Помоги проекту - поделись книгой:
Однако сильной стороной книги, конечно же, является главная сюжетная линия. Да, стоит признать, что Каммерер постарел. Постарел душой, телом, мыслями. Постарел вместе с самими авторами, литературного запала которых уже недостаточно, чтобы отправить его в захватывающие приключения. Но в целом, содержание представляется мне не менее интересным, чем в первой части трилогии о Каммерере. Вместе с тем, текст как обычно оставляет открытыми множество вопросов, в результате повесть дает слишком широкий простор для возможных толкований. Не разрешается главный вопрос о том, был ли в действительности Абалкин «автоматом» Странников с запущенной программой и был ли прав Сикорски в своих опасениях. Авторы, как обычно, оставляют финал «открытым», однако позже в одном из интервью Борис Стругацкий все же пролил свет на главную интригу «подкидышей»: «Абалкин был самым обыкновенным человеком. Никакой «программы» не было. Дотянись он до детонатора, ничего бы особенного не произошло. Абалкин не был автоматом Странников, он оказался жертвой неблагоприятного стечения обстоятельств. И вообще, никакими сверхъестественными способностями «подкидыши» не обладали. Это были обыкновенные кроманьонцы, и загадочна у них лишь связь с «детонаторами». В Музей Внеземных Культур Абалкин шел на свидание с любимой женщиной. А детонатор взял в руки потому, что его заинтересовал значок «сандзю», так неожиданно похожий на тот, что у него на сгибе локтя.»
Содержание повести мне весьма импонирует, в нем есть интересные завязки и подходы, но проблема в другом. Дьявол как обычно скрывается в деталях. Ведь читая книгу, обращаешь внимание именно на них, а не выжимку идей, которые можно было бы изложить и в кратком содержании книги. Иными словами «Жук в муравейнике» — еще одна интересная книга, от которой ожидаешь, чего-то большего. Воображение начинает рисовать картины, увы, весьма далекие от того, что приходится видеть в реальном тексте.
Позже Борис Стругацкий напишет следующий комментарий. «Мы писали трагическую историю о том, что даже в самом светлом, самом добром и самом справедливом мире появление тайной полиции (любого вида, типа, жанра) неизбежно приводит к тому, что страдают и умирают ни в чем не повинные люди, — какими благородными ни были бы цели этой тайной полиции и какими бы честными, порядочнейшими и благородными сотрудниками ни была эта полиция укомплектована».
Что мы имеем в итоге? Квинтэссенция сюжетной линии (содержание) весьма неплоха, а вот художественно-литературная форма из-за высказанных выше причин и в первую очередь из-за формата дневника, увы, подводит. Будучи написанной в стиле первой части трилогии, «Жук в муравейнике» без всякого сомнения, стал бы достойным продолжением, но, к сожалению, сил на более масштабный и цельный труд у Стругацких уже не хватило. Читая эту повесть, сложно отделаться от мысли, что авторы постепенно просто устают писать.
«Жук в муравейнике» — повесть, от которой ожидаешь большего.
БВИ — БОЛЬШОЙ ВСЕПЛАНЕТНЫЙ ИНФОРМАТОРИЙ — является ничем иным, как предсказанным Стругацкими прообразом будущей Википедии (одна из самых прозорливых догадок авторов, нашедших свое более чем реальное применение в повседневной жизни людей XXI века).
«Хромая судьба»
Основная идея повести возникла у Стругацких еще в 1971 году, однако главный костяк произведения сложился только спустя десять лет. Тогда же авторы решили, что в книгу следует включить текст рукописи главного героя (Синюю Папку). Первоначально братья решили вставить внутрь уже написанный, но все еще неопубликованный роман «Град обреченный» и в некоторых изданиях даже сохранились соответствующие отсылки к нему в тексте первой и последней нечетной главы. Однако вскоре Стругацкие осознали, что вклеив в книгу произведения такого большого объема, добавленная часть окажется значительно превышающей объем основного повествования. В связи с этим было решено, что «Синей папкой» станет все же повесть «Гадкие лебеди» (на тот момент она также оставалась неопубликованной и расходилась лишь в самиздате). Таким образом, нечетные главы о писателе Сорокине и четные главы о похождениях писателя Банева было решено чередовать друг с другом, на подобии уже использованного в «Улитке на склоне» приема. В этой редакции книга и была опубликована в 1986 году, в восьмом номере журнала «Нева». Вскоре повесть «Гадкие лебеди» вышла как самостоятельное произведение, и после этого в 1989 году в издательстве «Советский писатель» вышел полный авторский вариант «Хромой судьбы».
В связи с тем, что полный анализ повести «Гадкие лебеди» я уже приводил выше, рассматривать в этом разделе я буду лишь часть, относящуюся к линии Сорокина, а это всего пять нечетных глав, пять дней жизни главного героя.
К моменту завершения работы над «Хромой судьбой» Аркадию Стругацкому было уже пятьдесят семь, а Борису Стругацкому почти пятьдесят лет. И это чувствуется. Чувствуется в тексте, в стиле, в литературном силуэте главного героя. В некоторой степени повесть отсылает нас к незавершенной книге Булгакова «Театральный роман» (ниточка к ней проходит даже в самом тексте «Хромой судьбы»), с той лишь разницей, что в ней Михаил Афанасьевич больше внимания уделяет театральной составляющей закулисной жизни, а Стругацкие больше концентрируются на литературной. В связи со всем этим, повествование снова тяготеет к формату дневника, изложенного от первого лица. Любопытно, что в этой повести авторы впервые выбирают Москву, как место для художественных декораций.
«Хромая судьба» — одна из немногих работ братьев, где можно встретить несколько красивых художественных оборотов, почти не характерных для их весьма суховатой и местами даже грубой прозы. «Мысли мои текли в несколько этажей, лениво и вяло перебивая друг друга», «Окружение из враждебного сделалось дружелюбным, а действительность утратила мрачность и обрела все мыслимые оттенки розового и голубого». Вот и на дворе стало значительно светлее, и злая метель обратилась в легкий, чуть ли не праздничный снегопад. «И все, что угрюмо обступало меня в последние дни, все эти неприятные и странные встречи, пугающие разговоры и недомолвки, обретшие вдруг плоть и кровь проблемы, совсем недавно еще абстрактные, вся эта темная безнадега, обступившая меня зловещим частоколом, вдруг раздвинулась, отступила куда-то назад и в стороны, а передо мною все стало изумрудно-зеленым, серебристо-солнечным, туманно-голубым». Разве не великолепно? Этот абзац — шикарный пример того, какой прозой могли бы одарить нас Стругацкие. Могли бы… Но не сделали. О как много я отдал бы за то, чтобы текст такого качества они смогли бы поддерживать во всех своих предыдущих книгах. Увы, на этих абзацах вся высокохудожественность заканчивается, и мы снова погружаемся в типичную прозу стареющих и усталых от многолетнего писательского труда авторов.
Знакомые уже нам по другим книгам Стругацких странные, бросающиеся в глаза, повторы проявляются и здесь («А сбегаю-ка я вниз, благо, все равно одет. И я сбегал вниз», «Я рассказал. Пока я рассказывал…», «Я тебе знаешь какого коньячку выставлю? Мне прислали с Кавказа… И он стал рассказывать, какой коньячок ему прислали с Кавказа»). Снова мы видим и не совсем цензурные переборы, которые при желании вполне можно было бы избежать, чтобы сделать повествование хоть чуть-чуть более красочным и возвышенным («изрыгнуть фривольную банальность», «Ничего, выплывет, дерьмо не тонет», «болтался, как стариковская мошонка меж ног…», «приволок ему мешок дерьма и вывалил на стол — на, мол, подавись», «А дела твои, говно», «чтобы никакая сука не могла бы придраться» и т.д).
Атмосфера «Хромой судьбы» не характерна ни для ранних, ни для поздних Стругацких. Она действительно уникальна. Из мрачно-зловонной она трансформирована в увядше-понурую («пожелтевшие, густо исписанные листочки, скрепленные ржавыми скрепками», «Здесь все было очень старое»… ). Тема старения, конечно же, не обходится без таких деталей как промывание желудка и кишечника Кудинова. Сигаретно-коньячная тема проявляется здесь уже не так явственно, ибо как я уже отмечал выше, герои Стругацких стремительно стареют и на все это главным героям, по-видимому, уже просто не хватает сил. В «Жуке в муравейнике» главному герою уже за сорок, в «Волы гасят ветер» ему уже восемьдесят девять, и в «Хромой судьбе» Сорокин все делает кряхтя. («Кряхтя, мы встаем ото сна. Кряхтя, обновляем покровы. Кряхтя, устремляемся мыслью. Кряхтя, мы услышим шаги стихии огня, но будем уже готовы управлять волнами пламени… кряхтя, натянул на ноги башмаки на «молниях»», «Ныло правое колено, ныло под ложечкой, ныло левое предплечье, все у меня ныло, и оттого еще больше было жалко себя»). Просить у авторов динамизма, интриги и тем более остросюжетности становится уже как-то неловко, этого просто не позволяет совесть. Сорокин берет сочувствием, давящей на него, а следовательно и на самого читателя, непомерной грустью и усталостью («умывался я через силу, одевался через силу, я снова перешел на бег, Несмотря на мои сосуды. Несмотря на мое брюхо. Несмотря на мою перемежающуюся хромоту», «тут мне стало невмоготу. Я отложил книгу, поднялся, кряхтя, и спустил ноги с дивана. Бок болел у меня, который уж раз болел у меня этот несчастный мой левый бок»). Сопереживать главному герою становится невозможно, читателю разрешается только сочувствовать.
В комментариях к «За миллиард лет до конца света» я уже отмечал, что именно бытовые подробности без какой либо явственной интриги опечаливали меня больше всего. Однако если там все это было лишь антуражем, склеивающим хоть какую-то простенькую интригу, то в «Хромой судьбе» это является самой по себе главной конвой.
Главы Сорокина — это уже даже не дневник, это самая настоящая исповедь, причем исповедь самих же авторов в стиле Достоевского (в некоторых абзацах совершенно невозможно отделаться от мысли, что Стругацкие пытаются немного поиграть с его стилем). И хотя сами же авторы в эпиграфе к книге настоятельно просят не проводить автобиографические параллели, эта просьба для меня равноценна просьбе — «прекратить дышать». В повести все напоминает самих авторов (в большей степени, Аркадия, чем Бориса).
«Хромая судьба» — самая нефантастическая повесть Стругацких за весь период их творчества и именно из-за этого ее стоит прочитать хотя бы один раз, особенно тем, кто только начинает свой путь в литературе и, конечно же, в первую очередь из-за пятой и седьмой главы. Это уникальный фрагмент обычной жизненной прозы Стругацких без прогрессоров и мокрецов, без нуль-Т телепортаций и летающих пиявок. Впервые за все годы своего творчества они пишут не об абстрактно вымышленном, и даже не о своем быте, как людей, а о своей профессиональной жизни, о том, что касается непосредственно их творческого процесса, правду о писательской жизни, которая стремительно и безвозвратно уходит. И правда эта весьма горькая и именно поэтому высказывается она не в диалогах, как раньше, где авторы обычно забавлялись в играх со своими героями, пытаясь столкнуть их в философских дискуссиях. Эта горькая правда высказывается единым, цельным, обобщенным естеством под именем Феликс Александрович Сорокин.
Это повесть о нелегких десятилетиях писательского труда, которые они положили на алтарь русской литературы XX века. Это раскаяние, исповедь и напутствие одновременно и встретить их вам не удастся больше ни в одной другой книге Стругацких.
Позже и сам Борис напишет о повести «Хромая судьба» так: «это книга о беспощадно надвигающейся старости, от которой нет нам ни радости, ни спасения — признание в старости, если угодно».
«Волны гасят ветер»
«Волны гасят ветер» впервые публикуется в журнале «Знание-сила» в 1985, в этом же году издается отдельной книгой в Израиле.
К сожалению, последняя книга о «Мире полудня» не потрясает воображение, таким образом «Обитаемому острову» так и суждено остаться для меня самой масштабной и совершенной во всех смыслах работой авторов в научно фантастическом жанре, потрясающей своей детализацией, художественными декорациями, образами и характерами героев. Сравнивать первую часть трилогии в литературно-художественном смысле со второй и тем более с третьей, увы, нельзя. «Волны гасят ветер» напоминает мне рождающие аппетит пряности и специи: они имеют невероятно изысканный запах, привлекательны на вид и на вкус, однако основного блюда при этом авторы не подают. То, что потенциально могло бы предать тончайший аромат чему-то основательному, законченному и совершенному, авторы предлагают просто засыпать в рот и прожевать, как есть. Всему виной не столько содержание, сколько в очередной раз подкачавшая форма снова и снова хладнокровно убивающая любой даже самый интересный замысел. Из-за выбранной Стругацкими структуры произведения, а именно изложения повести в виде пронумерованных рапортов, составленных по всем формам донесений, писем и страниц из дневников, ни о какой художественной атмосфере, ни декорациях, конечно же, не может быть и речи.
Здесь опять появляются очередные «летающие пиявки» на этот раз материализовавшиеся в глубинах фантазии авторов в гигантских моллюсков «оказывающих угнетающее действие на психику» человека, «распространяя зловоние и испражняясь белым, чтобы приманить рыб и птиц.» Никуда не делись и не выдерживающие критики обороты («изготавливать золото из собственного дерьма» и тому подобное). До конца своего творческого процесса, Стругацкие так и не смогли прийти к внутреннему самоограничению и чувству разумной писательской сдержанности. Повествование от первого лица также не добавляет тексту художественной красоты. Свою неприятную лепту, как всегда, вносят сухие, лишенные каких бы то ни было красок диалоги:
«— Я кончил, — сказал он.
Я кивнул.
Все молчали.»
«Волны гасят ветер» — повесть о том, как постаревший аж до восьмидесяти девяти лет Максим Каммерер «встрепенувшись, как старый боевой конь при звуках трубы» несется навстречу самой главной загадке Мира Полудня, тайнам странников и… конечно же ничего не находит. Это его последнее задание, расследование и исповедь одновременно. При этом сами же герои (руками авторов, конечно же) делают все, чтобы книга показалась читателю скучной и утомительной. Они пишут выкладки, анализируют данные, рассчитывают проценты вероятности, изучают положительные и отрицательные инверсии, подвергают результаты многофакторному анализу по двадцати различным параметрам, строят гипотезы, исследуют биосоциопсихологические переменные, создают математически-аналитические модели, устанавливают закономерности, словом все, что угодно, кроме каких-то активных сюжетных действий.
Возможно, такое плачевное впечатление повесть производит из-за завышенных ожиданий. Тема странников и люденов (которая проходит фоном почти во всех предыдущих произведения Стругацких) — главный и самый лакомый кусочек Мира полудня. Читатель ждет ее красивого раскрытия, фееричной развязки, яркой кульминации, таинственных приключений, сюжетных интриг и резких поворотов фабулы. Все это потенциально делает «Волны гасят ветер» самой интересной и самой содержательной частью трилогии, но… Эти бесконечные документы, справки, комментарии, отчеты, доклады, пояснительные записки и даже примечания к ним… Присутствие в тексте таких строк, как «Прошло сорок три минуты»… (Не сорок две, не сорок пять, не пятьдесят, а именно «сорок три минуты»). Это так по-стругацки… Все это больше похоже либо на черновик какой-то незаконченной книги, либо на наброски научной диссертации. Как человек сам защитивший кандидатскую диссертацию, я не могу без грусти читать текст этой книги. Это одна из немногих книг Стругацких, в которую очень тяжело даже вчитаться.
Да, в повести есть очень много интересных тем и мыслей, которые потенциально способны заставить задуматься, но эти кусочки абсолютно не сплетены между собой никакой хоть сколько-нибудь значимой литературной нитью. Я просто не в состоянии воспринимать с интересом эту солянку из писем, донесений, обрывков диалогов, кусков стенограмм и псевдонаучных выкладок, грубо замаскированных под художественную прозу. Со времен «Второго нашествия марсиан» я уже порядком подзабыл это ощущение едва сдерживаемого желания бросить чтение книги, так и не дочитав ее до конца, и мне вдвойне обидно, что это чувство посетило меня вновь на самой последней книге «Мира полудня», в работе столь зрелых авторов.
Это повесть, пожалуй, занимает лидерство среди всех книг Стругацких по внутреннему диссонансу и самое печальное то, что авторы и не пытались этого скрывать, не боясь именовать эту литературную какофонию едва ли не главным принципом своего творчества. Давайте мелко покрошим соленый огурец в бокал с эксклюзивным французским вином, хорошенько перемешаем и назовем это великим экспериментом. Чем не интрига? Что получилось? Ответ прост — вкус напитка — ужасен, вино приобрело зловонный вкус и запах, оно испорчено, ровно, как и огурец. Но нет, у Стругацких все это будет не так просто… Стругацкие будут долго вести вас к размышлениям о том, какой же именно вкус мог приобрести этот конечный продукт, сотканный из несовместимого, и будет ли он полезен для организма человека в частности и Вселенной в целом, а в конце повести они… Нет, нет. Они не выпьют его, чтобы поделиться с читателем результатами своего эксперимента. Они просто оставят его в бокале на столе, так и не рассказав читателю о том, что он так долго хотел услышать и ради чего собственно и читал все бессвязные рассуждения героев, столь мучительно пытаясь вникнуть в их смысл.
Читая «Волны гасят ветер» после «Далекой Радуги», после «Обитаемого острова» и «Града Обреченного» сложно отделаться от мысли, что авторы просто устали создавать настоящую высокохудожественную прозу, и решили сконцентрироваться исключительно на фактах, событиях и околонаучных размышлениях, а все остальное читатель пусть дорисовывает в своей голове сам. Между строк чувствуется усталость, творческая апатия, желание поскорее отделаться от тяготящего душу и тело литературного труда, полное отсутствие желания делать повесть интересной для чтения. Молодые Стругацкие никогда бы не рискнули даже пытаться опубликовать повесть, написанную в такой форме. На подобное способны лишь поздние Стругацкие, Стругацкие, которым уже абсолютно все равно, как будет воспринята книга читателями и смогут ли они вообще воспринять ее адекватным образом.
Для меня «Волны гасят ветер» — это печаль и разочарование. Это тот самый случай, когда непотребная форма способна убить любое выдающееся содержание. Мне стыдно за то, что я не могу найти ничего, что мне хотелось бы похвалить. Возможно, беда в том, что я ожидал слишком многого от этой книги.
«Отягощенные злом, или Сорок лет спустя»
Эта повесть для меня спасительная. Если бы не она, мне бы пришлось завершить мой рассказ о творчестве Стругацких на безмерно печальной минорной ноте. А мне бы этого очень не хотелось.
По воспоминаниям Бориса Стругацкого, идея «Отягощенных злом» появилась у них еще в октябре 1981 года, когда они собрались написать детективный роман совместно с братьями Вайнерами. В первоначальном варианте основой идеей сюжета должна была стать скупка человеческих душ в условиях обычного советского округа, а сама повесть, на подобии «Отеля у «Погибшего альпиниста»» должна была бы состоять из двух частей фантастической и детективной. Однако эта идея так и не была реализована и в дальнейшем Стругацкие использовали наработки для создания собственного полноценного произведения. А жаль. Мне было бы гораздо интереснее прочитать фантастическую историю написанную Стругацкими на гоголевский манер.
Непосредственная работа над созданием «Отягощенных злом» началась только в январе 1986 года. История учителя Георгия Анатольевича Носова впервые упоминается в рабочем дневнике Стругацких в феврале 1987 года. Окончательную, свою последнюю точку, в чистовике Стругацкие ставят 18 марта 1988 года. Впервые повесть публикуется в журнале «Юность» за 1988 год, а первое книжное издание выпускается в 1989 году.
Это последнее большое произведение Стругацких подводящее итог их творчеству. Через два года после выхода книги, после продолжительной болезни (рак печени) 12 октября 1991 Аркадия Стругацкого не станет.
Несмотря на то, что по форме повесть снова представляет собой собрание дневников, необходимо признать, что стиль изложения на голову превосходит все пять предыдущих повестей вместе взятых. Здесь можно встретить великолепные описания, которых так сильно не доставало предыдущим книгам: «Но всего страшнее были эти глаза под высоким безбровым лбом, огромные и выпуклые, как яблоки, блестящие, чёрные, испещрённые по белкам кровавыми прожилками. Всегда, при всех обстоятельствах горели они одним и тем же выражением — яростного бешеного напора пополам с отвращением. Взгляд этих глаз действовал как жестокий удар, от которого наступает звенящая полуобморочная тишина», «опасливо отклонясь, раскрыл портфель, и оттуда, словно из печки с раскалёнными углями, шарахнуло живым жаром, даже угарцем потянуло», «И тут выяснилось такое, о чём я и сейчас вспоминаю с ознобом между лопатками», «Отгородившаяся от неба лоснящимися зонтиками». Как бы я хотел, чтобы именно в таком стиле была написана «Волны гасят ветер», но, увы, писатели одаривали нас подобной красотой текста очень и очень редко.
Эта повесть уникальна еще и тем, что в ней Стругацкие впервые поднимают тему эвфемизации текста и речи. Приятно осознавать, что хотя бы в своей последней работе они задумываются о важности этого понятия для серьезной художественной прозы.
Впрочем, Стругацкие есть Стругацкие и все это соседствуют здесь рядом с куда менее лицеприятными явно, избыточными и грубоватыми подробностями вроде «Сусанна с большим пенисом, изображённым во всех анатомических подробностях», «и всё-таки он заблевал мне часть приемной и весь коридор», «девица тоненько рыгнула», «проступил на его поганой морде», «изрыгнуть пошлость», «врезали по мордасам», «плавал в луже собственной блевотины», «сидит на своей постели со шлюхой» и т.д.
К сожалению, принцип повествования в виде чередования отрывков дневников на манер «За миллион лет до конца света» полюбился Стругацким настолько, что они применяют его и здесь с той лишь разницей, что «Отягощенные злом» имеет уже не две как в («Улитка на склоне», «Хромая судьба»), а три, перемежающиеся от главы к главе, сюжетные линии. Первая — дневник астронома, доктора физико-математических наук, Сергея Корнеевича Манохина, вторая — дневник учащегося педагогического лицея XXI века Игоря Мытарина, третья — переработанное по-стругацки Евангелие (моя самая нелюбимая линия, изматывающая своей напыщенной переусложненностью).
«Отягощенные злом» — пожалуй, самая противоречивая книга поздних Стругацких: ее сюжет словно специально запутан и перегружен периферийными деталями, тем временем, как многие диалоги остаются до предала простоватыми, местами повесть невероятно возвышена в художественных оборотах (возможно даже как никакая другая книга авторов), а с другой стороны мы все еще видим огромное количество литературных непристойностей, которых, уж казалось бы столь зрелые во всех смыслах авторы должны были бы сторониться, дабы сохранить свое творческое лицо максимально свежим и благовидным в веках.
В «Отягощенных злом» возвышенное (вроде мыслей о причинах появления Флоры) соседствует с абсолютно мерзким (вроде бесед о спаривании с козами). Религиозно-философские изыскания об истоках христианства и ислама здесь совмещены с обсуждением проблем, актуальных для последних лет уже очевидно гибнущей коммунистической идеи, пафос которой был так силен и заметен в их собственных ранних работах. В итоге, затрагиваемая проблематика оказывается слишком велика и масштабна, чтобы раскрыть ее в рамках подобного не очень большого по размеру произведения. На мой взгляд, в «Граде обреченном» Стругацким удалось раскрыть главную тему намного естественнее, полнее и красочнее.
Спустя несколько лет Борис Стругацкий напишет в «Комментариях к пройденному» следующее: «Это был последний роман АБС, самый сложный, даже, может быть, переусложненный, самый необычный и, наверное, самый непопулярный из всех. Сами-то авторы, впрочем, считали его как раз среди лучших — слишком много душевных сил, размышлений, споров и самых излюбленных идей было в него вложено, чтобы относиться к нему иначе. Здесь и любимейшая, годами лелеемая идея Учителя с большой буквы — впервые мы сделали попытку написать этого человека, так сказать, «вживе» и остались довольны этой попыткой. Здесь старинная, годами лелеемая мечта написать исторический роман — в манере Лиона Фейхтвангера и с позиции человека, никак не желающего поверить в существование объективной и достоверной исторической истины («не так все это было, совсем не так»). Здесь даже попытка осторожного прогноза на ближайшие сорок лет, — пусть даже и обреченного изначально на неуспех, ибо нет ничего сложнее, чем предсказывать, что будет с нами на протяжении одной человеческой жизни (то ли дело строить прогнозы лет на пятьсот вперед, а ещё лучше — на тысячу)».
Необходимое послесловие
Это последний абзац, последней сноски, последней повести братьев Стругацких.
Для меня, он самый проникновенный, самый трогательный из всех. Ибо звучит он как приговор, в том числе и мне самому. Писатели приходят в этот мир, чтобы передать частичку своей души, но, к сожалению, часто бывает так, что отдавать ее приходится целиком. Тяжесть создания большого многогранного и совершенного литературного произведения под силу понять лишь избранным. Об этом невозможно рассуждать ни разу не попробовав посидеть над рукописью годами, в поисках наиболее удачной формы и содержания, в поисках красивого изложения глубокой, выстраданной всеми частичками своей души, идеи.
Книги Александра Романова:
Серия «Современная комедия»:
— «Олигарх» (2008 г.)
Серия «Психологический роман»:
— «Роковая ошибка» (2009 г.)
— «Сбежавшие из объятий смерти» (2017 г.)
Серия «Научная фантастика»:
— «Гравитация» Часть 1. Неизбежность (2009 г.)
— «Гравитация» Часть 2. Тайны Проксимы (2011 г.)
— «Гравитация» Часть 3. Двенадцать миллиардов. (2016 г.)
Серия «Сказочные миры»:
— «Офелия» (2012 г.)
— «Макс, Лео и Ника» Часть 1. Мальяндский лес (2017 г.)
— «Макс, Лео и Ника» Часть 2. Школа (2017 г.)
Серия «Литературное наследие писателей двадцатого века»:
— Братья Стругацкие. Жуки в муравейнике. (2017 г.)
— Михаил Булгаков. Шагавший по лезвию. (2017 г.)
Поделиться книгой: