Помоги проекту - поделись книгой:
«Трудно быть богом» гордо носит статус самой прославленной из всех повестей братьев Стругацких, поэтому я постараюсь сосредоточиться на ней, максимально развернуто, чтобы наиболее ярко объяснить вам мою точку зрения и двойственное отношение к этой книги.
Как пояснил Борис Стругацкий в OFF-LINE интервью «в «Трудно быть богом» нет прогрессоров, а присутствуют лишь сотрудники Института Экспериментальной истории, собирающие материал для теории исторических последовательностей». Именно с этим и связан иной ход развития сюжета, в противовес «Попытки к бегству» и «Обитаемому острову». Герои много лет находящиеся в инородной для себя среде, стараются вести себя скрытно и не раскрывать ни своего происхождения, ни мотивов, ни целей.
Не буду скрывать — все, что связано с Институтом экспериментальной истории у Стругацких (в отличие от прогрессорства) мне совсем не по душе. Не нравится ни изначальная идея (изучать и ничего не трогать), ни ее реализация в произведениях (от нее всегда веет каким-то неприятным душком). Сама заложенная в ее основе мысль о необходимости бездействия кажется мне хоть и понятной логически, но литературно не привлекательной, надуманной, некрасивой. Ее можно сравнить с самоистязанием, с рассказом о главном герое, который голоден, но по вине автора не имеет рта, чтобы съесть пищу. По большому счету «Трудно быть богом» — повесть о мучениях Руматы (Антона), которые Стругацкие показывают во всей «красе». В отличие от института прогрессорства сотрудники ИЭИ похожи на беспомощных и жалких тигров, не способных привнести сюжету яркости, красочности, насыщенности и динамизма. Представьте, вы приходите в цирк и вместо отважных прыжков через огненные кольца мускулистых статных гигантов, вам демонстрируют полосатых черно-белых котов-переростков в намордниках, медленно ходящих по периметру арены, способных лишь поглядывать по сторонам и рефлектировать по поводу своей печальной участи, бренности бытия и невозможности изменить судьбу. К счастью для меня, как читателя, к концу повести, благородный дон Румата все же делает хоть какие-то активные шаги.
Сама мысль о том, что где-то на далекой планете могут существовать настолько похожие на людей существа, что внедрившись к ним, они будут неспособны почувствовать отличий, кажется мне не фантастической, а сказочной (впрочем, это характерно не только для этой повести). В голову сразу приходит сюжет фильма «Аватар» и все невероятные изощрения, на которые был вынужден пойти сценарист, чтобы дать шанс «инопланетному» внедриться во «внутрепланетное». Здесь же, следуя своему новому столь нелюбимому мной правилу «отказа от объяснений» Стругацкие, увы, не утруждают себя какими бы то ни было предзнаменованиями. Впрочем, в художественной литературе такие моменты, конечно же, всегда можно отнести к сюжетным допущениям и я не буду педалировать этот конкретный аспект.
Пролог сразу же преподносит нам много вопросов. Начиная с того, зачем авторы вообще решили включить его в книгу (ведь они провозгласили принцип отказа от разъяснений), до обдумывания странных неоднозначных с художественной точки зрения двусмысленностей, вроде «Анка сосредоточенно сосала палец.» Я бы предпочел чтобы «отказ от объяснений» распространился бы и на удаление пролога (так, кстати, и поступили в сценарии обоих фильмов поставленных по этой повести) или на замену его чем-то более связанным с основным сюжетом, но, увы, свой принцип Стругацкие применяют со странной избирательностью, предпочитая вместо этого углубиться во что-то совершенно далекое от главных идей произведения, например в собирание и дегустацию земляники. Это же относится и к эпилогу.
В одном из своих поздних интервью Борис Стругацкий упомянул о том, что изначально повесть планировалось написать как «веселый, чисто приключенческий, мушкетерский большой рассказ». В четвертой главе мы, кстати, видим тому робкие подтверждения. Хотя в книге и имеется весьма последовательный и стройный сюжет (для Стругацких это большая редкость), читать «Трудно быть богом» мне все же тяжело. Совсем не укладывается в голове та слава, которую снискала повесть и те предложения, которые я читаю в каждой новой странице. Авторы словно специально запредельно утрируют зловонность атмосферы, в которой происходит действие.
Давайте я попробую обрисовать вам этот мир, используя исключительно цитаты самих же Стругацких. «Вонючие улочки» с запахом «неживой ржавчины», погруженные в «зловонные лужи», где люди ходят «босые, в рваных ночных рубашках», «с заплывшими глазами» и со «зловонным насморком», «пропитанные неусвоенным алкоголем», «рыгают от скверного пива», они не говорят, а «рявкают» или «истерически визжат», они «брызгают слюнями» и «сплевывают на стол» за которым едят, они «основательно измазаны в грязи», шагают через «воняющие душной кислятиной» «кучи отбросов» через «трупы собак и зловонные лужи, кишащие белыми червями». Здесь все вокруг «скрипучее» и «чернеет от смрада», «заляпано наслоениями копоти» на улицах «кидаются грязью» и бегают «полуголые девки» «в прожженных лохмотьях», «солдаты с разбитыми мордами» с «тупыми, примитивными мозгами», «в одежде, заляпанной дрянью» либо «наблевывают на пол», «вытаскивая крючьями трупы» либо просто «ворочаются в грязных лужах». Поверьте, мне стоит огромного труда излагать подобное, но ведь это отрывки из авторского текста. Я абсолютно убежден, что даже атмосферу средневековья вполне можно было нарисовать, не опускаясь до такого запредельного уровня зловония текста. Все это очень опечаливает меня.
В «Стране багровых туч» герои страдают из-за тяги приручить ретивую планету и использовать ее ресурсы на благо человечества. В «Пути на Амальтею» потому что должны спасти друзей на спутнике Юпитера, в «Стажерах» из-за попыток разгадать тайну происхождения колец Сатурна, в «Далекой Радуге» потому что становятся жертвами катастрофы из-за попыток ученых сделать открытие, которое должно раздвинуть горизонты науки… В «Трудно быть богом» герои страдают морально и физически без какой-то конкретной, достойной этих страданий цели. Попытки Руматы трансформировать Арканар сродни попыткам КПСС распространить свое влияние, свой строй и идеологию на все государства планеты Земля, в обстоятельствах, когда население всех этих стран (причем и верхние и нижние слои общества) не имеют к этому никакого желания. Это попытка осчастливить через силу, попытка ускорить то, что на данном этапе развития общества ускорить просто невозможно. Подобно тому, как убийство Александра II с целью ускорить приближение к смене общественного строя, привела лишь к еще большему «закручиванию гаек» его сыном, подобно развалу СССР, а вместе с ней и КПСС, погрязшей спустя всего несколько десятилетий в той же самой «серости бюрократии» с которой когда-то пытались бороться ее отцы-основатели, попытки сотрудников Института Экспериментальной Истории в целом и Антона (Руматы) в частотности заведомо обречены на провал и вдумчивый читатель ощущает это с первых же глав книги. Причем, следует заметить, что авторы и сами демонстрируют нам понимание этого в конце первой и третьей глав. «Это безнадежно. Никаких сил не хватит, чтобы вырвать их из привычного круга забот и представлений.» Эту же столь очевидную мысль авторы повторяют снова в диалоге Руматы и Будаха в конце восьмой главы — «оставь нас и дай нам идти своей дорогой».
История землянина, ставшего «наблюдателем» на планете, застрявшей в эпохе средневековья, и принужденного «не вмешиваться» в происходящее, была экранизирована уже несколько раз, однако обе ленты я был вынужден смотреть, без преувеличения с огромным трудом, делая над собой усилие, чтобы досмотреть. Повесть «Трудно быть богом» настолько сюжетно странная, а атмосфера настолько сильно погружена в грязь и зловоние, что ее просто невозможно хоть как-то зрелищно воплотить на экране. Оценки критиков и зрителей (особенно последнего фильма, 2011 года) лишний раз подтверждают сказанное мной.
Тем, кто не любит фантастический жанр в литературе в «Трудно быть богом» есть любопытнейший абзац, ради которого все же стоит прочитать эту книгу хотя бы один раз.
«Враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них. Ты еще, может быть, свалишь Орден, и волна крестьянского бунта забросит тебя на Арканарский трон, ты сравняешь с землей дворянские замки, утопишь баронов в проливе, и восставший народ воздаст тебе все почести, как великому освободителю, и ты будешь добр и мудр — единственный добрый и мудрый человек в твоем королевстве. И по доброте ты станешь раздавать земли своим сподвижникам, а на что сподвижникам земли без крепостных? И завертится колесо в обратную сторону. И хорошо еще будет, если ты успеешь умереть своей смертью и не увидишь появления новых графов и баронов из твоих вчерашних верных бойцов. Так уже бывало, мой славный Арата, и на Земле и на твоей планете.»
Эти предложения, написанные в 1964 году, по большому счету являются ничем иным, как приговором, в том числе и коммунистической идее. Сказанные Арате слова с легкостью можно было бы отнести, скажем, к Робеспьеру и Ленину. По всей видимости, в те годы, советская цензура была просто неспособна прочитать это между строк.
«Трудно быть богом» всегда рождала у меня противоречивые чувства. Содержание и главная идея повести мне весьма симпатичны и близки, а вот форма, увы, оставляет желать лучшего. Лишь в сопоставлении с многими другими повестями авторов, позже приходит понимание: да, она грязновата и груба и все же это одно из лучших произведений Стругацких.
«Понедельник начинается в субботу»
Сразу следует отметить, что эта повесть совсем не типична для Стругацких по многим параметрам. В ней они впервые (если не брать в расчет один из коротких рассказов в «Извне») начинают прибегать к повествованию от первого лица (ход для данной книги, конечно же, необходимый, но уж так чересчур много этих «сказал я» …Я...Я…Я), во-вторых, время ее действия не забегает в будущее и приходится на середину шестидесятых годов, и в-третьих, она максимально приближена к сказочному жанру в стиле сюрреализма Льюиса Кэрролла (чего сами авторы и не пытаются скрывать, делая отсылку к «Алисе в Стране Чудес» в шестой главе первого рассказа).
Как вы помните «Трудно быть богом» я критиковал за то, что в ней герои страдают морально и физически без какой-то конкретной, достойной этих страданий цели, так вот здесь нет ни то, что целей, здесь нет даже самих душевных переживаний, нет действия, нет завязки и развития, даже самого сюжета, в привычном понимании, здесь тоже нет. А есть лишь отчет об увиденном. Если другие произведения Стругацких можно отнести к литературному примитивизму, то «Понедельник начинается в субботу» — литературный сюрреализм. Вместе с тем, следует признать, что это, пожалуй, одна из немногих повестей Стругацких, в которой принцип «отказа от каких бы то ни было пояснений» вплетается в литературную ткань вполне безболезненно и не вызывает у меня чувства настороженности, ибо разве сказкам, тем более абсурдным могут требоваться какие-то пояснения? Герой решил пройти через стену или создать себе двадцать дублей разного размера — он это и делает… Действительно, разве здесь могут требоваться какие-то пояснения? Нет, для сказки все это смотрится весьма органично, ведь мы же не задаемся вопросом о том, каким образом, скажем, научился говорить колобок или как у Буратино ни с того ни с него появился разум. Именно этим сказка, в том числе и отличается от научной фантастики. Именно поэтому в этой моей статье вы не увидите неприязненных умозаключений по этому поводу.
Стиль Стругацких, конечно же, угадывается без труда. Герои опять периодически «подтягивают трусы», говорят «сипло» (сипло мяукают теперь уже даже коты).
«А что было бы, если бы попугай-контрамот жил не как все другие существа на планете из прошлого в будущее, а жил бы наоборот из будущего в прошлое?» Как вам такая постановка вопроса? Такой дилеммой едва ли мог озадачиться человек, находясь в трезвом состоянии, не правда ли? В этом аспекте, третья глава до невероятного уровня «стругацкая». Рассмотреть проблему путешествий по времени в фокусе, выбранного в качестве испытуемого, дохлого попугая… Да, на такое не способны ни Уэлльс, ни Бредбери, ни Азимов, на такое «способны» только Стругацкие.
Справедливости ради, я не могу не отметить, что эта повесть — единственная у Стругацких, которая смогла поразить меня хотя бы несколькими высокохудожественными ироничными зарисовками: «старуха в своей воркующей модификации была мне ещё неприятнее, нежели в сварливой», «Бодрствующие головы залопотали по-эллински и разбудили одну голову, которая знала русский язык», «…содержался Кощей в бесконечном предварительном заключении, пока велось бесконечное следствие по делу о бесконечных его преступлениях.»
И все же, после двух предыдущих повестей, где сюжетная линия была весьма неплоха и напориста, здесь Стругацкие снова теряют остроту. В целом книга художественно неплоха (если не брать в расчет заикания Киврина). В ней нет ничего сильно раздражающего, впрочем, и восхищающего (кроме послесловия) тоже ничего нет. Единственным интересным с философско-психологической точки зрения является, пожалуй, лишь фигура директора А- и У-Януса, восходящая к «Я» и «Сверх-Я» Фрейда, но и она не раскрыта до желаемого мной уровня. Если в первом и втором рассказе Стругацкие еще пытаются развлекать нас сказкой, то к третьему рассказу инородный для них жанр начинает, похоже, утомлять и их самих и они плавно переводят нас в свой привычный мир «ржавых ракет» и «одноглазых астронавтов без левой руки и правой ноги».
Эта повесть — одна из немногих, которую сложно критиковать серьезно, ибо ничего серьезного здесь и нет, ведь по большому счету в этой повести Стругацкие высмеивают, в том числе и самих себя, а самоирония для любого писателя — вещь крайне необходимая и полезная.
Краткое послесловие повести — вот, где можно получить удовольствие от художественного приема. Ради этого все же стоит дочитать эту книгу до конца. Критика авторов от лица героя их собственной книги — это великолепный ход. Это шедеврально! Такого вы не встретите ни в одной другой книге Стругацких.
«Хищные вещи века»
Очередную книгу Стругацкие снова пишут с использованием нелюбимой мной фокальной точки. Тексты, написанные «от первого лица» постоянно сопутствуют ограничения, которые слишком часто приводят к зажатости сюжета и скованности всего произведения в целом. Автор не может рассказывать о событиях, о которых главный герой по сюжету ничего не должен знать. Он по определению не может влезать в головы к другим персонажам и описывать то, что они чувствуют и думают. Из-за этого масштабность произведения сужается до пути лишь одного героя и цельность общей картины (см. к примеру, комментарии к «Далекой Радуге»), которую мне бы так хотелось увидеть, таким образом утрачивается.
Вот и в «Хищных вещах века» мы так и ходим за Иваном Жилиным то туда, то сюда. Дабы оставаться объективным, следует отметить, что подобная манера, конечно же, свойственна не только братьям Стругацким, но другим фантастам (Г. Уэллс «Война миров», «Машина времени»).
Любопытно, что с самого начала повесть не раскрывает нам своей истинной грубости и резкости. Действие идет весьма пристойно, лаконично и плавно. Вторая глава повести навевает нам нотки «Лолиты» (1955 г.) Набокова (тому способствует тандем Жилин-Вузи, являющийся побочным тупиковым отростком главной сюжетной линии). Молоденькая и привлекательная, дочь вдовы, «девушка в короткой синей юбке и открытой белой блузке» с «длинными, стройными, гладкими загорелыми ногами», «засовывающая в рот остаток пирожка». Невероятно читать подобные строки у Стругацких. Пожалуй, это единственное произведение, где они «перестают краснеть», погружаясь в столь не характерные для их творчества детали.
Впрочем, надежда на высокий полет не только мыслей, но художественного, многогранного стиля длится не долго. Первое впечатление уже который раз снова оказывается обманчивым. Читая «Далекую Радугу» в тайне надеешься, что Стругацкие после нее изменятся и больше не начнут возвращаться к прежнему грубовато-хмурому стилю. Но нет, «Хищные вещи века» уже с четвертой главы снова вгонят в печаль, на подобие той, что я ощущал в «Попытке к бегству» и «Трудно быть богом». Снова всплывают клише по-стругацки: снова «коттеджи», снова коньяк и бренди, снова грубоватые пассажи вроде «вонючая гиена, похотливая, тупая хрюшка», «в комнату просунулась женская мордочка» (мордочка, как водится, тоже говорит именно сиплым голосом), «засядет за проект нового бомбозонда, потому что старый — дерьмо…». Снова «в комнате воняет застоявшимся табачным дымом, пепельница на столе полна окурков» и «под столом блестят батареи пустых бутылок», «водитель распахивает дверцу и его тошнит»… Снова очень корявые, стыковки однотипных предложений («— Сколько я должен? Он сказал, сколько я должен.»)
Описания атмосферы и сюжетных декораций также тошнотворные. На улицах снова все «прокурено», а тротуары покрыты «россыпями плевков», ото всюду «тянет гниющей падалью» и «тошнотворным смрадом», исходящим от «сотни мертвых крыс». Да, Стругацкие снова словно получают удовольствие от детальных описаний подобных вещей. Описания некоторых героев повести также до безобразия примитивны («Волосы были рыжие, шорты ярко-красные, а голошейка — яично-желтая»).
Но все это меркнет перед чернотой лексики диалогов, к которым прибегают авторы. «Хищные вещи века» просто ужасает грубостью слов, которые Стругацкие вкладывают в уста как второстепенным, так и главным героям. Уровень грубости зашкаливает даже среднестатистический для повестей Стругацких. («Гниды бесстыжие, — рычал он, — пр-р-роститутки… Дерьмо свинячье, стервы… По живым людям! Гиены вонючие, пархатые суки…»)
Впрочем, следует подчеркнуть, что при всей литературно-художественной бедности, произведение все же не лишено идейности, которая на этот раз не имеет ярко выраженной коммунистическо-пропагандисткой окраски. Философская ценность повести заключена в середине восьмой главы. Устами главного героя формулируется здравая максима и делающая книгу антиутопией. В определенном смысле Стругацкие развивают идею, отточенную еще в «Трудно быть богом» с той лишь разницей, что там подобные попытки главного героя были перенесены на другую планету и поэтому были высказаны не в столь резкой форме. В свою очередь, тема использования волновой психотехники для осуществления мозговой стимуляции человека у Стругацких получит более интересное развитие в «Обитаемом острове».
Нельзя не отметить, что с этой книги Стругацкие начинают еще более «псевдоусложнять» свои произведения теперь еще и выдуманными понятиями. Причем, как водится у Стругацких, пояснять их значение, следуя все тому же правилу отказа от объяснений, они, конечно же, не считают нужным.
Для того чтобы вы смогли лучше разобраться в книге мне придется приложить Вам некоторые определения, найти которые в самой книге вам не удастся. Такой литературный ход мне представляется весьма некрасивым и недружественным по отношению к читателю. И тем не менее Стругацкие на него идут, возможно надеясь на то, что данные слова начнут использоваться в разговорном языке в будущем. Их ожидания не оправдались. Введенные в книги неологизмы ни в официальном, ни даже в сленговом русском языке так и не прижились.
АРТИКИ — Люди, ратующие за «искусственный образ жизни», где все должно быть искусственное: еда, одежда, сама атмосфера бытия.
ИНТЕЛИ — подпольная общественная организация, борющаяся с наркотиками и нейростимуляторами, устраивающая шумные провокации для отвлечения людей от пагубного существования.
ПЕРШИ — граждане (и соответствующее общественное движение), отличающиеся особенностями прически.
БУНКИН — вид прически в форме пучка.
АУТЛО — жаргонное название маргиналов.
РЫБАРИ — жаргонное название общественной организации, предоставляющей желающим возможность участия в опасных для жизни приключениях, выживание в которых зависит от моральных и физических качеств участника.
ФЛЯГ — ловкий танец (жаргон).
ДРОЖКА — различные методы приведения сознания человека в так называемое «измененное состояние». Воздействие на толпу с целью помутнения сознания.
ДЕВОН — синтетическое химическое вещество. В сочетании с горячей водой, ароматической солью и радиоприемником со слегом обладает наркотическим действием.
СЛЕГ — вакуумный ТУБУСОИД ФХ-92-У — деталь обеспечивающая наркотический эффект воздействия на психику человека (применяется совместно с другими препаратами для получения большего эффекта при воздействии).
«Хищные вещи века» — одна из самых сквернословных повестей Стругацких. Читая ее, снова возвращаешься к ощущению брезгливости как к героям, так и к обстановке (схожему с тем, что чувствуешь при чтении «Попытки к бегству» и «Трудно быть богом») и все же из-за своей философской мысли о неоднозначности трактовки определений нравственных ценностей и смысла человеческой жизни, а также ряда других важных вопросов многогранности бытия, она заслуживает прочтения. В ней есть над чем подумать, положив прочитанную книгу на стол.
«Улитка на склоне»
Повесть имела трудную судьбу и в полном объеме был издана только в 1972 году и то за рубежом (ФРГ, издательство «Посев»). Издания в СССР Стругацким пришлось ждать больше двадцати лет.
Достаточно большую часть критического анализа «Улитки на склоне» я уже изложил в основной части эссе, однако, безусловно, это произведение, благодаря своей известности и почитаемости среди поклонников творчества Стругацких, заслуживает гораздо более детального рассмотрения.
При всей своей недосказанности в фирменном стиле Стругацких, при всей своей «скомканности» и «дерганности» сюжетной линии, «Улитка на склоне», производит необычное и неоднозначное впечатление. Должен признать, что мне очень нравится лесная часть и я раздражаюсь, читая управленческую, хотя в ней, на первый взгляд, и нет очевидных просчетов, излишних экспериментов и странных заигрываний с читателем. Изложение повести не ведется от первого лица, авторы не перегибают планку зловонности, как «Трудно быть богом» и «Хищных вещах века» и не рождают чувства брезгливости от текста. Здесь почти нет сквернословия и грубостей в диалогах. Атмосферу смрада Стругацкие наконец-то трансформировали во что-то загадочное и мистическое (больше в Лесе, меньше в Управлении). Все это весьма позитивно и радует мой глаз.
При внимательном чтении книги эстетическое удовольствие притупляет, пожалуй, лишь система имен героев. Брандскугель, Казалунья, Тузик, Вандербильд, Какаду, Клавдий-Октавиан Домарощинер (и это не считая «лесных» персонажей, где использование странновато-простецких имен оправдывается колоритом литературного замысла). А ведь в первоначальной версии (см «Беспокойство») Стругацкие предполагали использовать в качестве главных героев Горбовского и Сидорова. Избавлю вас от занудных обсуждений причин выбора авторами именно таких странных имен, скажу лишь, что мне они просто неприятны созерцательно и мне странно, что из тысяч других возможностей авторы остановились именно на таких.
При всей знакомой стилистике (снова набившие оскомину по предыдущим повестям коттеджи, бутылки с бренди, обсуждения больной печени, затягивание сигаретами, растирание окурков ногами, вешании одежды на гвоздь и сидении на табуретках) следует выделить заметно увеличившуюся глубину описаний и детализаций, образные сравнения, искорки мастерства владения словом проскакивают в «Улитке на склоне» гораздо чаще, чем во многих предыдущих произведениях Стругацких.
Один из ключевых моментов, который делает «Улитку на склоне» для меня особенной — это игра на противопоставлении с достаточно простой, но очень колоритной формулой Система — Незримая Стена — Система. Это именно то, ради чего я перечитывал книгу несколько раз и это именно то, ради чего ее вообще стоит читать. Замысел прост и вместе с тем гениален. Два героя, вектор действия и устремлений, которых направлены друг к другу. Перец стремится выбраться из Управления в Лес, Кандид всеми силами стремится вырваться из Леса в Город (Управление). Казалось бы, достаточно только пожелать и приложить усилия и ты сможешь осуществить задуманное. Но нет. Реальная жизнь не так проста. Мешает малая, казалось бы крошечная деталь — Система. Ее не видно глазами, у нее нет запаха. Но она существует. Топорная, глухая, всеми силами подавляющая любые попытки инициативы. Для Переца ее олицетворяют распоряжения, нормы и бесчисленные не поддающиеся логике правила. Для Кандида лицо Системы совсем иное — это опасная природа и не совсем дружественные ему обитатели Леса, жителей его собственной деревни и даже предоставленная ему супруга Нава, которая тянет его назад, естественно, даже не замечая за собой этого.
«Улитка на склоне» — странное произведение в русской литературе в целом и совсем не странное именно для Стругацких. Занятное по истории своего создания, чудное по фабуле и ритму изложения. Странное по замыслу, который подавляющее большинство читателей, как считали даже и сами авторы, так и не сумели понять. И, тем не менее «Улитка на склоне» вот уже многие десятилетия остается одной из самых знаменитых книг братьев Стругацких. По признанию самих авторов, к моменту своего завершения, повесть перестала быть научно-фантастической, она стала гротесковой и символической с простой идеей, заложенной в самом центре раздвоенного сюжета. Управление — настоящее, Лес — будущее. Однако, спустя годы, сами же авторы будут подчеркивать, что с символизмом и образностью они все же переборщили. Идея, которая помогла им сделать сюжетную линию Управления и которая совершенно по-новому осветила всю повесть в целом, осталась недоступна массовому читателю. И происходит это как раз по причине скучности, нудности и затянутости управленческой части. Лесная часть хотя бы содержит интересные описания, манящие своей мистической приправой и блестящие своей трагической иронией диалогов Кандида с жителями деревни.
«Улитка на склоне», конечно же, выделяется среди других книг Стругацких. Однако не могу сказать, что выделяется для меня исключительно в лучшую сторону. И виной тому все та же пресловутая образность и глухой, ничем не оправданный сюрреализм (самыми яркими его иллюстрациями являются диалоги с книгами и игрушками в главах Управления). «Трудно быть богом» при всей своей философской направленности все же содержит близкую моей душе проблематику и ощутимое развитие сюжета без явных сюрреалистических «застопориваний». Я понимаю Румату, его идеалы, его внутренние (хоть и не реализованные в полной мере) желания и более того очень часто ощущаю, что и во мне также живет такой Румата. Здесь же образность доведена почти до абсурда и именно это, в конечном итоге, и утапливает ценность всего произведения. Вершиной запредельных сюрреалистических галлюцинаций и литературной какофонии является девятая глава (пожалуй, она является даже самой ужасной из всех глав всех книг Стругацких). Читать ее вдвойне неприятно еще и потому, что следует она как раз за самой сильной и интересной во всех смыслах восьмой главой книги.
В «Улитке на склоне», что Перец, что Кандид до безобразия, до раздражения беспомощны и жалки и именно поэтому назвать «Улитку на склоне» лучшим произведением у Стругацких и тем более одной из лучшей в фантастике XX века я не могу. При всем уважении, я не в состоянии разглядеть здесь ни художественно-эстетической литературной, ни глубокой философско-идейной ценности. Читать «Трудно быть богом», при всей ее серости и зловонности атмосферы Арканара мне хотя бы было интересно. «Улитка на склоне» напротив хоть и более красочна описаниями Леса, но все же депрессивная, скучная, нудная, незаслуженно возведенная на подобную высоту повесть. Кроме некоторых абзацев последних «лесных» глав мне просто нечего здесь похвалить. Как и «Трудно быть богом», «Улитку на склоне» я прочитал трижды, ибо того требовали высокие статусы повестей.
Выделяющаяся в общем ряду произведений Стругацких «Улитка на склоне» совсем не выделяется в ряду фантастических книг двадцатого века в целом. Это произведение вознесено так высоко, что от него до самого конца ждешь чего-то большего, но это большее так и не появляется.
«Гадкие лебеди»
«Гадкие лебеди», как и «Улитку на слоне» постигла непростая судьба. В СССР повесть впервые увидела свет только в 1987 году (журнал «Даугава» под названием «Время дождя».) Первоначально повесть должна была выйти в сборнике издательства «Молодая гвардия», однако не прошла цензуру, и авторы были вынуждены отложить ее выпуск на целых десять лет. Вначале семидесятых повесть нелегально опубликовали в ФРГ. Позже Стругацкие включат ее составной частью в книгу «Хромая судьба».
На этом ее сходства с «Улиткой на склоне» заканчиваются. По своей сути, идеи и форме изложения «Гадкие лебеди» скорее больше напоминают «Хищные вещи века». Здесь Стругацкие снова обрушиваются критикой на мир настоящего со всеми его пороками и кажущимися неискоренимыми врожденными детскими болезнями общества. Действие все также сжимается в формат одного города (как водится неназванного), главный герой все также медленно погружается в расследование происходящего и поиск разгадок, с той лишь разницей, что жаркое, палящее солнце заменяется, на нескончаемый дождь. Стругацкие решают сыграть на контрасте.
Литературно-художественные детали повести даже без пристального рассмотрения также не сильно отличаются от «Хищных вещей века». Атмосфера уже привычно знакомая нам по другим книгам Стругацких. В целом, охарактеризовать ее можно короткой цитатой из самой книги. «Пьянь и рвань воняющая спиртом и чесноком». Снова сигареты («закуривая сразу две…»); курят теперь уже не только главные герои, но и главные героини), здесь даже дети жалуются на отцов (— Папа, ты не можешь не курить? — осведомилась Ирма.) Снова разговоры за горячительными напитками, («Ему очень хотелось курить и выпить. Он с вожделением поглядывал на горлышко фляги»), снова залпом выпиваемый джин (от большой любви бутылка даже «бережно прижимается к груди», согреваются герои повести исключительно водкой, вином, пивом, ромом, джином, спиртом, скотчем, виски, причем приговаривая, что это помогает здоровью. «Гадкие лебеди» просто гимн спиртным напиткам. Сложно найти вид алкоголя, который хотя бы раз не упоминался в достаточно небольшой по объему повести.
Стругацкие выжимают из «мокрой темы» все, что можно было выжать. Влажное в книге абсолютно все. Дома, потолки, стены, одежда и даже сами люди говорят исключительно «насморочным голосом» и мысли их тоже насквозь промокшие. Перелистывая страницы, создается впечатление, что капли скоро начнут стекать на тебя прямо из книги. Впрочем, пусть уж лучше мне на колени стекает вода, чем грязь или смрад, как в некоторых предыдущих их произведениях.
В «Гадких лебедях» мы в очередной раз наблюдаем необычную страсть Стругацких к использованию странных имен (в экранизации книги 2006 года, к слову, сценарист и режиссер даже приняли решение заменить оригинальные имена героев: Бол-Кунац (замен на Борю Куницу), Р. Квадрига (заменен на Квадригина), Зурзмансор, Роц-Тусов, Пферд и т.д.) Хорошо, что хоть главные герои просто — Виктор и Диана…
Виктор и Диана… Словно проводишь шелком по только что вымытой руке… Просто блаженство. Невероятно, но читая собрание сочинений Стругацких я так истосковался вот по таким нормальным именам, что радуюсь даже такой мелочи, ибо все остальное в повести, как обычно гадкое, вонючее, прокуренное, мокрое и пьяное. Имена других персонажей повести, кстати, заимствованы из древнеримской и древнееврейской мифологий:
Павор — древнеримское божество страха, спутник бога войны Марса.
Сумман — древнеримское божество ночных молний.
Фламины — жрецы в Древнем Риме.
Ювента — древнеримская богиня юности.
Голем — в еврейской мифологии, искусственный человек, созданный из глины и исполняющий поручения своего создателя.
Теперь перейдем к анализу литературного стиля. Увы, полет его снова не очень высок. Мы снова видим куцые обороты и повторы, которые портят общее впечатление от книги. «Вы разрешите? Виктор разрешил», «…странная какая-то история, хорошо бы в ней разобраться… И он стал разбираться в этой истории», «Он был уверен, что Ирма послушается, и она послушалась.», «Потом пришел еще кто-то и заказал еще что-то» (к слову об «отказе от объяснений» в фирменном стиле Стругацких». И конечно же вершина двусмысленностей повести: «На лестничной площадке его уже ждал с распростертыми объятиями синий и раздутый член парламента…».
Стругацкие снова не гнушаются добавлять в диалоги весьма нелитературные обороты, без которых вполне можно было бы обойтись («твоя мать — дура и шлюха», «Пошел к чертовой матери! Импотент вонючий! Гавнюк, дерьмо собачье!»)
Впрочем, есть в повести, конечно же, и интересные обороты, которые мне очень даже понравились, но, увы, их очень мало («мучительно стараясь развести по местам глаза, которые съехались у него к переносице», «если у тебя отобрать твою злость — ты станешь доброй, что тоже, в общем неплохо…»).
Самая интересная и глубокая, производящая сильное эмоциональное впечатление — конечно же, пятая глава. Именно она делает всю книгу, именно здесь сконцентрирована вся ее философская сила.
Фабула повести представляется мне, нет, не то чтобы неинтересной, скорее просто безумной из-за синтеза несоединимого и, пожалуй, именно из-за этого эту книгу и стоит прочитать хотя бы один раз. Часто можно встретить мнение, что Стругацких нельзя оценивать с позиции традиционной научной фантастики, а следует это делать с точки зрения фантастики философской. Но даже если встать на эту позицию, все равно, поверить и «влиться в книгу» у меня не получается. Эту самую фантастику хочется ощутить в чем-то другом, а только не в непрекращающихся дождях, не в причудах неожиданно изменившейся детской психологии, которая оказалась настолько зомбирована, что их стремление к пораженным серьезным заболеваниям людям становится намного сильнее, чем те чувства, которые они испытывали (и должны продолжать испытывать) к родителям, пусть даже и совсем не идеальным.
В «Комментариях к пройденному», дается ссылка на первоначальный замысел о том, что мокрецы прибыли из будущего, но как водится никаких даже минимальных деталей об этом не сообщается, а ведь речь идет не о том, чтобы описать это в подробностях, а сделать это необходимо хотя бы ради того чтобы раскрасить произведение, погрузить читателя в атмосферу таинственности и загадочности, а не только бесконечных ливней, спиртного и табачного дыма.. Впрочем, Стругацкие есть Стругацкие и «Гадкие лебеди» еще одно подтверждение тому, что взятый им со времен «Попытки к бегству» литературный курс остается неизменным. Как обычно Вы берете в руку не красивую картину, а двенадцать черно-белых глав, раскрасить и додумать которые Вам предлагается самостоятельно.
Что мы имеет в результате? Каких только версий не придумывают читатели, до сих пор самостоятельно додумывая фабулу этой повести. Впрочем, это не самая худшая работа авторов, потому, что в ней хотя бы есть что додумывать.
«Гадкие лебеди» — типичный философский, совсем не остросюжетный конструктор Стругацких, набор из двенадцати кубиков, которые авторы разбросали на полу, и отошли, любуясь, с ухмылкой наблюдая, как читатели строят из них теории и гипотезы. Благо концовка книги (в отличие от фильма, где окончание было полностью изменено) дает прекраснейшую для этого почву.
И все же прочитать эту книгу нужно, в ней можно найти очень много хороших, очень ценных и в наше время мыслей, которые заставляют задуматься и переосмысливать многие вещи.
«Второе нашествие марсиан»
После предыдущих книг со сложной судьбой, Стругацким наконец-то удается выпустить что-то здесь и сейчас, однако и само качество произведения на этот раз оказывается на весьма низком уровне. Книга была выпущена в СССР в журнале «Байкал» в 1967 году. Название повести очевидным образом отсылает нас к роману Герберта Уэллса «Война миров», хотя ни о какой художественной и тем более сюжетной преемственности говорить здесь совсем не приходится.
Фактически это дневник погоды психически нездорового, болеющего экземой человека. Повесть хоть и была задумана авторами как сатирическая, почти не дает повода для улыбки. Смешить Стругацкие, к великому моему сожалению, не умеют.
С первых же глав видно, что авторы изначально не собирались делать чего-то серьезного и решили немного отдохнуть. После сложнокомпозиционных произведений таких как «Улитка на склоне», «Хищные вещи века» и «Гадкие лебеди» эта книга воспринимается кукольной. Снова повествование от первого лица, главы в форме дневника, их разнообъемность и игрушечность фабулы совсем не настраивает на серьезное глубокое, вдумчивое чтение и анализ материала, который способен выдержать серьезную критику.
Даже в такой крошечной по размеру работе опять сигары и сигареты, опять коньяк, джин и бренди, опять грубоватости по-стругацки «Отстань, пьяница, нечего было пить на ночь», «Обломать этим вонючкам рога! Дать этому дерьму копоти!», «пеструшки, мечется, кудахчет и разбрасывает помет во все стороны», «Шпион марсианский, дерьмо плешивое!», «вся эта сволочь докатилась в своем сволочизме до того, что теперь любая распоследняя сволочь может делать со всей этой сволочью что угодно, и никакая сволочь пальцем не пошевелит, чтобы помешать всей этой сволочи заниматься любым дерьмом». Обычно после таких предложений у многих читателей вовсе пропадает желание продолжать читать книгу, но я читатель искушенный, опытный и поэтому продолжаю. Желание получить удовольствие от прочтения я уже выбросил из головы и, взяв свою волю в кулак, последовательно мучаю себя чтением, дабы не быть обвиненным в критике произведения недочитанного до конца.
«Первой же разумной акцией этих мифических марсиан был бы выпуск новых, своих марок»… Со времен «Понедельник начинается в субботу» Стругацкие впервые пытаются шутить. Что можно сказать? Такая ироничная мысль едва ли могла бы прийти в голову Герберту Уэллсу, только филателисту Борису Стругацкому. Возможна такая ирония в середине прошлого века и вызывала смех… Единственные шутки, которые могут вызвать улыбку в наши дни из всей повести это разве что сарказм о банде амазонок в середине произведения и ирония об Артемиде, «которая всегда заботилась о сохранении фигуры гораздо больше, чем о сохранении семьи».
«Второе нашествие марсиан», пожалуй, самое яркое олицетворение принципа построения сюжетов Стругацкими. Идеальная возможность для меня показать на конкретном примере, что именно мне не нравится в этом подходе. Это одна из самых маленьких по объему повестей и оттого сила этого примера становится тем очевидней. Итак, постарайтесь это осознать, ибо я разложу мою мысль до мельчайших деталей, чтобы дать вам понять суть моих критических замечаний. Действие повести начинается с чрезмерно длинной экспозиции, она тянется и тянется, и нет ей ни конца, ни края. Обычно такое могут позволить себе лишь авторы, пишущие огромный роман в трех томах, но здесь речь идет о крошечной повести, а авторы все тянут и тянут эту экспозицию. Предзнаменование наступает очень поздно, когда читатель уже почти начинает терять терпение его дождаться и уже хочет прекратить читать книгу. Завязка и конфликт при этом могут и вовсе не наступать. Действие нарастает с недостаточной быстрой и при отсутствии явной, острой интриги. Кризис и кульминация, в привычном их понимании, почти не наступают, поэтому и нисходящее действие часто вовсе не требуется. Далее остается всего пара страниц на крошечную развязку. Отсюда и произрастает вся сложность получения удовольствия от прочтения. Мне, как читателю, так хочется его получить, а взяться то ему не откуда.
В одном из интервью сам Борис Стругацкий вспоминал и честно признавался, что официальная критика «Второе нашествие марсиан» «раздолбала». Прочитав книгу (если у вас осталось еще к тому какое-то стремление) вы сами поймете почему. Это не серьезный литературный труд, это крошечный эксперимент, не выдерживающий не то что серьезной, но даже поверхностной критики. На мой взгляд, это одна из худших работ Стругацких.
Поделиться книгой: