Помоги проекту - поделись книгой:
Вместо этого повесть навсегда останется для меня тем произведением, которое я читал с невиданными для меня ранее в научной фантастике брезгливостью и отвращением. Если в «Трудно быть богом» и «Попытке к бегству» некоторую грубость можно было бы отнести на счет низкого уровня развития местной цивилизации, куда попадают герои, то в «Пикнике на обочине» оправдать все это абсолютно нечем, кроме самого желания авторов поиграть на «горячей и скользкой» теме, на самых низменных чувствах, в основном молодых читателей, воображающих себя Артуром Барбриджом, Красавчиком Диксоном или Рэдриком Шухартом, молодыми искателями легкого заработка в потусторонних опасных аномалиях. И тем болезненнее для меня осознание того факта, что именно эту повесть многие молодые фантасты вскоре возьмут за фундамент для других книг об уголовниках, капающихся в Зонах, в вечных поисках инопланетных артефактов, чтобы заработать себе на свою прогнившую, бессмысленную жизнь. И тем более тяжело осознавать степень влияния на молодежь описанных в книге идей, сводящихся к грабежам, протесту официальным запретам, тюремному образу жизни и мышлению.
«Пикник на обочине» совсем не светлая приключенческая книга, побуждающая раскрыть в себе что-то лучшее, светлое и возвышенное, эта повесть обращается к грязным граням человеческой души. Главный герой из-за магнетического притяжения Зоны, «понятного только настоящему сталкеру» не может и не хочет жить нормальной жизнью, только в Зоне он чувствует себя на своем месте и без нее уже не может.
К сожалению, именно эта книга породила много последующих литературных проектов и компьютерных игр, в которых копируются жестокие и грубые идеи авторов. Под влиянием этих пагубных идей выросло целое поколение, воспитанное на ценностях, которые мне чужды, которые я не хочу и не могу разделять.
Мое мнение вы теперь знаете. Я кратко сформулирую его еще раз, ибо считаю это очень важным и хочу, чтобы вы это поняли и осознали. Мир, в котором мы с вами живем сейчас был бы намного светлее и добрее, если бы в нем было побольше тех, кто читал приключения Каммерера, и поменьше тех, кто читал злоключения Шухарта.
При всем уважении к поклонникам творчества Стругацких, «Пикник на обочине» я не могу отнести к книгам, которые произвели на меня хорошее впечатление. И это становится тем более очевидным, когда приступаешь к чтению и анализу следующей книги авторов, намного более масштабной, значительной и глубокомысленной.
«Град обреченный»
Идея о написании этой книги возникла у Стругацких еще в 1967 году во время работы над «Сказкой о Тройке». Рабочее название романа («Мой брат и я») явственно свидетельствует об автобиографичности произведения, однако чем дальше авторы углублялись в создание каркаса и расстановку акцентов своего творения, тем больше они отдалялись от первоначального замысла. Впрочем, даже после выхода на окончательную версию, кое какие детали все же остались заметными. В центральном герое, бывшем астрономе, любящем разыграть партию в шахматы, жаждущем активных действий Андрее угадывается Борис Стругацкий, в главном герое второго плана — рассудительном и отягощенным богатым жизненным опытом и вечно философствующем Изе — Аркадий (хоть и в меньшей степени).
В конечном итоге авторы все же меняют название, заимствовав его у известной картины Николая Рериха (дата написания — 1914 г.), которая «поразила их своей мрачной красотой и ощущением безнадежности, от нее исходившей». У картины заимствованно и старославянское произношение слов. Раз уж картина произвела столь мощное влияние на авторов давайте обратимся немного к ней самой. На картине Рериха изображен огнедышащий дракон, который окружает своим телом город, наглухо закрыв все выходы из него. На фоне грозного огненно-красного неба расположился огромный темный замок. В его окнах отражаются красные отблески зарева. Кровавое небо является не чем иным, как символом грядущей войны, а красные и алые тона — символ идущей за ней следом революции. На фоне этих красок показана обреченность старого замка. Художник предвидел неизбежность кровавого противостояния и скорой смены идеологической парадигмы. То, что старый мир бесповоротно осужден законом исторической справедливости и законом развития общества также явствует из самого названия. Все это действительно очень характерно для сюжетной линии книги Стругацких, глубоким анализом которой мы с вами сейчас и займемся. Ибо книга, без всякого сомнения, заслуживает этого.
В отличие от трех предыдущих работ Стругацких «Град обреченный» наконец-то имеет весомый объем схожий с «Обитаемым островом» и это сильная сторона произведения, ибо изложить столь масштабные философские воззрения в пяти-шести главах, конечно же, не представляется возможным. Такая книга обязана быть объемной, чтобы стать по-настоящему значимой. Стругацкие пишут «Град обреченный» в шесть заходов в течение двух с четвертью лет. Официальной датой завершения считается 27 мая 1972 года, однако публикация текста была осуществлена со значительной задержкой, что принято связывать с некоторой его политизированностью. Впервые главы из книги журнал «Радуга» публикует лишь в 1987 году и лишь спустя целых 17 лет, в 1989 году, удается выпустить ее отдельным изданием.
Начнем как обычно с анализа литературной формы, а затем перейдем к содержанию. «Град обреченный» одна из последних книг, которые Стругацкие напишут от лица всевидящего автора и это радует и настраивает меня на позитивный лад, однако особенность пера братьев, конечно же, не может не быть заметной с самых первых строк. И это не должно опечаливать, скорее следует просто принимать это за данность. Позади у нас анализ уже почти двух десятков книг и, конечно же, сложно ожидать каких-либо существенных перемен в уже сложившемся стиле писателей.
Первые же абзацы первой же части начинаются с описания мусорных баков, ассенизаторских подробностей, скабрезных шуток на канализационные темы и, кончено же, сигарет (куда же без них), вторая часть начинается с грязного кафеля и отвратительно работающего душа. Медленно втягиваться в произведение мы в очередной раз должны через «разъедающий глаза, табачный дым».
Диалоги в произведении весьма простоваты и ничем не отличаются по своей форме и структуре от других произведений Стругацких. Они снова предстают перед нами нарочито куцыми, вертящимися, словно в пустоте вокруг сигаретно-табуреточной темы.
«Воронин вернулся в свой кабинет и обнаружил там Фрица. Фриц сидел за его столом, курил его сигареты.
— Ну что, получил на полную катушку? — осведомился он.
Андрей, не отвечая, взял сигарету, закурил и несколько раз сильно затянулся. Потом он огляделся, где бы сесть, и увидел пустой табурет».
К сожалению, глубокие мысли заложенные в целом в книге, соседствуют здесь с художественно нелицеприятными описаниями и глаголами вроде «тетка затарахтела», «нашарил под столом башмаки», изрыгая проклятья», «Жрать было нечего», «Он уже обгадился, сейчас в сортир попросится…», «Полицейский ржанул», «пойду пошарю у солдатни» и т.д.
Очень печально осознавать, что в такой поздней и нужно признаться одной из самых весомых в творчестве Стругацких книге, мы по-прежнему видим, что декорации сцен и диалоги героев так и не прошли существенной художественной эволюции. Создаваемая Стругацкими атмосфера произведения в очередной раз предстает перед нами какой-то обветшавшей, понурой и заброшенной.
Обратите внимание на нижеследующую иллюстрацию атмосферы большинства произведений Стругацких, прекрасно и явственно демонстрируемую нам авторами, в том числе и в «Граде обреченном»: «Прежде всего, он разделся. Догола. Скомкал комбинезон и белье, швырнул их в ящик с грязным барахлом. Грязь в грязь. Затем, стоя голышом посередине кухни, он огляделся и содрогнулся от нового отвращения. Кухня была забита грязной посудой. В углах громоздились тарелки, затянутые голубоватой паутиной плесени, усердно скрывавшей какие-то черные комья. Стол был заставлен мутными захватанными бокалами, стаканами и банками из-под консервированных фруктов. На табуретах тихо смердели потемневшие кастрюли, засаленные сковородки.»
Теперь давайте вместе посмотрим, как выглядят внешние описания: «По заплеванной песчаной аллейке между двумя рядами жиденьких свежепосаженных липок они вышли на автобусную остановку, где еще стояли два битком набитых облупленных автобуса… Пустые ободранные домишки стояли вкривь и вкось… селились здесь самогонщики, скупщики краденого, проститутки-наводчицы и прочая сволочь.»
Все весьма традиционно для Стругацких. Вместо стула — почти всегда табуретка, вместо кровати — раскладушка. Описание проникновения приятной утренней прохлады в помещение описывается вот так: «вонючие испарения сотен человеческих тел рассеивались и выползали в темноту, вытесняемые холодным утренним воздухом». Если авторы описывают паркет, то он обязательно «рассохшийся», если дверь — то «скрипящая», если обращают внимание на ковер, то он становится «старым, выцветшим и протухшим», если речь заходит о дворе перед домой, то там обязательно валяются горы мусора и царит зловоние, если герои выходит на улицу, то тротуар обязательно «пыльный и потрескавшийся», обыкновенный сквозняк непременно дополняется прилагательным «вонючий», и даже тень и та исключительно «ублюдочная».
Надеюсь этих абзацев достаточно, чтобы вы смогли понять суть неприязненной реакции моей души на оболочку произведения. Разочарование формой продолжает настигать нас и дальше все увеличивающимися темпами, обилие тошнотворности продолжается до самого конца книги. Вдумайтесь, как много нелитературного зловония авторы сочли возможным сохранить в окончательной версии, отправляемой в печать многотысячными тиражами. «Подумаешь, дерьмо-то», «император всея говна…», «По башкам сволочей, по башкам!», «Вот суки!», «Какать и писать здесь?», «сапоги-говнодавы», «Вот ведь буржуйка… Шлюха…», «Надо же, суки какие», «если все японские солдаты примутся разом мочиться у Великой Китайской Стены,», «Попробуй мне только пол заблевать», «Шлюха паршивая», «как тебе с этими б…ми ходить не тошно» (литературный позор заретуширован многоточием), «Шлюха задрипанная», «засрем ваш город», «— Сука, — сказал Андрей вяло. — Впрочем, все мы суки…», «Дерьмо у меня будете жрать!», «Андрей посмотрел, как он жрет», ««Иди на х** отседова!», «дерьмом везде воняет…», «ну тебя, брат, на х*р», «сукины вы дети, разгильдяи, ландскнехты дрисливые», «Ублюдки! Прекратить огонь!», «куда же ты, говно, лезешь», «пользованный ты презерватив»… Комментарии мне кажутся здесь излишними.
Перечислять скабрезности авторов дальше мне просто уже не позволяет советь. Все это просто запредельно для серьезной книги серьезных авторов. Зачем опускаться до таких низов словесности в литературном произведении, когда так легко отказаться от их использования или уж, на самый худой конец, подыскать им более приемлемую замену? Читать все это крайне неприятно и в конечном итоге, следует признать, что форма не может не портить и не влиять в целом, на хорошее впечатление от содержания. Читать это неприятно вдвойне, в особенности, когда осознаешь, что авторы все же могут избегать обилия непристойностей, маскируя их фразами вроде «длинно и необычайно витиевато выматерился». Согласитесь читать это гораздо приятнее, чем видеть какими именно матерными словами это действо сопровождалось. «Впереди вновь заорали в двадцать глоток, плотность брани достигла вдруг немыслимого предела». Как приятно читать это именно в такой форме, без детализации и озвучивания какая именно матерная брань была произнесена. В конечном итоге, мне как читателю, остается лишь одно: опустить, забыть, стараться не замечать ни описания грязных кухонь, ни пьяных застолий, ни скабрезных диалогов.
Что ж, оставим вопросы художественного стиля и перейдем к описаниям героев. Увы, и здесь нас не ждет ничего приятного. Стиль Стругацких упорно отказывается эволюционировать. Если главный герой — то обязательно с сигаретой в руках «спешно натягивающий трусы со слабой резинкой, отчего их приходится придерживать сбоку рукой», если фермер — то обязательно с запахом «свежего перегара с бутылкой самогона наготове». Первый вопрос главной героини к главному герою, конечно же «Сигареты у вас не найдется? — спросила она безо всякой приветливости.» Все в классических канонах авторов, которые перетекают из одного произведения в другое, словно авторы боятся, что без этой отвратной сигаретной алкогольной темы книга потеряет свой смысл и главную идею.
В одном из интервью Стругацкие признались, что не умели и поэтому не стремились делать героями женщин. И это заметно. Героиня второго плана, Сельма до боли напоминает Диану из «Гадких лебедей». Такая же курящая, пьющая, также ведущая себя по хамски (пожалуй, еще сильнее, что даже сам Андрей не гнушится называть ее «шлюхой»). Увы, в отличие от Гая из «Обитаемого острова» назвать сильными в художественном смысле героев второго плана здесь не получается. Изя теоретически мог бы стать симпатичным читателю по причине своей забавной идеологической и философской рефлексии, но Стругацкие, словно специально не дают мне возможности ни полюбить его, ни даже посочувствовать. А можно ли ожидать другой реакции на персонаж, который почти всю книгу непрерывно нервно хихикает, что-то жует, а если и не жует, то сидит и разговаривает со всегда «набитым ртом», постоянно теребя рукой бородавку.
Конечно, все это не может не разочаровывать, но все же главное увидеть в книге другое. То, ради чего она задумывалась Стругацкими. Перейдем к анализу содержания, сюжетной линии и главной идеи произведения.
Итак, перед нами искусственно созданный Эксперимент, город без идеологии, где мировоззрение людей формируется без каких-либо навязанных сверху доктрин. Повесть показывает нам, как под давлением жизненных обстоятельств может кардинально изменяться мировоззрение человека, как он переходит с позиций не желающего слушать никакие аргументы фанатика (Андрей Воронин в начале книги) в состояние человека повисшего в идеологическом вакууме, без какой-либо существенной точки опоры (Андрей Воронин в конце книги). Структура и ход сюжета представляется мне весьма последовательным и интересным. Он чем-то напоминает «Обитаемый остров» с той лишь разницей, что «Гвардеец», «Террорист», «Каторжник» трансформированы в «Мусорщик» «Следователь» «Редактор» «Господин Советник». Этот прием Стругацких успешно реализуется и здесь и работает он все на ту же самую главную идею перемещения точки зрения субъекта повествования в разные углы при сохранении объекта исследования в неизменном состоянии.
«Град обреченный» — без всяких сомнений, не столько сюрреалистическое (как многие предыдущие книги авторов, которые именно этим и не приходились мне по душе), сколько самое философское произведение Стругацких, это исследование социально-психологического эксперимента о возможности людей построить достойное общество. По большому счету это история о последовательном крахе всех идеологических систем. «Град обреченный» — это и своеобразное автобиографическое описание трансформации мировоззрения самих авторов. Это экстремум творчества Стругацких не столько по своей художественной силе, сколько по идейной, их точка максимального созревания как личностей, как писателей, как носителей мысли. По признанию Аркадия Стругацкого в одном из интервью «Это роман о том, как человек, нашего типа проходит через воду, медные трубы, через все общественные формации повисает в воздухе, точно также как мы сами повисли в воздухе, потому что мы перестали понимать, к чему должно стремиться человеку. Это реквием по всем социальным утопиям вообще.» Таким образом «Град обреченный» предстает перед нами результатом слома мировоззрения авторов, попыткой найти цель для людей вне социального устройства, идея создания храма культуры, который вмещал бы всеми чистое знание, идеальное общество.
К моменту написания книги к авторам приходит понимание фактов, которые признавать ранее они отказывались, пытаясь не слышать, закрывать глаза («Наше общество будет гнить, разваливаться отставать безнадежно. От Америки мы отстаем на 15 лет, а в области теории информации и кибернетики — отстали навсегда и все это рано или поздно должно чем-то кончиться. Чем? Естественно кровавым взрывом». Из интервью Б. Стругацкого.)
«Град обреченный» — самая сложная книга Стругацких. Я вынужден признать, что от знакомства с ней по всем обозначенным ваше причинам, я не получил большого удовольствие от прочтения и все же мне хочется отметить что над анализом данной книги, я работал дольше всего. Я несколько раз закрывал книгу из-за невозможности терпеть нелитературный слог и запредельный жаргон и открывал снова с желанием все же разобраться в том, к каким выводам придет Воронин и Кацман. Я радовался тому, что со второй части действие приобретает хоть какой-то динамизм, давая возможность героям наконец-то выйти из прокуренных кухонь и кабинетов. Желание завязать как можно больше узлов без развязок в этой книге достигает такого максимума, что читатель, уже не в силах сдерживать завязанные узлы на своих руках и хочет освободиться, услышать от авторов хоть какую-то, подводящую итог, мысль. Но авторы, как обычно не ставят перед собой такую задачу. Решить ее — предлагается самому читателю. Как в абсолютной пустоте остаются главные герои книги, так и самим читателям предлагается остаться наедине с давящими на них жизненным опытом снизу и неразрешимыми, поставленными авторами книги, вопросами, сверху. Прочитав книгу, остаешься наедине с проклятыми «недосказанностями», о которых хочется думать, а ответы все никак не находятся. Это характерно для многих книг Стругацких, но ни в одной другой Стругацкие не забираются на столь высокую степень этой неопределенности.
«Град обреченный» — серьезное произведение зрелых писателей. Оно, конечно же, не идет ни в какое сравнение с тремя легковесными предыдущими повестями, написанными на скорою руку и уж тем более со следующим по году выпуска крошечным недоразумением («Парень из преисподней»). «Град обреченный» тот самый случай, когда книга выстрадана авторами. Поставленная в ней проблематика настолько глубока, что с высокой вероятностью окажется непонятной большинству читателей до 40 (а для некоторых и до 50) лет. По заложенным в ней идеям она, представляется мне глубже всех предыдущих книг Стругацких, включая «Трудно быть богом» и «Улитку на склоне». Если бы она была написана в более художественно красивом слоге (хотя бы в стиле «Обитаемого острова») я бы с чистой душой мог бы отнести ее к одной из моих любимых произведений авторов. Но мы имеем то, что имеем.
«Град обреченный» однозначно самая мощная и глубокая работа Стругацких. Между «Обитаемым островом» и «Отягощенных злом» нет ни одной другой столь масштабной работы, которую бы хотелось отметить. Это вершина творчества Стругацких в плоскости социальной фантастики.
«Парень из преисподней»
В октябре 1973 года Стругацкие начинают работу над новой книгой из мира Полудня. Изначально повесть под черновыми названиями «Бойцовый кот возвращается в преисподнюю» и «Мальчик из преисподней» задумывалась как сценарий для экранизации (сначала Мосфильмом, потом Одесской киностудией), однако на выпуск фильма был наложен запрет и в конечном итоге обе студии прислали отказ.
В середине семидесятых годов творческая депрессия у Стругацких начинает усиливаться. Как позже заметит Борис Стругацкий в одном из интервью о следующих трех книгах «Главной побудительной причиной послужило то обстоятельство, что ничего серьезного в те поры опубликовать было невозможно. Поэтому мы и решили переделать старый сценарий в сказку для детей старшего школьного возраста. Соответственно так к этой сказке всегда и относились: как к нежеланному и нелюбимому ребенку».
Несмотря на то, что «Парень из Преисподней» (как в прочем и «Повесть о дружбе и недружбе») считается рассчитанной на подростковую аудиторию (написана от первого лица, а обращение к читателям чаще всего снабжается словом «парни»), Стругацкие остаются Стругацкими, описание атмосферы выдерживается в традиционном для них грозноватом стиле: «воняет как на помойке… Жуткая дыра», «в грязном белом фартуке поверх грязной серой формы», «ходячее удобрение», «был он в драном комбинезоне», «улыбаюсь во всю морду», «Смрадом несло из кювета, где в глиняной жиже кисли кучи какого-то зловещего черного тряпья», чемоданы здесь, конечно же, «ободранные», ботинки «с комами налипшей грязи», водитель «в грязном солдатском балахоне, в засаленной шапке блином», «… был весь залит коричневой жижей» и тому подобное.
Даже в такой крошечной по объему работе, написанной с уклоном на молодежную аудиторию, Стругацкие не могут обойтись без сигаретной темы. Удивительно, с какой писательской любовью они каждый раз смакуют подобные детали («Он снова откинулся на спинку кресла и снова взялся за сигарку. Он ее больше в руках держал да обнюхивал, чем затягивался. Ну и не курил бы… вон бычок какой здоровенный… встал спиною ко мне со своей сигаркой — только голубой дымок поднимается из-за плеча»). Эх как бы мне хотелось чтобы с подобной детализацией авторы бы подходили, скажем, к описанию героев или природы.
Стилистка повествования, конечно же, сразу выдает первоначальную сценарную сущность, что не очень способствует втягиванию в сюжет и получению удовольствия от чтения. («Я ему докладываю: так, мол, и так, такое, мол», «Тут он меня позвал: обедать пора», «Он входит первым, отступает на шаг в сторону и четко произносит»). Даже невооруженным взглядом на текст становится заметно, что авторы пишут второпях, чтобы побыстрее закончить книгу, отсюда возникают и странные стилистические шероховатости вроде («Тут бесконечная лестница кончилась»).
После столь масштабной и глубокой работы, как «Град обреченный» эту несуразную короткую повесть просто невозможно не только критиковать, но и воспринимать всерьез. Написанная в быстром темпе, она гораздо лучше бы смотрелась в сборнике рассказов «Полдень, XXII век». Там бы она встроилась весьма органично, рядом с собой подобными. Читать же эту повесть отдельной книгой, тем более в позднем периоде их творчества, среди других более весомых работ авторов весьма грустно. Здесь нет ни одной идеи, за которую хотелось бы зацепиться, переосмыслить, задуматься, ни одной цитаты, которую хотелось бы отдельно подчеркнуть.
По словам самого же Бориса Стругацкого, «…нового в книге, на самом деле, не было для авторов ничего». Сложно не согласиться с подобным признанием, внимательно прочитав «Парня из Преисподней». С этой повести вплоть до продолжения серии Каммерера в творчестве Стругацких для меня наступает очередная черная полоса, где мне решительно сложно найти предмет для чистосердечной похвалы.
«Парень из преисподней» — одна из самых слабых книг Стругацких.
«За миллиард лет до конца света»
Первая запись о сюжете повести «За миллиард лет до конца света» появляется в рабочем дневнике авторов 23 апреля 1973 года, черновик они начинают писать летом 1974 года, а заканчивают осенью. На поиск издательства у них уходит еще два с половиной года, впервые повесть публикуется в журнале «Знание — сила».
Писатели в очередной раз ставят перед нами свои излюбленные вопросы о том, каковы пределы последствия разумного воздействия живых существ на природу. Существует ли сила мироздания, которая будет способна сопротивляться или реагировать на ее недружественное исследование. Одновременно с этим в повести можно услышать весьма заметный социально-политический подтекст. Как известно, весной 1974 года Борис Стругацкий допрашивается по делу Хейфеца, в качестве свидетеля. Впечатления и тональность проводимых допросов в органах внутренних дел находят свое отражение в третьей главе книги. Тема обезличенной силы, незримо довлеющей над живыми существами, уже не раз поднималась авторами в своем творчестве, однако в предыдущих повестях писатели все же смогли подобрать для этого содержимого более приятную художественно красивую, увлекательную форму. «Далекой Радуге», носителю схожей идеи я, как вы знаете, отдаю первенство в красоте изложения и общей формы произведений среди всех книг авторов, «Улитка на склоне» имеет весьма красочную и забавную «Лесную часть». На их фоне «За миллиард лет до конца света», увы, выделяется совсем не в положительную сторону в первую очередь своей замкнутой перегруженной бытовыми подробностями атмосферой.
Многие поклонники творчества Стругацких находят особенность написания повести оригинальной. Я же не отношусь к их числу и совершенно не ощущаю приятного привкуса интриги в начале и конце глав, которые начинаются и заканчиваются на полуслове. Более того, считаю, что именно в «За миллиард лет до конца света» Стругацкие переходят все границы литературного приличия, не позволяющие мне достойно оценить эту книгу. Повествование ведется в некоторых главах от первого лица, в других от третьего лица. Что может быть хуже? Как вы уже заметили, с самого начала анализа книг Стругацких (и не только их) я положительно отмечал те, что были написаны от лица всевидящего автора и недолюбливал книги, написанные от первого лица. Но выясняется, что авторы способны еще и на большее литературное «преступление» — смешивание фокальных точек. Борис Стругацкий позже объясняет это таким образом: «рукопись пишет Малянов (где? когда? в какой ситуации? — загадка!). Начинает как бы отстраненно — о себе, но от третьего лица, потом где-то срывается, забывает о своей отстраненности, переходит на первое, потом — снова на третье и, в конце концов, — окончательно на первое»). Этот «эксперимент» над читателем представляется мне весьма недружелюбным. Что-то подобное я ощущал, когда моя трехлетняя дочь ради детской наивной забавы, хихикая, подсыпала мне в чай соли, спрашивая, стало ли вкуснее. Интереса к книге все это совершенно не подогревает, а скорее даже напротив отбивает последние возможности и желания насладиться чтением. Впрочем, на этом разочарования не заканчиваются. Разберемся в более глубоких причинах моей нелюбви к этой повести.
Стиль повествования хоть и не перегружен добавлениями грязи и зловония (как во многих других книгах), но все же продолжает быть странным («потели и плавились старухи на скамеечках у подъездов», «работал шофером на дерьмовозе» и т.п.). Самым нелепым представляется, конечно же, абзац с мальчиком, добавленный Стругацкими в самую середину ключевой шестой главы книги, когда герои подбираются к «нащупыванию высокофилософских» загадок и разгадок.
«— Писать хочу! — объявил странный мальчик и /…/ добавил на весь дом: — И какать!»
Это кажется невероятным, но Стругацкие оставляли «это» в рукописях вплоть до чистовой версии. Зачем? Почему с таким упорством они настаивают на важности включения этого предложения? Понятно, что авторы не относились к этой повести, как к серьезной научно-фантастической прозе, но ведь и при написании несерьезной тоже должны присутствовать литературная самоцензура или хотя бы целесообразность и обоснованность.
Перейдем к анализу атмосферы и героев произведения. Здесь ситуация не менее печальная. В подавляющем большинстве сцен книги герои не покидают не то, что пределов квартиры, но даже стен «жаркой прокуренной кухни», они снова заговорили сиплыми голосами (как в ранних повестях), опять сидят на протертых табуретках на этот раз уже чуть ли не ломая их («Снеговой снова опустился на табурет. Табурет хрустнул»), расписываются на документах «огрызками от карандаша», заказ из гастронома, конечно же «Коньяк — две бутылки, водка…»… «Мойка, конечно же, переполнена немытой посудой. Не мыто было давно» (тема грязной посуды на кухне при чтении книг Стругацких кажется уже просто каким-то общим местом, по каким-то непонятным причинам они постоянно возвращаются к этой теме не в одной повести, так в другой).
Однако самое удручающее в атмосфере книги даже не это, а бесчисленные многозначительные паузы, бесконечные доставания и убирания посуды на стол, ее мытья. Несколько раз герои принимаются за увлекательнейшими, своими приключениями, процессы вытирания тряпкой стола, выкидывания мусора в ведро, заваривания чая, кофе, добавления их в коньяк, их выпивания, смакования и наливания снова. Читатель не узнает из этих сцен ничего нового, ни истории какой-то специи, ни необычного рецепта, ни странного заморского яства. Это просто удручающие бытовые подробности, которым нет конца, такого количества этих утомляющих кухонных деталей, нет, пожалуй, ни в одной другой книге Стругацких. А ведь мы читаем авторов, пишущих в научно-фантастическом жанре и уже так изголодались хоть по чему-то фантастическому.
Женщины-герои в повестях Стругацких не претерпевают какой-либо позитивной художественной эволюции даже в позднем периоде творчества. Да, Ирина не сквернословящая проститутка, как Сельма («Град обреченный»), не развратная, злоупотребляющая алкоголем Диана («Гадкие лебеди»), но и ничего прекрасного (хотя бы как в Раде из «Обитаемого острова» мы тоже не видим. «Ирка сидела на табуретке, опершись локтями на стол и обхватив голову руками. Между пальцами правой руки у нее дымилась сигарета».
Для меня «За миллиард дней до конца света» — хрестоматийный образец труда Стругацких, который я не могу оценить по достоинству, не смотря на то, что многие поклонники их творчества причисляют эту работу к самым лучшим их книгам. На мой взгляд, «За миллиард лет до конца света» вобрала в себя почти все, что мне совершенно не близко в художественной литературе вообще и уж фантастическом жанре тем более: передергивание фокальных точек, обрывание повествования на полуслове и полупредложении, недосказанность идей, бесхарактерные герои, застопоривание сюжета, отсутствие интриги, ограниченность и зажатость действий и декорацией, извечная курильно-алкогольная обстановка замкнутых помещений, бесконечно скучные диалоги об энтропии Вселенной, «стоя на кухне с заварочным чайником в одной руке и с пакетиком в другой» и периодически «бросая мокрые тряпки в мойку». Весь этот, с вашего позволения, компот представляется мне абсолютно абстрактным и безвкусным.
И все же в повести есть кое-что, что я не могу не отметить. Здесь почти нет нецензурщины, бранных и скабрезных слов. И за это (уже познакомившись с большим количеством других книг Стругацких) уже полагается сказать авторам большое спасибо.
Только добравшись до комментариев Бориса Стругацкого к «За миллиард лет до конца света» мне удалось, наконец-то осознать, почему же в мою душу никак не ложится эта повесть. Читаем. ««Миллиард…» числился у нас всегда среди любимейших повестей — это был как бы кусочек нашей жизни, очень конкретной, очень личной жизни, наполненной совершенно конкретными людьми и реальными событиями. Как известно, нет ничего более приятного, как вспоминать благополучно миновавшие нас неприятности.» Вот он ключ к пониманию нашего столь разного мировосприятия объекта творчества в фантастическом жанре, единицы художественной литературы. Мои любимые повести Стругацких те, где они максимально приближаются к настоящей научной фантастике, к загадочным, интересным, неизведанным мирам, как можно дальше отдаляясь от описания своих собственных чувств, своей собственной жизни, ее бытовых кухонно-диванных подробностей, как обычных людей, индивидуумов. «Страна багровых туч» (а также другие любимые мной книги, такие как «Обитаемый остров» и «Далекая радуга») — есть чистый полет их фантазии, квинтэссенция их мастерства, как создателей интересных альтернативных миров. «За миллиард лет до конца свет» — есть их обратная противоположность, это жизнь их самих, их переживания, их реальность, их быт, переложенные на лист бумаги, их собственные фразы, произнесенные литературными прототипами. Мир Стругацких, как людей, как таковых мне совершенно не интересен, он кажется мне мрачным, грустным, пещерным и бесцветным, в противовес миру Стругацких, как чистых фантастов, их полету мыслей, как создателей сюжетов и красочных декораций.
На мой взгляд «За миллиард лет до конца света» — вторая из самых неудачных повестей поздних Стругацких. Если идти на поводу у поклонников творчества авторов, возвышающих эту книгу среди остальных, то можно сказать лишь следующее. В «Стране багровых туч», «Далекой Радуге» и «Обитаемом острове» мне нравится и форма и содержание в «Трудно быть богом» и «Граде обреченном» мне нравится содержание, но не очень нравится форма. Здесь же, в «За миллиард лет до конца света» мне не нравится ни то, ни другое.
«Повесть о дружбе и недружбе»
Установить точное время написания этой книги довольно затруднительно, ибо авторы приступали к работе над ней в разные периоды своего творчества. Рукопись последовательно отклонило издательство «Аврора», как чересчур детскую, «Костер», как «повесть написанную усталым человеком… неулыбчивую и предсказуемую…», «Пионерская Правда» и вовсе без объяснения причин. Впервые повесть вышла только в 1980 году в альманахе «Мир приключений».
Обнаружить хоть что-то существенное в этой работе очень сложно. Знакомясь с ней, трудно отделаться от ощущения, что читаешь работу ранних Стругацких образца начала шестидесятых годов. Крошечный объем, странные имена героев, тривиальные диалоги и описания, стилистические погрешности вроде «Он удалился в дальний угол» и, конечно же, «фирменные фантастические декорации» как обычно рождают скорее ухмылку, граничащую с отвращением, чем пугающую щекотящую воображение, загадочность.
Предновогодняя подростковая «Повесть о дружбе и недружбе» мне лично представляется эдакой сокращенной версией «За миллиард лет до конца света». С той лишь разницей, что детали прокуренных кухонь заменяются описанием «прыщей на лбу» и «шмыгающих носов», философские высказывания Вечеровского на молодежный сленг. Внимательный читатель заметит, что именно в этой книге Стругацкие впервые за все годы своего творчества вводят в текст прилагательное «попсовый», которое, нужно признать, станет весьма распространенным в речи у молодежи конца двадцатого века.
Идеи излагаются максимально примитивно, разжевываются до состояния текучести и упрощаются до уровня раскадровки для компьютерного квеста. Впрочем, это как раз тот случай, когда сокращение и упрощение может даже идти на пользу. Книга пролистывается быстро и экономит время читателя, уже истосковавшегося по долгожданному продолжению трилогии Каммерера.
Впрочем все это признавали и не скрывали сами авторы.
«Жук в муравейнике»
«Жук в муравейнике» — долгожданная поклонниками Стругацких вторая часть трилогии о приключениях Максима Каммерера и предпоследняя книга из цикла «Мира Полудня». Действие в ней происходит спустя двадцать лет после описанных в «Обитаемом острове» событий, а акцент внимания читателя смещен из приключенческой плоскости в детективную.
Из воспоминаний Бориса Стругацкого следует, что впервые идея о написании повести возникли еще в 1975 году, когда он впервые услышал от своего сына весьма странный на мой взгляд стишок.
Как видите, стихи и у детей Стругацких почему-то весьма мрачные.
Вспыхнувшие в голове мысли о неких несчастных чудовищах, ищущих помощи от человечества, а получающие лишь пули, оказала на Бориса Стругацкого столь сильное впечатление, что первоначально и саму книгу ему захотелось назвать «Стояли звери около двери». Однако впоследствии авторы все же дали повести другое название, которое и мне кажется намного более удачным и в чем-то даже загадочным.
Стишок маленького мальчика редакторы также сочли неприемлемым и потребовали от авторов его убрать. Причем официально эта претензия не объявлялась, речь шла лишь о неких «нежелательных аллюзиях», так что прямо возражать авторам было, по сути, нечему. И, тем не менее, из названия и даже из эпиграфа стишок был полностью исключен и остался лишь как детские рифмовки одного из главных героев внутри текста.
К концу 1975 года Стругацким удается очень быстро написать черновой костяк произведения, благо этому способствовало его разделение на весьма небольшие по размеру главы и предельно простая структура в стиле исповеди-дневника. Однако финальные этапы работы над книгой значительно застопориваются. Как это часто бывает у писателей-фантастов, на столе оказалось огромное количество разнородных наработок, которые было очень сложно нанизать на уже созданный скелет фабулы. Были главы о событиях на загадочном острове, в результате которых погибли все их участники, были приключения голована Щекна и Максима на планете Надежда, которую потом трансформировали в главы дневника Абалкина. В конечном итоге подобная мозаика так и не смогла срастись в художественный монолит и внимательный читатель, конечно же, без труда замечает это при чтении. Впервые повесть вышла лишь в 1979 году в журнале, в 1982 в сборнике, а отдельным изданием только в 1983 году в Кишиневе.
По сравнению с первой частью трилогии, объем книги, а, следовательно, и масштабность художественных декораций и самой фабулы существенно сокращен. Стругацкие снова возвращаются к практике именования каждой небольшой главы, уподобляясь своим ранним работам. Мое мнение на этот счет я уже высказывал в комментариях к «Пути на Амальтею». В «Жуке в муравейнике» дробление на главы и вовсе переходит все разумные для серьезной фантастической прозы пределы. Новая глава делается при любом значимом и не значимом для сюжета переходе. Это ужасно отвлекает и сдувает красивый высокохудожественный лоск, который был столь характерен для «Обитаемого острова» и которого совершенно лишен «Жук в муравейнике», при этом даже сами названия глав могут вызывать разве что улыбку. Если некоторые из них еще смотрятся вполне органично («Из отчета Льва Абалкина» и «Завершение операции»), то другие просто шокируют своей странностью и тривиальностью («Маленький инцидент с Ядвигой Михайловной», «В избе номер шесть», «Экселенц доволен»). От серьезного произведения ждешь немного иной структуры, в особенности после прочтения «Града обреченного». И это больше всего разочаровывает в книге. В «Обитаемом острове» главы были структурированы по излому фабулы и несли содержательную нагрузку, здесь же перед нами совсем иная картина: не стройное повествование, а какой-то фронтовой дневник. Каммерер из волевого игрока, «рождающего» сюжет первой части трилогии превращен в «сорокалетнего мальчика на побегушках», постоянно находящегося под контролем старшего брата, общающегося с ним исключительно в грубо-приказном военном тоне. Постоянные ссылки на точное время до боли напоминают «Второе нашествие марсиан» (хорошо, что авторы хотя бы на этот раз не сообщают нам температуру и влажность воздуха).
Выбрав повествование от первого лица по причине удобства изложения сюжета, Стругацким и самим периодически становится некомфортно и по ходу повести они все же переходят на отвлеченное повествование. Особенно это заметно в главах «Майя Глумова и журналист Каммерер» и ««Осинушка». Доктор Гоаннек».
Изменение фокальной точки повествования само по себе не очень то и дружественный по отношению к читателю шаг, учитывая, что трилогия все же должна подразумевать определенную преемственность стилевых подходов. Изложенная история «Жука в муравейнике» превратилась в дневник событий, вместо плавного и захватывающего перетекания действий естественным путем, как в «Обитаемом острове».
Потренировавшись на Петере Глебски из «Отеля «У погибшего альпиниста»» Стругацкие располагают сюжетные маячки в детективном стиле. Из-за этого повествование приобретает некоторую интригу, но, увы, теряется присущей первой части трилогии динамизм и принимает канву спокойного рассудительного расследования. Это плохая новость для привыкших видеть в научной фантастике в первую очередь приключенческую, захватывающую, динамичную составляющую. Впрочем, как вы уже поняли, эти составляющие никогда и не были сильной стороной авторов.
Стиль написания ничем не удивляет ни в хорошую, ни в плохую сторону. Он предельно типичен для Стругацких. Внимательный читатель обнаружит фирменные странные повторы: «Вам ведь гораздо интереснее узнать, как проклевывался в нем будущий зоопсихолог… И Сергей Павлович принялся рассказывать, как зоопсихолог проклевывался в Леве Абалкине», «тогда пойдемте пить чай. И мы пошли пить чай», «Будем надеяться, что старик еще не лег. Действительно, оказалось, что старик еще не лег». Диалоги, как обычно шокируют своей простотой. В отличие от «Обитаемого острова» они снова приобретают какую-то наивную легковесность, характерную для ранних работ писателей (особенно удручает злоупотребление переходами сказал я/сказал он).
«— Говорят, здесь время можно неплохо провести, — сказал я.
— Смотря кому, — сказал он.
— Модный курорт, говорят, здесь, — сказал я.
— Был, — сказал он.
Я иссяк. Мы помолчали.»
или
«— Я здесь, — объявил он.
— Вижу, — сказал я.
— Будем говорить здесь, — сказал он.
— Хорошо, — сказал я.»
А вот атмосферу произведения я склонен похвалить. «Жук в Муравейнике» — одна из самых «чистых» работ Стругацких. Кроме «рябит вонючую воду в черных застойных лужах», «в густых клубах отвратительно воняющей пыли», «планета представляет собой не кладбище, а помойку» здесь сложно найти другие раздражающие зловонностью описания. Что удивительно — тема курения и выпивки также почти не затрагивается в книге. Невероятно, но у героев наконец-то просто нет времени на посиделки с коньяком и сигаретами. Наконец-то герои занимаются делом. Да, кажется странным присутствие старых изб с балясинами и паутинными зарослями дохлых пауков рядом со сверхсовременными кабинами телепортации (напомню, что время действия повести — 2178 год), но таков уж, как вы поняли, стиль авторов.
Поделиться книгой: