Помоги проекту - поделись книгой:
«Сказка о тройке»
Первоначально предполагалось, что повесть будет напечатана с помощью издательств «Детская литература» и «Молодая гвардия», однако вскоре после написания выяснилось, что оба дают отказ (и, дочитав мой обзор повести до конца, вы поймете почему). Как и «Улитка на склоне», «Сказка о тройке» имеет два различающихся варианта текста. Первоначальный («Сменовский»), опубликованный в журнале «Смена» лишь в 1987 году и второй — сокращенный («Ангарский»), для альманаха «Ангара» напечатанный в 1968 году (также публиковалась за границей в журнале «Посев»). В данном эссе я рассматриваю первый вариант, как более художественно полный и объемный, так как второй по строгому распоряжению редакции «Ангары» был специально «подогнан авторами под объем».
Итак, «Сказка о тройке» снова пишется Стругацкими от первого лица, что обрадовать меня, как вы понимаете, конечно же, не может. Снова нескончаемые «сказал я», «сказал я», «сказал я», а говорить о зажатости фабулы в данном случае и вовсе не приходится, ибо ее почти нет, как нет и фантастической интриги, в ее привычном представлении. С самых первых глав читателю становится понятно, что произведение это весьма скучное и занудное, что так не характерно для сказок в целом и так характерно для сказок именно Стругацких. Снова мозолят глаз досадные чрезмерные повторы, которые возможно авторы и решили добавить для внесения иронии, однако читается это весьма не высоколитературно. «Лавр Федотович кончил и сел, и все мы сели», «Выбегалло встал. Выбегалло любезно осклабился. Выбегалло прижал правую руку к сердцу. Выбегалло заговорил», «Меня поняли, едва я упомянул о Бреме. Мне сказали, чтобы я замолчал. Мне сказали, чтобы я заткнулся и не мешал. Мне сказали, что я молодец и мне тут же сказали, что будет лучше, если я уйду». Герои снова «испускают сильный запах коньяка» (да, да, коньяк у Стругацких пьют даже сказочные персонажи), опять курят «делая по две затяжки», от действующих лиц опять «пахнет водкой и луком», председатель Тройки снова «щедро одаривает всех папиросами». Впрочем, все это, как вы уже поняли, привычно для творчества братьев, но куда еще ужаснее смотрится фраза «мы неожиданно наткнулись на Романа с товарищем Ириной». Не знаю, как вас, но меня всегда передергивает, когда я читаю обращение, товарищ, направленное к женщине. А ТПРУНЯ? Тройка По Распределению и Учету Необъяснимых Явлений. Да, такую аббревиатуру вам едва ли вам удастся встретить где-то кроме творчества Стругацких.
Если в предыдущей повести весьма сильно чувствуется влияние младшего брата Бориса с темой филателии, то в «Сказке о тройке» отчетливо ощущается напор пера старшего из братьев, Аркадия. Японизация пронизывает эту повесть больше, чем другие работы. Да, читать можно, но это отталкивает («В деревне Хигасимихара на острове Цудзукидзима», «Набэсима Тосикагэ» «Икусадако»…)
В прочем, есть в этой повести две вещи, которые все же меня радуют. Наконец-то в ней нет коттеджей, и никто не говорит сиплым голосом. Любопытным с философской точки зрения можно назвать дискуссию по-стругацки о насекомых и хордовых третьей главы. Здесь есть хоть капелька того, над чем можно призадуматься любуясь.
К сожалению что-либо еще в этой книге сложно похвалить. Эта повесть не имеет отношения не только к научной, но и даже к фантастике вообще. Как и предыдущая книга, это всего лишь сюрреалистическая философия в замкнутом пространстве на тему влияния «контракции на вкусовые и магические свойства субстанций» и нелепых рассуждений о многовековой дружбе «спрутов и людей»… Если в «Понедельник начинается в субботу» декорации от главы к главе хоть как-то менялись, здесь все словно происходит в абсолютной пустоте. Высмеивать бюрократию и блистающих остроумным невежеством псевдоученых, дело весьма занятное и ему вполне можно было бы выделить несколько абзацев произведения, но растягивать их на всю книгу, на мой взгляд, эксперимент более чем рискованный. Именно из-за этого сюжет теряет развитие, динамику и красочность.
Цитата, которую я приводил в основном обзоре творчества Стругацких, в полной мере относится именно к этому произведению. И я с Вашего позволения, повторю ее здесь. «Как бы свежа, неожиданна, увлекательна ни была та или иная идея, но если вокруг нее нет столкновения характеров, нет четкой социальной расстановки борющихся сил, а отсюда — нет и ярких приключений, сюжетных неожиданностей, интерес молодых читателей, да и не только молодых, разбужен в полной мере не будет. К сожалению, у наших фантастов приключения носят сугубо служебный, головной характер, они явно выдуманы в кресле, а не навеяны бурей борьбы, либо приключений просто нет. Нельзя же, действительно, считать приключениями то, что происходит в избушке на курьих ножках…» ( М. Ляшенко, 1965/Лит. Россия).
«Сказка о тройке» еще более занудна и тосклива, чем «Понедельник начинается в субботу». Если в жилинском цикле, при наличии многих слабых мест, в целом книги можно было все еще читать хоть с каким-то интересом, то «Сказка о тройке» — тот случай, когда продолжение лучше было бы просто не писать. Как и «Второе нашествие марсиан» это творение очень разочаровывает. Читать «Сказку о тройке» невероятно тяжело, она абсолютно не затягивает, не заставляет сопереживать героям. Если «Второе нашествие марсиан» было хотя бы маленькой по размеру повестью, то это произведение заметно больше и тем более досадным становится эффект от прочтения — хочется, чтобы она уже закончилось, но нет, здесь целых девять глав, одна другой скучнее.
На мой взгляд «Сказка о тройке» — одно из худших произведений Стругацких.
«Обитаемый остров» 1969
Читая две предыдущие повести закрадывается сомнение, что затянувшийся творческий кризис Стругацкими все же будет преодолен, однако авторы все же делают это, приступая к новому этапу своего творчества так называемой «Трилогии Максима Каммерера». «Обитаемый остров» является первой частью, в которую, помимо нее, входят последующие повести «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер». Она единственная из всех трех, где повествование ведется от лица всевидящего автора и уже этим она мне наиболее симпатична и ценна. Как и «Улитка на склоне», «Обитаемый остров» считается каноническим произведением Стругацких, и поэтому к ее рассмотрению я подойду с максимальной детализацией.
Считается, что идея романа зародилась у братьев 12 июня 1967 года, когда в рабочем дневнике Бориса Стругацкого появляется запись: «Надобно сочинить заявку на оптимистическую повесть о контакте». Следует отметить, что «контакт» в результате оказался не очень-то оптимистичный, но зато само произведение благодаря усилиям авторов наконец-то получилось достойным моей высочайшей оценки. Следует отметить, что все это происходит в весьма тяжелый период для Стругацких, когда «Сказка о Тройке» была отвергнута издательствами и авторы делали попытки открыть второе дыхание в своем творчестве и нужно признать, открыть его им все же удалось.
Несмотря на то, что в целом произведение, на мой взгляд, получилось весьма взвешенным и полноценным, цензура по-прежнему оказалась весьма жесткой к авторам. Скажем в издательстве «Детгизе» Стругацким посоветовали сократить повесть (что мне кажется весьма вредным требованием само по себе и явно не улучшило бы произведение, напротив загнало бы его в плен ошибок, допущенных в предыдущих работах), убрать натурализм в описании войны и уточнить роль Странника. И даже когда требования были выполнены, после выхода журнального варианта в адрес авторов посыпались доносы и прямые обвинения в антисоветчине, что привело к тому, что в июне 1969 года рукописи в «Детгизе» были изъяты. Суть претензий цензуры сводилась к требованию убрать все намеки на реалии отечественной жизни и прежде всего — русские имена. Таким образом, Максим Ростиславский превращается в Максима Каммерера, Павел Григорьевич в Рудольфа Сикорски. Когда же с отменой цензуры Стругацкие получили, наконец, возможность вернуть героям изначальные имена, они, конечно же, решили этого не делать, поскольку эти изменения пришлось бы вносить и в последующих произведениях о Максиме. Внимание цензуры к таким деталям как имена героев я нахожу весьма забавным, ибо, я не поленился подсчитать, что во всей книге «Обитаемый остров» фамилия Максима озвучивается всего пять раз, да и то, в контекстах, когда без использования фамилии вполне можно было бы обойтись вовсе. Через пять месяцев после сдачи рукописи с исправлениями в цензурное управление Главлита было получено разрешение на издание. Книга появляется на полках магазинов зимой 1971 года. Однако после этой публикации выход книжных изданий Стругацких фактически прекращается почти на целое десятилетие.
Итак, что же мы видим в «Обитаемом острове» и почему именно эту книгу у Стругацких я считаю самой достойной высокой похвалы?
Наконец-то фокальная точка — всевидящий автор и вот вы уже сразу чувствуете, как по-другому заиграли события и декорации книги. Это однозначно раскрепощает авторов, давая им возможность осуществлять одновременное движение сюжета в разных направлениях. Система имен в произведении в целом приемлемая, часть имен базируется на венгерском и албанском языках, но сильно в глаза это не бросается и не раздражает, как во многих других книгах Стругацких (вопрос эстетической оправданности применения таких имен как Рыба, Бегемот и Головастик в рамках серьезной научной фантастики оставим на совести авторов).
Но главное не это. Главное — наконец-то спустя семь повестей авторы возвращают нас в лоно классической научной фантастики, с присущим ей приключениям, альтернативными мирами, действием, сложным многоходовым сюжетом и интригой, по которой я уже истосковался.
Стругацкие прибегают к весьма изящным художественным декорациям и рисуют Саракш, планету с кислородно-азотной атмосферой в целом напоминающую Землю. При этом авторы не забывают расставить необычные акценты, которые хотя и никак не влияют на фабулу, но при этом раскрашивают книгу, что, безусловно, очень полезно для любого художественного произведения. Атмосфера планеты имеет необычно большую рефракцию, в результате чего у наблюдателя складывается впечатление, что ее поверхность вогнутая (линия горизонта уходит вверх). Слои атмосферы весьма плотные и непрозрачные, при этом постоянно фосфоресцируют, в результате чего ни главная, ни периферийные звезды становятся недоступными для визуального наблюдения с поверхности планеты. К Саракшу эта идея была применена Стругацкими исключительно из соображений сюжетного удобства, чтобы исключить необходимость инопланетного объяснения происхождения главного героя жителям планеты. На Саракше Стругацие даже делают небольшую, но достаточную для книги географическую и биологическую расстановку. Планету населяют два разумных вида: человекоподобные гуманоиды (представители которых практически неотличимы от землян… это странно, в это слабо верится, но фантастический жанр благосклонен к сюжетным допущениям, в конце концов это уже не первая и не последняя книга, где Стругацкие закладывают этот прием в самый фундамент фабулы) и киноиды, сюжетно-пассивные, которые заготовлены авторами для последующих книг трилогии и в «Обитаемом острове» практически не несут никакой идейной нагрузки.
Меня очень радует, что Стругацкие не решились повторить зловонную атмосферу «Трудно быть богом» в «Обитаемом острове». Цивилизацию Саракша можно охарактеризовать как вполне урбанистическую и технологически развитую (телефонная связь, телевидение, автомобили, железнодорожный транспорт и даже авиация и ядерные технологии).
Чувствующий себя Робинзоном Крузо на далекой планете, вечно улыбающийся когда нужно и когда не нужно Максим, хоть и предстает перед нами слегка малодушным, рефлексирующим о реакции родителей на его поступок, как участника ГСБ, юношей все же к середине книги «раскачивается» и занимает таки активную позицию в сюжете (чего очень не хватает героям других книг Стругацких).
Главный герой в целом вписан в тело произведения весьма гармонично, однако особых чудес ожидать не стоит. Максим — все равно остается типичным героем Стругацких: он странноватый, «смотрит жалостливым взглядом», остается «отрешенным» даже когда женщина берет его за одежду и начинает трясти. Чтобы успокоить кого-то он принимается ни с того ни с сего «во все горло петь подряд самые веселые из известных ему песен».
Структура книги представляется весьма цельной и логичной. Стругацкие не прибегают к наименованию каждой крошечной части сюжета. Странным представляется, пожалуй, лишь название «Террорист»: исходя из описанной авторами деятельности производимой выродками и Максимом это определение применять не совсем корректно и следовало бы прибегнуть к более адекватному названию — «Партизан» или «Подпольщик».
При всех положительных сторонах книги, она все равно остается «типично стругацкой». Миры, с которыми сталкиваются герои книги, конечно же, обязаны быть менее развитыми, чем те, откуда прибыли главные герои (Каммерер и Сикорски). Конечно же, куда ж без табуреток, кроватей-раскладушек, курения и алкоголя… даже на далекой планете Саракш пьют пиво и водку. Казалось бы, я давным-давно уже должен был бы привыкнуть к этому, ведь это повторяется из книги в книгу, но я не могу. Правда, не могу.
Атмосфера хоть заметно более красочна, по сравнению с другими книгами, все же местами остается художественно нелицеприятной. «Шоссе, очень грязное, с глубокими безобразными колеями, с торчащими обломками бетонного покрытия, дурно пахнущее и очень, очень радиоактивное», «смрадное», «облепленное грязью», «зараженный перекресток», «волна смрада», «тухлая радиоактивная жижа», «зловонный пустырь», «стены были покрыты плесенью и трещинами», «баба под конец расклеилась», «озаренная нездоровым гнойным светом» (едва ли такое прилагательное вообще можно применять к слову свет), «захарканные стены», «посередине площадки ведро с помоями», «Перестань орать, сволочь… хлипкая дрянь» «заткни ему пасть», «Воняло потом, грязью, парашей. Табачный дым ел глаза».
Солдаты в книге ладно если «бурчат», «шипят» или «гаркают», но когда они начинают «вякать», «крякать» и «каркать», согласитесь, это уже звучит крайне не литературно.
Ругательства «Массаракш» оригинальны и идея добавить его для оживления атмосферы в целом мне нравится, но уж так назойливо, слишком уж часто к месту и не к месту Стругацкие стараются сделать на нем акцент даже в теле повествования, а не в диалогах героев.
Конечно же, книга не лишена многочисленных шероховатостей. Типичные повторы по-стругацки по-прежнему бросаются в глаза внимательному читателю. («Вы, все, оболваненные болваны»), («сопляк ты сопливый»), («назвал его слепым слепцом»), («Очень много злости, очень много страха, очень много раздражения… Они все здесь раздражены и подавлены, то раздражены, то подавлены»), («Принц-герцог что-то говорил, и Максим что-то говорил…»), («кабина задрожала мелкой дрожью»), («Прокурор взял наушник. Он не хотел брать наушник, он даже не знал, что берет наушник, он даже вообразил себе, будто не берет наушник…»), («..и не дать никому задеть себя, и попасть под зеленый свет, а потом снова попасть под зеленый свет…»).
Внимательный читатель может здесь встретить и весьма странные литературные обороты, которые обычно встречаются у молодых авторов, но никак не у зрелых писателей. Типичный пример — «— Ну-ну-ну, — сказал ротмистр с непонятной интонацией», «— Да, — сказал Мак с непонятной интонацией.» Повесть изложена от лица всевидящего автора, а не от первого лица. В таком случае кому непонятна интонация? Кому именно не уточняется, а всевидящему автору она не может быть непонятна по определению. Она может быть высокомерной, заносчивой, даже пусть странной, но никак не «непонятной». Эти пояснения после прямой речи героев (не один раз встречающиеся в повести) просто лишены стилистической красоты. Тем более, что в следующей же части трилогии о Каммерере мы видим куда более приемлемую формулировку для выражения того же самого, а именно «сказал он бесцветным голосом».
Ко второй половине книги «Обитаемый остров» очищается и раскрашивается. Стругацкие даже вписывают приятные глазу описания вроде «радиация наверху почти не чувствовалась, ветерок был сравнительно чистым и приятно охлаждал горящую кожу». Мчащийся по заданному курсу на танке Максим демонстрирует нам приятную атмосферу и динамику одновременно. Это кажется невероятным, но даже в землях мутантов, авторы не прибегают к тошнотворным описаниям и ограничиваются эстетически сдержанными, но в тоже время емкими и короткими мыслями главного героя — «Максима сначала корежило с непривычки, но он быстро привык». И это очень радует читательский глаз. Наконец-то авторы включили режим разумного самоограничения и не стали прибегать к нелитературным описаниям страны мутантов. Читатель с воображением вполне в состоянии додумать это сам, исходя из уровня культуры своей души.
В предыдущих книгах Стругацких ко второй половине произведения я обычно погружался в печаль, ибо читать становилось все скучнее, но это произведение ломает стереотип. Сквозь течение глав «Обитаемого острова» мы словно наблюдаем, как растут Стругацкие как авторы, делая декорации менее детскими, раздражающе зловонными. Типичным примером позитивного сдвига является описание в начале пятнадцатой главы. «Комнатка была маленькая, с единственным окном без стекла, выходившим на огромный, загроможденный развалинами, заросший диким кустом серо-рыжий пустырь. Обои в комнате пожухли и скрутились — не то от жары, не то от старости, — паркет рассохся, в одном углу обгорел до угля. От прежних жильцов в комнате ничего не осталось, кроме большой фотографии под разбитым стеклом, на которой, если внимательно присмотреться, можно было различить какого-то пожилого господина с дурацкими бакенбардами и в смешной шляпе, похожей на жестяную тарелку.»
Обратите внимание, какими менее отталкивающими становятся декорации книги. Да, они реалистичные, да они не описывают ничего прекрасного, но самое главное они не переходят пределы недопустимой эстетики, за которым начинается читательское отвращение. Именно такой сдержанности в описании не хватает, скажем, «Трудно быть богом» и «Гадким лебедям».
Нам показан «мир бедный, неустроенный, не совсем здоровый… и тем не менее достаточно благополучный на вид». Сравните, например, еще одно описание, на этот раз в третьей главе. «Неблагополучный мир. Радиоактивная река, нелепый железный дракон, грязный воздух и неопрятные пассажиры в неуклюжей трехэтажной металлической коробке на колесах, испускающей сизые угарные дымы». Вы чувствуете, как Стругацкие начали более аккуратно подбирать слова, избегая спускания до откровенного зловония и смрада. Наконец-то я начинаю получать удовольствие от чтения, эти цитаты шикарный пример того что даже не заслуживающие прекрасных слов миры, можно и должно описывать не опускаясь до тошнотворности и скабрезности.
Вот еще один пример. «А мимо окон меланхолично проплывают безрадостные серые поля, закопченные станции, убогие поселки, какие-то неубранные развалины, и тощие оборванные женщины провожают поезд запавшими тоскливыми глазами…». Да, картина печальная, но она не отвратная, не зловонно-тошнотворная, как в тех же «Трудно быть богом» и «Попытке к бегству». Или, скажем, вот это описание людей — «Здесь было очень много худых и бледных лиц, очень похожих на лицо Рыбы, почти все они были некрасивы, излишне, не по здоровому сухопары, излишне бледны, неловки, угловаты.» Легкими мазками Стругацкие рисуют общую картину и наконец-то это делается литературно и эстетически приемлемо без свойственных их прозе ранее переборов. И именно это сглаживание углов, делает «Обитаемый остров» более утонченным и изысканным произведением.
Ключевая, тринадцатая глава книги раскрывает перед нами все сокровенные сюжетные тайны. Именно здесь заключается квинтэссенция замысла Стругацких, который на самом деле весьма глубок и хорошо продуман. Следует отметить, что заканчивается глава по всем канонам завлекающего приключения «Теперь, когда он принял решение, ему сделалось легче, и предстоящее дело зависело только от его умения и от его сноровки». Едва ли в какой-то другой книге до «Обитаемого острова» вам удаться найти еще хотя бы пару подобных красивых приемов. И это работает. Работает в первую очередь на вовлечение читателя в сюжет. Наконец-то авторы начинают об этом беспокоиться.
Что касается самого сюжета, то, пожалуй, он самый острый из всех, со времен «Страны багровых туч». Здесь есть минимально необходимый набор составляющих: интрига, последовательное раскрытие событий, слом мировоззрения героев, противостояние характеров, даже погони и сражения. Действие однозначно острее, чем в «Хищных вещах века», обстановка не такая отвратная, как в «Трудно быть богом», сюжет интереснее, стройнее и изысканнее, чем в «Улитке на склоне». Все это делает книгу более захватывающей, цельной и добротной. Как мы видим, применение даже простых литературно-художественных приправ работает как часы.
Без всякого сомнения «Обитаемый остров» — это сплав идей предыдущих книг Стругацких. Но сплав весьма добротный, переработанный, цельный, вобравший в себя все главные идеи многих предыдущих произведений. Поэтому я обычно советую читать именно эту книгу, тем, кто хочется познакомиться с лучшим у Стругацких.
Сюжетно книга больше всего напоминает главную канву «Трудно быть богом», с той лишь разницей, что главным героем выступает прогрессор, а не сотрудник Института Экспериментальной Истории. Максим предстает перед нами реконструированным Руматой и олицетворяет собой борьбу человека против системы, и на этот раз авторы наделяют главного героя правами вмешиваться активно. От «Хищных вещей века» Стругацкие берут «слег», умощняют его и переносят на вышки и мобильные транспортеры, Камеррер, как и Жилин находится в поиске ответов на терзающие его сознание вопросы, разгадав, остается в этом мире, чтобы продолжать борьбу. Многие детали, как горячая ванна и таблетка под язык заимствованы полностью. Из «Улитки на склоне» авторы берут систему деревенских имен (Молчун, Болтун, Кулак, Слухач) и трансформируют их в мутантов (Колдун, Бошку, Хлебопек, Орешник). Седьмая глава, почти полностью состоящая из допросов задержанных, до боли напоминает главы предыдущей повести — «Сказки о тройке». Из-за этого сплава идей и фабул, объем произведения увеличен и наконец-то достигает масштаба приемлемого для того, чтобы назвать эту книгу фантастическим романом, а не сюрреалистической повестью.
Мне нравятся сюжетные идеи книги (адекватность «контакта», интрига с первоначальным непониманием языка, которая не нашла своего отражения в «Трудно быть богом» и увы, не получила своего отражения в экранизации 2008 года). Мне нравится живость литературно-художественных декораций. Здесь нет коммунистической патетики, характерной для ранних произведений Стругацких, нет откровенных грубостей в диалогах и описаниях как в «Хищных вещах века» и «Гадких лебедях», нет нудного, сказочного, бессмысленного сюрреализма, как в «Сказке о тройке» и «Втором пришествии марсиан», уровень зловония не так сильно бросается в глаза как в «Трудно быть богом». Это по-настоящему выстраданное авторами, сбалансированное произведение. Именно поэтому «Обитаемый остров» я вполне могу отнести в ряд лучших работ Стругацких. Наконец-то авторы смогли заставить меня сопереживать героям, интересоваться их судьбой, волноваться за них. Причем относится это не только к главному герою, но и герою второго плана — Гаю. Такого за собой я не наблюдал, пожалуй, ни в одной другой книге Стругацких. Ни Жилину, ни Баневу, ни Перцу, ни даже Кандиду, не говоря уже и о героях второго плана, не хочется сопереживать так сильно, как сопереживаешь трагедии Гая, человеку, взращенного во враждебной его сознанию системы и пытающегося порвать с ней. Он же очень тонко используется Стругацкими для «расслабления внимания», в книге можно заметить несколько высказываний, рождающих добрую улыбку. Фигура Гая — отличная находка, без нее книга читалась бы куда менее интересно. Пожалуй, я даже возьму на себя смелость констатировать, что Гай — лучший персонаж второго плана всех книг Стругацких.
Все высказанные мной несколькими страницами выше литературные неровности и шероховатости, не уменьшают в целом более чем позитивного отклика моей души. «Обитаемый остров» в отличие от подавляющего большинства других книг Стругацких — это настоящая история, повествование, которое не застопоривается и не передергивается, не зависает и не вызывает отвращения, она живая, она возбуждает интерес, в эту историю хочется погружаться. «Обитаемый остров» — одно из немногих произведений Стругацких, от прочтения которой, я смог получить удовольствие. Это приключение, это предметная, а не сюрреалистическая философия, это столкновение характеров, это герои, которые совершают действия, а не сидят и философствуют о судьбах мира в прокуренных кухнях.
Тема прогрессоров однозначно добавляет Стругацким новых творческих сил, и эти возможности они успешно реализуют. Максим — типичное олицетворение активного борца с системой, ищущего ресурсы для того, чтобы побороть ее и не находящий их. В реальном мире это явление почти не встречается, ибо обычный человек пока не способен сконцентрировать в себе силы, которыми наделяют Максима авторы. Именно поэтому Стругацкие перемещают действие романа в будущее, в мир Полудня, где Каммерер получает сверхспособности.
«Обитаемый остров» — это одна из немногих книг Стругацких, которые подталкивают к активным действия молодых читателей, в ней не между строк, а вполне явственно дается положительный пример и намечаются цели и идеалы, к которым нужно стремиться, даже через не могу, даже из последних сил. Эта книга побуждает к желанию изменять мир к лучшему, а не праздной констатации его недоразвитости, жестокости и невежества. Пусть концовка книги и предстает перед нами весьма неоднозначной.
«Обитаемый остров», пожалуй, единственная книга, которую мне хочется перечитывать несколько раз именно для своего собственного удовольствия. На мой взгляд, это лучшая работа Стругацких, вершина, их творчества. Даже последующим книгам трилогии Каммерера (см. анализ повестей «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер») уже не удастся превзойти этот уровень. Так высоко в литературно художественном плане их мастерство больше, увы, никогда не поднимется.
Отель «У Погибшего Альпиниста»
Как известно, конец шестидесятых годов знаменуется конфронтацией авторов с властями, что, по понятным причинам, в то же время становится причиной, в том числе и их творческого кризиса. Их мало печатают, а отзывы по предыдущим произведениям становятся все более резкими и нелицеприятными. Им было необходимо написать произведение, которое можно было бы без особых сложностей опубликовать с целью заработка.
Хотя детектив уже давно привлекал Стругацких, они все же продолжали говорить об определенных недостатках, заложенных в самой природе этого жанра. Сил на написание продолжения «серии Каммерера» у них пока нет, и появятся они лишь через пять лет. Стругацкие решают снова сделать передышку.
Образцом для подражания и отправной точкой повести становится детективный роман Фридриха Дюрренматта «Обещание». Стругацкие начинают писать черновик с желанием расширить рамки традиционного детектива, создав детективно-фантастическое произведение. В своих заметках Борис Стругацкий пишет: «Мы задумывали наш детектив как некий литературный эксперимент. Читатель, по нашему замыслу, должен был сначала воспринимать происходящее в повести как обыкновенное «убийство в закрытой комнате», и лишь в конце, когда в традиционном детективе обычно происходит всеобщее разъяснение, сопровождающееся естественным провалом интереса, у нас сюжет должен был совершить внезапный кульбит: прекращается одна история и начинается совершенно другая.»
В целом на первый взгляд идея действительно кажется не такой уж и плохой. Давайте читать и, как обычно разбираться в деталях.
После палящей жары «Хищных вещей века», после проливных дождей «Гадких лебедей» Стругацкие весьма предсказуемо берутся за снежно-холодную атмосферу, которую нужно признать описывают вполне достойно, без какого-либо смрада и зловония, столь характерных многим их предыдущим работам. И это приятно радует. Кроме того заснеженная атмосфера, конечно же, помогает с точки зрения сюжетного удобства, ибо редкий детектив обходится без анализа следов на месте преступления, а снежный покров — идеальная для этого почва.
Разочаровывающим фактором является то, что повесть снова пишется Стругацкими от первого лица и это так грустно уходить от мощной многогранности «Обитаемого острова» с его многоплановостью в упрощенный формат повествования от лица инспектора Глебски со всеми этими нескончаемыми «Я сказал», «Я повиновался», «Я положил», «Я улыбнулся», «Я поклонился», «Я предложил»… И дело здесь, конечно же, в общем-то, не в недостатке профессионализма у авторов, дело в самой фокальной точке, она сама собой заставляет писать в подобном куцем стиле. Особенно разочаровывающим в этом смысле представляется один из абзацев второй главы. Вчитайтесь внимательно. «Я повиновался. Я положил себе маслин и икры. Потом я посмотрел на хозяина и положил пикуль. Потом я посмотрел на настойку и выдавил на икру пол-лимона. Все смотрели на меня. Я взял рюмку, выдохнул воздух и вылил настойку в рот. Я содрогнулся. Все смотрели на меня, поэтому я содрогнулся только мысленно и откусил половину пикуля.» Вдумайтесь, в крошечном абзаце «Я» с глаголом повторяется целых семь раз.
Застольные беседы с разговорами о пропавших туфлях также невозможно читать без грусти и скуки, они до безумия напоминают стиль ранних Стругацких. Помните абзац из «Благоустроенной планеты» (1961). «Это был «Подсолнечник» — полуторакилометровый десантный звездолет сверхдальнего действия. Сейчас он обращался вокруг Леониды на расстоянии двух мегаметров от поверхности. Стоит подать сигнал бедствия, и оттуда придут на помощь. Но стоит ли подавать сигнал бедствия? Пропала пара башмаков и два тюка». Именно из-за всего этого и в особенности после прочтения предыдущей книги, это произведение сразу же настраивает не на получение удовольствия от прочтения, а на критический анализ деталей, которые были бы, возможно, совсем не заметны в более масштабных и качественных произведениях. С литературно-художественной стороны кажется, что «Отель «У погибшего альпиниста» есть не что иное, как черновик какой-то более ранней работы Стругацких, которые они держали в пыли под сукном с начала шестидесятых годов и потом быстренько доработали и подготовили к печати.
Стиль Стругацких в этой повести, конечно же, узнается с первой главы. «Пахло свежим табачным дымом», «…а я достал сигарету, закурил и…», «Рюмка бренди у горящего камина — это хорошо», «Сигаретку бы, — напомнило чадо», «взяв сигаретку, завалился на диван», «бренди, ирландский джин, пиво», «тупо разглядывая свое бренди», «Я без водки с ума сойти могу», «Напьюсь, решил я», «Мы условились и выпили…», «Я дал ему сигаретку, хватил еще бренди», «Почему бы, черт возьми, молодой совершеннолетней девице не выпить немножко хорошего коньяку?». «Комната была полна сигарного дыма». «Я залпом проглотил полстакана бренди». «Только и оставалось — от тоски глушить водку». «Я понял, что с того момента, как Хинкус счел возможным выбросить коту под хвост бренди на сумму не менее пяти крон, события приняли действительно серьезный оборот». И конечно самое шокирующее «Тогда я запру вас в кладовку, и вы не получите ни бренди, ни сигарет, пока не скажете все, что знаете». Все это так по-стругацки, что уже стоило бы и привыкнуть, а я все не могу… Это кажется мне таким чрезмерным…
С каждой новой книгой, я надеюсь, что вот в этой работе, может быть что-то изменится. Но нет. Увы. Не буду мучить вас большим количеством примеров. Вы и так уже поняли, что действие этой повести Стругацких происходит в обычной для них прокуренной и залитой алкоголем обстановке. Если герои Стругацких не заняты приключениями, они обязательно запираются в обеденных комнатах или номерах и начинают заниматься сюрреалистической философией, запивая коньяком и смакуя сигареты. Герои снова заговорили «сипло», действие опять зажимается в узкие пространственные рамки, герои ходят туда-сюда по комнатам в одном здании. Есть в повести, конечно же, и вовсе нелитературные обороты («нашарив выключатель», «Вы их сперли?»).
Не могу не написать о странных чувствах, возникших у меня при прочтении Эпилога. Нет, в целом он мне нравится тем, что в нем Стругацкие хотя бы подводят сюжетный итог, некий результат, чего не хватает многим другим произведениям авторов, но строки о сенбернаре Леле… «Я совсем забыл упомянуть о сенбернаре Леле. Лель умер.» Да именно так. Сухо, жестоко, без деталей, без рефлексии и хотя бы малюсенькой капли эмоции. Два слова и все. И это так по-стругацки. Все в том же пресловутом стиле «отказа от пояснений»… причем любых, даже очень кратких.
«Отель «У погибшего альпиниста»» по композиции, по объему, по стилю написания очень напоминает «Второе нашествие марсиан» и «Сказку о тройке» и тем самым разочаровывает вдвойне, особенно теперь, когда мы знаем, какого уровня на самом деле способны достичь авторы. Впрочем, следует признать, что из вышеназванных, «Отель «У погибшего альпиниста»» все же выделяется в лучшую сторону. Здесь хотя бы не наблюдается чрезмерного сюрреализма, застопоривания сюжета, в наличии имеется хоть какая-то интрига. Это вполне легко читаемая, местами даже занимательная, повесть. Написана она без каких-либо претензий на масштабность, идейность или замахом на то, чтобы стать визитной карточкой авторов. Это детективный эксперимент фантастов, который мог бы получиться и гораздо хуже.
Не смотря на то, что «Отель «У погибшего альпиниста»» не занимает какого-то существенного места в библиографии авторов, его стоит прочитать хотя для того чтобы понять и оценить, как выросли авторы со времен их ранней повести «Извне» которая затрагивает в целом в чем-то схожую проблематику межпланетного контакта произошедшего именно на Земле. Следует признать, что авторы все же значительно подросли в своем мастерстве, это уже не робкий детский конструктор из склеенных рассказов наподобие «Полдень XXII век», «Отель «У погибшего альпиниста»» все же цельное, законченное произведение, которое читается на одном дыхании, без смены главных героев от главы к главе.
Спустя некоторое время сам же Борис Стругацкий напишет: «Замысел был хорош, но эксперимент не удался. Мы это почувствовали сразу же, едва поставив последнюю точку, но уже ничего не могли поделать. Не переписывать же все заново. И, главное, дело было не в том, что авторы плохо постарались или схалтурили. Нельзя нарушать вековые каноны таким образом. Эксперимент не удался, потому что не мог удаться. Никогда. Ни при каких стараниях-ухищрениях.»
«Малыш»
Замысел повести, входящий в цикл «Мира полудня» возник в 1970 году с первоначальным названием «Операция МАУГЛИ». Стругацкие продолжают находиться в затруднительном финансовом положении, и вынуждены плыть по течению запросов издательств. Податливость этим чаяниям позволяет авторам опубликовать «Малыша» уже в следующем после написания 1971 году в журнале «Аврора».
Сюжет произведения представляется весьма незамысловатым и, как водится у Стругацких, не содержит ни острой интриги в середине, ни яркой развязки в конце. На планете Панта возникает угроза глобальной катастрофы, прогрессоры решают переселять пантиан на планету Ковчег, которая ранее считалась необитаемой. Однако вскоре выясняется, что на ней находится выживший после катастрофы звездолета ГСП мальчик, воспитанный аборигенами, которые так ни разу и не появляются в книге. Все попытки их обнаружить оказываются безуспешными.
Композиция произведения вполне взвешенная, хотя и не рождает бурю удовольствий от прочтения. Восьмиглавая короткая повесть была явно написана на скорую руку. Повествование снова ведется Стругацкими от первого лица, причем от «незаметного рядового кибертехника, двадцати лет, стаж практической работы шесть с половиной суток».
В книге как обычно можно встретить типичные авторские повторы, весьма нелитературные с художественной точки зрения «и думал о том, что дело, которое мы делаем, это вдвойне хорошее дело», «Нет, все это надо тщательно продумать. Я глядел на приближающийся глайдер и думал: все это надо продумать самым тщательнейшим образом». Также в глаза бросаются новые жаргонные слова, которые раньше Стругацкие не использовали («салага», «треп», «запарка», «Отжимай его к болоту!»). Печально осознавать, но традиция добавления подобного сленга продолжится в еще худшей форме и в последующих книгах Стругацких.
Система имен в целом неплохая, за исключением разве что Вандерхузе и Майки (особенно вот в таких предложениях как «Майка лежала на койке», «Майка пожала плечами»). Хотя действие книги происходит в далеком будущем, и герои летают на суперсовременных звездолетах и пользуются нуль-передатчиками, они по-прежнему ходят в допотопных дохах (почему хотя бы не в термокостюмах?), которые диссонируют со всем остальным антуражем произведения.
Сложно не сказать пару слов и о типичной недосказанности и в этой повести Стругацких. Вымышленная планета Ковчег в целом представляет собой мир очень схожий с земным во всех смыслах, кроме биосферы, которая здесь крайне бедна. Несмотря на ее полную пригодность к жизни, даже океаны планеты пусты, ни рыбы, ни водных млекопитающих, нет даже водорослей. Планета Ковчег выбирается прогрессорами, как новое место обитания пантиан однако никакой информации о том, как завершилась (и завершилась ли вообще) операция авторы не дают, неуклонно следуя своему странному принципу «Отказа от каких-либо пояснений». Упоминается и вторая операция «Ковчег-2», однако подробностей по ней авторы тоже избегают. В результате в конце повести складывается типичная для Стругацких разочаровывающая недосказанность и застопоривание сюжета. Читатель так и остается наедине с собой и вопросами «Зачем?» «Почему?» «И что дальше?»
В целом впечатление от «Малыша» можно кратко сформулировать так. Эта повесть слишком чиста и забавна чтобы назвать ее плохой работой, и слишком наивна и коротка, чтобы называть ее хорошей.
Позже Борис Стругацкий признается, что «Малыш» не нравился и самим авторам и был закончен только потому, что его ждал издатель: «… мысль о том, что мы пишем повесть, которую можно было бы и не писать — сегодня, здесь и сейчас, — попортила нам немало крови». Отстраненная проблематика вызвала недоумение критики сразу после выхода повести в свет.
И все же есть в «Малыше» то, что я не могу не заметить, не могу не похвалить. Несмотря на все сказанное выше, эта крошечная повесть читается легко, она светлая и чистая (это одна из немногих книг Стругацких, где герои не выкуривают ни одной сигареты и не прикладываются к алкоголю: я наконец-то дождался той книги Стругацких, где вместо коньяка и бренди герои пьют томатный сок). В ней нет того, что в свое время так разочаровало меня в «Пути на Амальтею», «Попытке к бегству», «Втором нашествии марсиан». И именно это не дает мне права отнести эту работу к худшим произведениям авторов. «Малыш» был бы замечательным дополнением к сборнику рассказов «Полдень, XXII век» и очень органично смотрелся именно там, но не как полноценное отдельное произведение, требования к которому, конечно же, намного выше.
Подобные повести и сами Стругацкие относили к разряду «проходных», однако надобность их очевидна — она расширяют вселенную Мира Полудня, дают возможность читателю посмотреть на него с разных сторон и в разных ракурсах. Это очень светлая, можно даже сказать добрая история, особенно по сравнению со следующей книгой Стругацких.
«Пикник на обочине» 1971 год
Эта книга для меня самая противоречивая из всех произведений Стругацких и прочитал ее я больше раз, чем какую-либо другую книгу, ибо с одной стороны имеется давящий «авторитет», признанность и значимость творения среди поклонников творчества авторов, а с другой стороны совсем маленький набор реальных тому подтверждений. Каждый раз перечитывая ее снова и снова я тщетно пытался обнаружить эти доказательства величия и каждый раз, доходя до концовки разочаровывался, так и не найдя их.
Повесть была написана в 1971 году (первые наброски сделаны с 18 по 27 января, а чистовой вариант закончен 3 ноября). Традиционно считается, что именно эта книга лидирует среди прочих произведений Стругацких по количеству переводов на иностранные языки и количеству тиражей. Давайте разбираться в деталях предельно дотошно, чтобы вы смогли легче понять мою точку зрения.
Смотря мельком на общую композицию произведения, бросается в глаза откровенно маленький объем. Произведение имеет всего несколько глав и по размеру намного уступает, скажем, «Хищным вещам века» и уж тем более «Обитаемому острову». А ведь главная идея о внеземном посещении в подобном ракурсе представляется мне сама по себе весьма глубокой и дающей более масштабные перспективы для освещения и описания.
Начало книги мне совершенно не нравится в первую очередь из-за того что авторы делают странный ход передергивая фокальную точку повествования. К этому прибавляется и еще одна нелицеприятная методика изложения — изложение не только в прошедшем, но и в настоящем времени. Порой вообще кажется, что Стругацкие от стиля повествовательной прозы переходят к изложению киносценария и обратно. Подобное я вижу в текстах Стругацких впервые и эта практика совсем мне не по душе (что-то подобное будет наблюдаться также в повести «За миллиард лет до конца света»). Еще одна противоречивость — диалоги. Посмотрите, как грубо и некрасиво изложен типичный диалог в начале «Пикника на обочине»
Описание впервые появляющегося в тексте героя — три слова. Все глаголы в настоящем времени, словно мы читаем какую-то стенограмму, а не художественную прозу. Постоянные «ну», «говорю», «говорит», «говорю». Складывается впечатление, что Стругацким просто лень писать лишние слова и придумывать красивые обороты для раскраски произведения. Если бы «Пикник на обочине» был бы написан сразу после повести «Извне» все это можно было бы отнести на счет неокрепшего пера писателей, но читать подобное в эпохе зрелой стадии их творчества… По-моему это не может не разочаровывать.
Повествование полностью лишено вводной части, которая в особенности для данного сюжета могла бы быть очень красочной и захватывающей и как раз ее объема и не хватает до полноценного развернутого повествования, но авторы, как водится, уклоняются от каких бы то ни было пояснений и бросают читателя сразу в середину сюжета, будто спеша изложить суть событий и перейти к следующей книге. В «Обитаемом острове» и «Трудно быть богом» завязка занимает несколько глав, значительную часть произведения, здесь же все с места в карьер, в Зону, на поиски…
К середине книги ситуация начинает выправляться, читать становится немного интереснее, авторы снова переходят на фокальную точку всевидящего автора и это «спасает» произведение, однако повествование по прежнему полно отталкивающих, запредельных грубостей: «наотмашь ударил старика по лицу», «мелкой сволочью он уже был, потому что, напившись, с каким-то гнусным наслаждением избивал свою жену, шумно, всем напоказ. Так и забил до смерти» и тому подобное. Складывается впечатление, что читаешь не фантастику, а криминально-тюремный боевик. Ужасно и то, что в отличие от «Хищных вещей века», где грубости и непристойности все же говорят герои даже не второго, а третьего плана, в «Пикнике на обочине» это делают именно главные герои.
В критике данного произведению я не буду утомлять вас перечислениями цитат, характеризующих атмосферу книги так типичную для Стругацких сигаретно-алкогольную. Этих примеров здесь, как и во многих других книгах авторов, конечно же, можно обнаружить сполна. Намного более важным мне представляется совсем иное и именно об этом я бы хотел поговорить в первую очередь в комментариях к этой книге. Поэтому перейдем к анализу сюжета и характеристикам главных героев.
Фабула произведения построена на описании жизни Рэдрика Шухарта от 23 лет до 31 года. Большую часть жизни он был нелегальным сталкером, преступником, сидел в тюрьме. Пожалуй, ни в одной другой книге я не испытывал столько отвращения именно к ключевому участнику произведения. Я критиковал сюжетные переходы, атмосферу, расстановку героев и другие тонкости, но все эти детали отходят на второй план, когда на сцену выходит более существенное — нелюбовь к главному герою, да и к другим героям тоже (ярким тому примером является Стервятник Барбридж, который получил свою кличку за то, что возвращался из Зоны без напарников, бросая их на произвол судьбы, оставляя умирать в различных аномалиях или намеренно принося в жертву ловушкам, используя живых людей в качестве отмычек). Наверное, ничто не может оттолкнуть меня от книги сильнее, чем отвращение к героям. Фактически, читая «Пикник на обочине» авторы заставляют вас смотреть на мир глазами выкрадывающего «ценности» из Зоны уголовника, со всеми его жаргонными словами, с его отвратными рассуждениями, его топорной логикой (спасибо, что ради поддержания статус-кво Стругацкие хотя бы добавляют Валентина Пильмана, к которому возникают хоть какие-то позитивные эмоции). Главный герой «Пикника на обочине» это не ищущий справедливости благородный Румата, не сотрудник спецслужбы Совета Безопасности Жилин, не позитивный, вечно ищущий правды и жертвующий собой ради идеи, прогрессор Максим Каммерер, это отвратительный, мерзкий, депрессивный рыжий Рэдрик Шухарт, скрывающийся от полиции, озлобленный циник с приступами нервного тика.
Продолжая традицию, начатую в предыдущей повести, Стругацкие, увы, снова добавляют жаргонную лексику, теперь еще и с тюремной окраской («башку выставил», «лежишь рылом в землю», «отвесил я ему пинка», «ублюдков плодить», «как всё мне обрыдло», «дал управляющему по харе», «сам ты шелудивый, сволочь», «торгаш вонючий», «морда разбита», «торопливо рыла прячут», «жрать охота», «кретин рыжий, пер на хребте эту сволочь», «Жабы вонючие! Жрите!» «В тюрьме сгною, стерва» и тому подобное).
«Пикник на обочине» — самая грубая книга Стругацких. В какой-то мере эту повесть можно сравнить с «Хищными вещами века», но вместо ищущего разгадку, в целом душевного, чистосердечного хоть и чересчур идейного Жилина здесь мы видим депрессивное ничтожество Шухарта и это окончательно губит все хорошее в книге. В «Пикнике на обочине» грубое абсолютно все. Стиль написания, манера изложения, сами герои, их «тюремные» клички и жаргонные слова, диалоги… Уровень смрада, табачной вони и мерзкого алкоголя здесь не больше и не меньше, чем в других книгах авторов, но по уровню грубости, мерзости и депрессивности эта повесть стоит абсолютным особняком. Были бы герои инвалидами, бедными, в конце концов, умалишенными — они и то вызывали бы больше сочувствия и желание вовлекаться в сюжет. Но грубые и отвратные… нет, простите, избавьте меня от таких героев. Их предостаточно в нашей повседневной жизни и я не хочу, чтобы оттуда они еще и лезли на страницы художественной литературы, тем более научной фантастики.
Назвать эту книгу плохой работой, которую читать не следует, я не могу. В ней есть идея, которая могла бы стать блестящим, великолепным фундаментом для совсем иного произведения. Внеземные артефакты, их поиск, исследование в лабораториях, ошибки при их неправильном применении в земной жизни, базирования на них новых изобретений, их тестирования, испытания, правильное и неправильное их использование, создание технического приспособления, которое помогло бы осуществить связь с миром тех, кто совершил эти Посещения… Все это могла бы вместить в себе повесть «Пикник на обочине», но ничего этого в ней нет.
Поделиться книгой: