сбил его и не остановился. Видишь ли, было не очень хорошо видно. Я поднял его, положил в машину и тронулся. Мне надо было проехать еще три сотни миль, и я рассчитывал оставить его в Уоррен Спринге, у доктора Вэнса. Но он пришел в себя через пять минут и открыл глаза. Он огляделся вокруг, рассмотрел машину, потом взглянул на Луну.
— Слава Богу! — сказал он, и только затем посмотрел на меня. Это привело меня в шок Он был красив. Нет, он был прекрасен.
Нет, даже не так. Он был восхитителен. В нем было шесть футов и два дюйма, как мне кажется, волосы коричневые с красно-золотистым оттенком. Они напоминали тонкую проволоку, но курчавились и изгибались. Его лоб был широк, вдвое шире, чем мой. Черты лица оказались изящными, но потрясающе выразительными, глаза были серые, почти стального цвета и куда больше моих. Его костюм напоминал купальный в паре с пижамными брюками. Руки — длинные и загорелые, как у индейца. Но он был белым, а загар — скорее золотистый, чем коричневый.
Но он был великолепен. Самый чудесный человек, которого я когда-нибудь видел.
— Хеллоу! — сказал я. — Попали в аварию?
— Нет. Не в этом времени, во всяком случае.
И голос его тоже был восхитителен. Это был необычный голос. Он звучал, подобно органу, но только исходил из уст человека.
— Мой разум еще не пришел в норму. Я проводил эксперимент. Назовите мне сегодняшнюю дату, день и год. Тогда посмотрим… — продолжил он.
— Что?.. 9 декабря, 1932, — сказал я.
Это явно не обрадовало его. Кривая усмешка пробежала по лицу.
— Больше тысячи, — произнес он задумчиво. — Не так плохо по сравнению с семью миллионами. Я не могу жаловаться.
— Семью миллионами чего?
— Лет, — сказал он спокойно. Будто это вовсе и не трогало его. — Однажды я проводил эксперимент. Или хотел провести его. Или проведу его. Эксперимент в 3059 году. Я исследовал пространство. Время здесь не причем, я уверен. Это было пространство. Я почувствовал, что попал в это поле, но не смог вырваться наружу.
Поле гамма-Эйч 481, интенсивностью 935 по шкале Пеллмана. Оно засосало меня, но затем я вырвался. Я думаю, что оно сделало небольшой разрыв в пространстве, в том месте, где будет находиться Солнечная система. Оно забросило меня в будущее через высшие измерения, эффективно превысив скорость света.
Он не рассказывал это мне, понимаешь. Он будто размышлял или бредил. А затем снова осознал, что я рядом.
— Я не мог настроить их инструменты, семь миллионов лет эволюции изменили все. И поэтому немного промахнулся. Я живу в 3059 году. Но расскажите мне, какое самое значительное научное изобретение существует в ваше время?
Он поразил меня так, что я ответил прежде, чем подумал.
— О, телевидение, я полагаю. Радио. И самолеты.
— Радио — хорошо. Здесь должны быть инструменты.
— Но подождите, кто вы?
— А… Извините. Я забыл. — Извинение слышалось в его музыкальном голосе. — Я Арес Сен Кенлин. А вы?
— Джеймс Уотерс Бенделл.
— Уотерс — что это значит? Я не могу распознать.
— Что… Это имя, естественно. Почему вы должны распознавать его?
— Я понял — у вас нет классификации. «Сен» означает «ученый».
— Откуда вы взялись, мистер Кенлин?
— Откуда взялся? — Он улыбнулся, и голос его был тих и мягок. — Я пришел из пространства, отделенного от этого семью миллионами лет. Или больше. Они потеряли счет годам, эти люди. Машины ликвидировали все казавшиеся излишними службы. Поэтому не знаю — в каком точно году я был. Но до этого, моим домом был Нева-Сити в 3059 году.
Вот тогда я подумал, что он, псих.
— Я был экспериментатором, — продолжил он. — Ученым, как я уже сказал. Мой отец тоже был ученым, но в области человеческой генетики. Я сам оказался его экспериментом. Он доказал свою правоту, и весь мир последовал за ним. Я был первым из новой расы.
— Новая раса! О, святые небеса… Какой же… Какой же будет…
— Каков будет конец? Я почти его видел. Я видел их — маленьких людей, недоумевающих, потерянных. И машины.
— Может ли это быть? И ничего нельзя изменить?
— Слушайте. Я спою песню.
Он запел. После этого он уже мог дальше не рассказывать мне об этих людях. Я все понял. Я услышал их голоса, их странные, скрипучие, неанглийские слова. Я смог почувствовать их недоумение, их затухающие желания. Все звучало в минорном ключе, как мне кажется. Песня звала, звала и спрашивала, и безнадежно искала ответ. И сквозь нее слышался шум и рокот неизвестных, забытых машин.
Машин, которые никогда не останавливались. Потому что однажды их запустили, а теперь маленькие люди забыли — как можно остановить их. И все, что они могли, — смотреть на них, слушать и поражаться. Они не умели больше читать или писать, и язык тоже изменился, видишь ли, так что звуковые записи предков ничем не могли им помочь.
Но песня продолжалась, и в ней зазвучало удивление. Они смотрели в пространство и видели теплые, дружественные звезды — так далеко. Девять планет они исследовали и населили. Но глядя в бесконечные расстояния, они не видели других рас, новой жизни.
И сквозь все это — два мотива. Машины. Тоже недоумевающие и полностью забытые. И, может быть, еще что-то. Что?
Эта песня обдала меня холодом. Ее нельзя слушать людям нашего времени. Песня убивала нечто. Она убивала надежду. После этой песни я поверил ему.
Когда он закончил петь, то молчал некоторое время. Он будто пребывал в шоке.
— Вы не поймете, — продолжил он. — Но я в самом деле видел их. Они стояли вокруг, маленькие потерянные люди с огромными головами. Однако эти головы были пусты. Они имели машины, которые думали, но никто не использовал их давным-давно и не знал, как их остановить. И не только в этом было их несчастье. Они имели чудесные мозги. Гораздо лучше ваших или моих. Но прошли, должно быть, миллионы лет с тех пор, как они пользовались ими, и они просто разучились думать. Дружелюбный маленький народ. Это было единственное, что у них осталось.
Когда я очутился в этом поле, оно захватило меня, подобно гравитационному полю, прижимающему космический транспорт к планете. Оно всосало меня, а затем выплюнуло. Только с другой стороны — более чем на семь миллионов лет в будущем. Вот где я оказался. Это должна была бы быть та же самая точка на поверхности Земли, но я не знал, так ли это.
Была ночь, и я увидел город неподалеку. Луна уже поднялась, и все виделось очень ясно. Видите ли, за семь миллионов лет человек изменил околоземное пространство, очистив его от астероидов и тому подобного космического мусора, чтобы свободно двигаться по космическим линиям. К тому же семь миллионов лет — достаточно долгий срок, чтобы позиции небесных тел изменились естественным путем. Теперь Луна находилась на пятьдесят тысяч миль дальше. И она вращалась вокруг своей оси. Я лежал в молчании и наблюдал за ней. Даже звезды изменились.
Над городом летали воздушные корабли. Назад и вперед, двигаясь как по проволоке — только по силовой проволоке, естественно. Нижняя часть города была залита светом, напоминавшим сияние ртутных ламп. Сине-зеленым. Я понял, что люди не живут здесь, свет был неприятен для глаз. Вершина городских зданий была едва освещена.
Затем я увидел, как нечто спустилось на город с неба. Оно было ярко освещено. Огромный шар, который опустился в центр большой черно-серебряной массы, находившейся в городе.
Не знаю почему, но я осознавал, что город пуст. (Странно, что я смог это сообразить, ведь никогда раньше я не видел опустевших городов.) Однако я прошел пятнадцать миль и ступил на его улицы. Здесь были видны машины — ремонтные машины, скорее всего. Они работали, так как не могли понять, что нет необходимости в функционировании города, и не могли поэтому остановиться. Я нашел такси, которое выглядело достаточно привычно. И верно — у него было ручное управление, с которым я мог справиться.
Я не знаю, как давно город опустел. Позже некоторые из людей в других городах говорили, что это случилось сто пятьдесят тысяч лет назад. Другие утверждали, что больше — триста тысяч. Триста тысяч лет нога человека не ступала на мостовые этого города. Но такси было в отличном состоянии и работало. Оно было чистым, так же как и весь город — чист и в полном порядке. Я решил подъехать к ресторану, потому что сильно проголодался. Но еще больше я хотел поговорить с людьми. Однако здесь никого не было.
В ресторане можно было выбрать любые блюда, и я сделал заказ. Как я думаю, еде тоже было триста тысяч лет, но машины обслужили меня. Они спокойно работали, по-прежнему делая вещи синтетические, но превосходные. Когда строители создавали эти города, они забыли одну вещь. Невозможно создать ничего, что будет необходимо вечно.
Потом мне понадобилось шесть месяцев, чтобы подготовить мое возвращение в прошлое. И в течение всего этого времени машины действовали так же слепо, с невообразимым совершенством, которое их создатели вложили в них. Совершенством, сохранившимся после смерти их создателей и сыновей создателей, и даже когда сыновья их сыновей перестали использовать эти машины.
Когда Земля замерзнет и Солнце умрет, машины будут работать. Когда Земля начнет разрушаться, эти совершенные, безупречные машины попытаются починить ее…
Я покинул ресторан и поехал по городу на такси. У машины был небольшой электрический мотор, но энергия к нему, я уверен, подавалась из огромного центрального излучателя. К этому моменту я уже твердо осознал, что нахожусь далеко в будущем. Город был разделен на две секции, а секции на множество уровней, где машины слаженно работали, издавая низкий мурлыкающий звук, эхом распространявшийся вокруг, подобно нескончаемой песни энергии. Металлические корпуса в других местах отзывались на этот звук, передавали его, мурлыкали в унисон. Это было легкое, успокаивающее и утешающее пение.
Здесь было не менее тридцати уровней над землей и более двадцати под ней — прочные блоки металлических стен, металлические этажи, металлические, стеклянные и силовые машины. И единственное освещение — сине-зеленое сияние ртутных ламп. Лучи ламп были обогащены высококвантовой энергией, со стимулированием атомов щелочных металлов к фотоэлектрической активности. Или подобная технология еще не известна ученым ваших дней? Я забыл.
Но создатели города использовали этот свет, потому что многие из работающих машин должны были видеть. И все машины были чудесны. Пять часов я бродил по просторным энергетическим площадям на обширных уровнях, наблюдая за ними, и оттого что они двигались, вели свою механическую псевдожизнь, я почувствовал себя менее одиноким.
Использовавшийся машинами энергетический генератор, как я увидел, был основан на изобретении, которое некогда сделал я сам. Они преобразовывали энергию из материи, я уверен, и поэтому думаю, что они смогут работать еще бесчисленное количество лет.
Самый нижний блок города был целиком заполнен машинами. Тысячами. Но большая часть из них стояла в бездействии. Я отыскал телефонный аппарат, но он молчал. В городе не было жизни. Правда, когда я нажал маленькую кнопку рядом с экраном на стене комнаты, машины начали работать, не останавливаясь. Они были готовы, хотя в этом не было никакой необходимости. Люди знают, как умирать, и будут умирать, но машины — нет.
Наконец я поднялся на вершину города, на высший уровень. Здесь находился рай.
Кустарники, деревья и трава освещались легким сиянием, казалось, возникавшим из воздуха. Сияние распространялось в пространстве — легкий серебряный и одновременно чуть розовый свет, и сады были освещены им. Люди выращивали здесь растения пять миллионов лет или больше. А потом они их забросили на два миллиона лет. Но машины не забыли о растениях. Сейчас машин не было видно, но я знал, что днем они придут и будут работать в этих садах, сохраняя рай для своих мертвых хозяев.
В пустыне за городом было прохладно и очень сухо. Здесь же воздух был легким, теплым и свежим; в нем ощущался аромат цветов, который люди совершенствовали сотни и тысячи лет.
Затем где-то зазвучала музыка. Она звенела в воздухе, мягко распространяясь вокруг. Луна только зашла, и после ее исчезновения ушло и розовато-серебристое сияние, а музыка стала громче.
Она шла отовсюду и ниоткуда. Она проникала внутрь меня. Я не знаю, как это делалось. И не знаю, как вообще такая великолепная музыка могла возникнуть.
Дикари создают музыку слишком простую, чтобы она была прекрасной, но она может взволновать. Полудикари пишут музыку прекрасно простую и просто прекрасную. Ваши негритянские мелодии просто превосходны. Негры не только слышат музыку, они ощущают ее своей кровью. Полуцивилизованные народы создали великие музыкальные произведения. Но то, что я слышал, было выше любого из них. Это была вершина в развитии музыки.
Я всегда считал музыкальные сочинения своего времени прекрасными. Но то, что сейчас звучало в воздухе было песней достигшей зрелости расы, песней человечества в эпоху его триумфа. Величественные звуки гремели вокруг, они звали меня за собой, показывали то, что лежало впереди, и уносили туда.
А затем звуки погасли в воздухе, и я вновь увидел опустевший город. Машины забыли, о чем эта песня. Их хозяева тоже — давным-давно.
Я вошел в один из заброшенных домов. Полуосвещенный дверной проем был едва виден, но когда я подошел к нему, светильник, не работавший триста тысяч лет, загорелся зелено-белым светом, похожим на мерцание светлячка. Я перешагнул через порог комнаты, и внезапно что-то случилось с воздухом за дверью — он стал непрозрачным как молоко. Все в комнате, казалось, было сделано из металла и камня. Камень походил на застывшую смолу с поверхностью, напоминавшей вельвет, а металл выглядел как серебро и золото. Здесь был ковер на полу из материала, похожего на тот, в который я одет, но более плотного и мягкого. Диваны стояли по всей комнате, низкие и покрытые тем же мягким металлическим материалом. И они тоже были черные, золотые и серебряные.
Я никогда не видел ничего подобного. И не увижу в дальнейшем, я думаю. И ни мой, ни ваш язык не смог бы все это толком описать.
Строители этого города имели полное право создать и исполнять ту песню окончательного триумфа, триумфа покорителей девяти планет и пятнадцати обитаемых лун.
Но здесь их больше не было, и я решил уйти. Я отправился дальше и увидел телефонный пункт, где вскоре обнаружил карту. Старый мир изменился мало. Семь или даже семьдесят миллионов лет почти ничего не значили для старой матушки Земли. Она будет успешно существовать, пока будут приходить в негодность чудесные города машин. Она будет существовать сотни и тысячи миллионов лет после того, как они вообще исчезнут.
Я пытался дозвониться до различных городов, обозначенных на карте. (Систему связи я понял, как только испробовал центральный аппарат.)
Поделиться книгой: