Лабиринты

– Погодите, я еще кое-что хочу добавить, – говорит старикан, обращаясь к сыну.

Но тот смеется:

– Нечего тебе добавить, заткнись-ка, не то пойду в Верхний Лоттикофен к наместнику да расскажу, от кого у моей сестрицы два идиота, которых она принесла в подоле, а еще расскажу, кто обрюхатил мою младшую дочь Бэби! – Уж если кто тут закоренелый грешник, говорит Луди, так это Ноби, старый козлина, они же если убьют Мани, так только потому, что им нужен миллион.

– Кто еще желает высказаться? – вопрошает трактирщик, утирая пот со лба.

– Ну и хрен с вами, – бросает Мани. Он протискивается между сидящими и, буркнув: «Прощайте!» – уходит.

Все надолго умолкают.

– Надо, чтобы кто-то посторожил Мани, – предлагает Мексу Оксенблутт. – Как бы не смылся. Лучше вдвоем сторожить, а еще лучше – по очереди.

Его поддерживает секретарь:

– Нужно это организовать.

Снова настает молчание. На верху лестницы появляется Фрида в чем мать родила, как до того – Марианли; не отдышавшаяся, сияющая, она требует водки. Трактирщик велит Зему отнести наверх выпивку и с довольным видом усаживается перед витриной, где стоит серебряный кубок – награда спортивного борцовского союза, который, впрочем, приказал долго жить, последний борец их деревни, Рейфу Оксенблутт, теперь выступает от союза борцов Флётигена. Бинггу Коблер, уставившись на Фриду, бормочет:

– А ведь это моя дочь…

Но когда Зему, поднявшись по лестнице, отдает бутылку своей голой нареченной, с галантными ужимками отвешивая поклон, все хлопают в ладоши: Зему порадел о благе деревенской общины. Фрида, шатаясь, уходит в комнату.

Снова настает тишина. Потом Рес Штирер, толстяк с рыжими усами и ручищами мясника, довольно долго сидевший в глубокой задумчивости, вдруг провозглашает, мол, все надо обставить как несчастный случай. Пусть Мани сядет под елкой, а они эту елку повалят.

– Или пусть сидит под буком, – предлагает секретарь, сразу став деловитым и собранным. – Лучше всего – под тем красным буком, что на полянке. Пастору давно уж обещаны новые бревна, чтобы справить новые стропила в церковке. Бук самое крепкое дерево.

– Стало быть, кто-то должен будет подпилить бук, – рассудительно замечает трактирщик, – а то слишком долго ждать-то.

Подпилить дерево вызывается Рейфу Оксенблутт со своим братом Мексу.

– А кто потом топором-то вдарит? – спрашивает Коблер.

– Все, – говорит трактирщик и спрашивает, кто согласен с его предложением. Поднимают руки все, кроме старика Ноби Гайсгразера.

– Если Ноби пойдет в полицию… – Трактирщику не нужно договаривать, старик Ноби, перебив его, заверяет, что он никому не станет чинить препятствий, пускай, мол, отправляются прямиком в ад. Тут трактирщик спохватывается, он, дескать, совсем забыл, что старика Эбигера можно будет похоронить, только когда дело будет кончено, известно ведь, люди слетаются на похороны точно мухи на свеженький навозец, а у старика Эбигера родственников пруд пруди и во Флётигене, и еще где-то.

– Это не беда. Труп насквозь промерз, он точно каменный, а гроб заколочен, чтобы лисы не добрались да не нашкодили, – говорит Фриду, сын Эбигера.

Трактирщик уже собирается закрыть собрание, как вдруг, к общему изумлению, снова появляется Мани, их жертва, – он стоит в дверях трактирной залы.

– Передумал я, – объявляет Мани и сморкается в большой клетчатый красный платок. Все замирают, в ужасе уставившись на Мани. «Вот сейчас и убить бы», – проносится в голове у трактирщика, застывшего, точно его удар хватил. Мани аккуратно складывает красный носовой платок. Стоит на пороге, тощий, сгорбившись, малость скособочась.

– Значит, Ноби сказал, полнолуние в следующее воскресенье? А в субботу в Верхнем Лоттикофене будет сельскохозяйственная выставка. – Мани хочет съездить туда, посмотреть, он и обоих мальцов с собой взял бы, Ёггу и Алекса, надо же показать детям, что для хозяйства прикупить на те большие деньги, которые они получат. Он, Мани, все думает, вот было бы у него новое стойло, да еще трактор, так прожил бы он свою жизнь совсем по-другому. Мани смущенно умолкает. Младший Гайсгразер нервно посмеивается, Херменли Цурбрюгген залпом осушает свой бокал и бормочет: «Не знаю, не знаю…», но тут трактирщик и секретарь тоже допивают свое вино, и трактирщик подводит итог:

– В субботу, накануне полнолуния, отправляемся в Верхний Лоттикофен, все.

И все отправляются. В предрассветных сумерках все четырнадцать шагают по снежной целине, спускаясь к деревне Флётиген, что на выходе из долины. Слева от Дёфу Мани идет Зеппу Шлагинхауфен, справа трактирщик, сзади шагает Рейфу Оксенблутт, на последних состязаниях борцов в Бриенце занявший третье место с конца. Они садятся в поезд и едут в Верхний Лоттикофен, Мани по-прежнему придерживают, как бы не дал деру – ведь завтра полнолуние! Сельскохозяйственную выставку им показывает человечек с большими усами и розовой лысиной, облаченный в «шотландский» костюм. Он представляется, щелкнув каблуками: «Бенно фон Лафриген, швейцарец, проживающий за пределами страны»; говорит он не на диалекте, на литературном языке. Для начала он ведет их на луг для народных гуляний, где на мраморном, а по правде пластмассовом пьедестале возвышается корова, опять же пластмассовая, и наигрывает народный оркестрик. Потом фон Лафриген подводит их к стойлам, в которых стоят настоящие коровы. Фон Лафриген жестами подзывает флётенбахцев поближе. И приступает к экскурсии.

– Для содержания крупного рогатого скота мы сегодня располагаем разнообразными современными стойлами. Имеются стойла для содержания скота на привязи, стойла для свободного, беспривязного содержания скота и стойла со свободным, беспривязным содержанием скота под открытым небом. При строительстве этих сооружений предусматривается возможность использовать их для содержания других видов животных, причем не потребуется дорогостоящее переоборудование данных сооружений.

– Да он не Лафриген, а Бла-блафриген, – бормочет Херменли Цурбрюгген.

– Таким образом, – продолжает Лафриген, – при дальнейшей оптимизации животноводства хозяин всегда сумеет наилучшим образом адаптироваться к изменившейся ситуации на рынке. – Лафриген поправляет узел галстука. – Наиболее распространенными в странах Европы являются стойла для привязного содержания скота. Животные стоят шеренгой или несколькими шеренгами в помещении значительной длины и находятся на привязи. Ширина стойла такова, что позволяет проехать грузовику, на котором подвозится корм, зеленый корм, каковой сваливают на кормовые столы.

– Сваливают… – восхищенно повторяет Мани. – Вот-вот, грузовик мне тоже нужен.

– Помолчи, – шипит его сын Ёггу, стоящий за спиной отца.

– Уборка навоза осуществляется вручную или автоматически, – разливается Лафриген. – Стойла, предназначенные для свободного содержания скота, по стоимости строительства менее затратны, коровы содержатся в боксе либо в нескольких боксах и не находятся на привязи.

– Если сейчас корова что-нибудь плюхнет, наш зарубежный соотечественничек, пожалуй, утонет в лепехе-то, – предполагает Миггу Хакер.

– Уборка природного удобрения производится два раза в год, весной и осенью, с помощью фронтального погрузчика или экскаватора типа грейфера, – убедительно разъясняет Лафриген, прикрывая нос белоснежным шелковым платочком. – Трудовые затраты крайне невелики, так как необходимо лишь забрасывать в стойло подстилку, доение же производится на особой доильной площадке, где, кстати сказать, коровы также могут получать, по потребности, корма повышенной питательности.

– Корма повышенной питательности… Их тоже надо будет вам запасти, слышь, Алекс? – говорит Мани и, зажатый с обоих боков трактирщиком и Рейфу Оксенблуттом, семенит следом за швейцарцем-иноземцем.

– Перед вами модификация коровника, используемого главным образом для содержания крупного рогатого скота мясных пород, – сообщает Лафриген.

Они входят в коровник. Одна из коров мычит. Что-то глухо плюхается на землю.

– Стойло для беспривязного содержания скота, оборудованное площадкой для выгула на свежем воздухе, представляет собой наипростейший тип стойла, одна из стен коровника, в соответствии с погодно-климатическими условиями местности, отсутствует, что дает скотине возможность прогуливаться.

Опять слышится мычание и «плюх!».

– Обратимся к следующей категории коровников. Это привязные стойла. В зависимости от длины боксов, соразмерной длине туловища животных, они подразделяются на стойла максимальной, средней и минимальной длины. Прошу следовать за мной!

Снова раздается мычание и что-то плюхается.

– Поди ж ты! Везет ему – опять пронесла нелегкая, – замечает Мексу Оксенблутт.

Лекция продолжается в следующем коровнике.

– Поскольку уборка навоза механизирована, в современном стойлостроении отдается предпочтение боксам минимальной длины, они на десять-двенадцать сантиметров короче туловища животного, так как к стойлу примыкает траншея для навоза, над которой находится зад животного. Траншея проходит ниже уровня пола стойла, навозоудаление производится с помощью скребка, скрепера, лебедки, шнека, одноосного толкача.

– Потрясающе! – изумляется Мани.

– При использовании навозоуборочной техники типа скрепер, – продолжает Лафриген, – навоз, перемешанный с наполнителем, то есть с соломой и остатками корма, проталкивается скребком по траншее и перемещается на транспортер с цепной передачей, который и транспортирует навоз из коровника непосредственно в навозохранилище. Однако в последние годы все более важную роль играет смывное навозоудаление, ибо трудовые затраты в данном случае еще меньше. При таком навозоудалении отпадает необходимость в подстилке. Вровень с полом стойла прикрепляется решетка. Прошу подойти поближе! Под решеткой находится желоб, имеющий небольшой наклон и проходящий к резервуару, выражаясь точнее, к навозной яме, расположенной за пределами коровника.

– Давно пора смыть этого балаболку в навозную яму, – объявляет Херменли Цурбрюгген громогласно, но на оберландском диалекте, которого Лафриген не понимает.

– Собственно навоз и моча животных, стекая по желобу, превращаются в однородную массу, – разъясняет Лафриген. – Обратите внимание: коровы лежат не на соломе, а на хорошо изолированном полу. Пол может быть пластиковым, деревянным или даже фаянсовым. Тем самым значительно упрощается поддержание чистоты в стойлах, а равно и борьба с возбудителями опасных болезней. Поскольку животные содержатся в чистоте, постольку производство молока становится более гигиеничным.

– Про коров-то трещит без умолку, а сам поди телка от козы отличить не сумеет, – закуривая сигару, ворчит Хегу Хинтеркрахен.

Фон Лафриген впадает в назидательный тон:

– Наряду с механизацией коровников навозоудаление имеет величайшую важность, ибо навозоудаление, осуществляемое вручную, является весьма трудоемким процессом и представляет собой далеко не самое приятное занятие сельских тружеников. Навозная жижа, самотеком поступающая в траншею, при дальнейшем хранении дает осадок: конкреции, имеющие значительную массу, оседают на дно, прочие, сравнительно более легкие, частицы остаются на поверхности, где образуют так называемые бляхи и лепехи. По этой причине навозную жижу надлежит перемешивать, с каковой целью применяется перемешивание механическое, пневматическое и гидравлическое.

– Все это прекрасно, – подает голос Мани, зажатый с боков трактирщиком и Оксенблуттом, – но мне бы на трактор взглянуть. – Это, говорит он, важнее всего, трактор его мечта, а что до новых коровников, так это дело еще обмозговать нужно, вот обзаведется он трактором, тогда и подумает о новых коровниках.

– Прошу за мной! – Через луг с пластмассовой коровой и народным оркестром Лафриген ведет своих слушателей в павильон сельскохозяйственной техники. Где-то распевает мужской хор. Утирая пот со лба, Лафриген приступает к очередной лекции:

– Важнейшей сельскохозяйственной машиной современного крестьянского хозяйства является тягач. Помимо исполнения тягачом своей главной функции – тяги, тягач все чаще используется также для электропитания других подсоединенных к нему, тягачу, машин.

– Эх, кабы понимать чуток получше этот ученый да культурный немецкий язык, – хмуро вздыхает Рес Штирер.

– И чего приставили к нам этого ненашенского паршивца, – ничуть не стесняясь, в голос ворчит Луди Гайсгразер. – Что-то не слыхал я, чтобы хоть какого швейцарца звали «фон Лафриген».

А старик Гайсгразер, который тоже притащился в павильон техники, брюзжит, мол, Швейцария катится под откос.

– Мощность отбирается благодаря наличию вала отбора мощности. У современного тягача названные валы отбора мощности наличествуют в количестве трех штук, каковые служат для приведения в действие рабочих органов прицепных и прочих орудий. Крутящий момент валу отбора мощности передает первичный или промежуточный вал коробки передач либо непосредственно вал двигателя. У данного тягача имеются два задних вала отбора мощности, служащих для приведения в действие прицепных орудий, и один передний вал отбора мощности, служащий исключительно для приведения в действие косилки.

– Хорошо бы посмотреть косилку, только мне нужна такая, которая сможет работать в нашей долине, – говорит Мани. Рейфу и трактирщик крепче стискивают его, опасаясь, как бы чего не вышло. Потом все осматривают технику, которую можно прицепить к трактору и привести в действие, отбирая у него часть мощности, а также домкраты, плуги и разные приспособления для работы на горных склонах.

– Смотрите, вот такой купите, – наказывает Мани своим сыновьям Ёггу и Алексу. Потом все покидают и Лафригена, и территорию выставки. Возвращаясь на станцию, они по дороге заглядывают в «Монах», но там празднуется столетие Оберландского общества друзей народного костюма; они обходят по очереди «Конфедерат», «Лев», «Эйгер», «Юнгфрау», «Блюмлисальп», «Вильдштрубель» и «Лесовик». Везде битком; они держат путь на станцию железной дороги, однако ноги приводят их снова к «Монаху». А тут и Кристина Эллиг, жена председателя костюмного общества, выходит на террасу – увидев их, она кричит на всю Вокзальную:

– Да там никак Рес Штирер!

И вот все они уже танцуют в большом зале «Монаха». Зему, Миггу Хакер и Херменли Цурбрюгген скачут как с цепи сорвавшись, от них не отстает Рес Штирер, а Мани, зажатый с боков трактирщиком и Рейфу, спереди – краем стола, на котором литр красного, и сзади стеной, стиснутый так, что едва может пошевелиться, смотрит на Реса Штирера, дивясь тому, что толстяк, оказывается, еще способен так лихо отплясывать. Когда к этой троице подходит Кристина – узнать, отчего это они сидят точно просватанные, – трактирщик успокаивает ее: просто, говорит он, Дёфу Мани неважно себя чувствует, а они с Рейфу сидят просто за компанию, как-никак старые друзья, и поднимает стакан:

– Твое здоровье, Дёфу!

Тут Кристина интересуется, как поживает Клери.

– У нее все хорошо, – отвечает Дёфу Мани.

Тут в «Монах» приходят из «Эйгера» несколько крестьян из Нижнего Флётигена, с ними и внебрачный сынок Эмми Хинтеркрахен, проживающий в Среднем Лоттикофене. Они уже здорово залили глаза, начинается дикая потасовка с оберландскими друзьями народного костюма, потом из «Блюмлисальпа» подваливают парни, приехавшие сюда из Нижнего Лоттикофена, драка разгорается все жарче. Кто-то, запустив в Рейфу Оксенблутта пивным жбаном, попадает ему прямо в лоб, а Рейфу хоть бы что – даже не шевельнулся, даже кровь со лба не вытер. «Только чтоб без полиции, – думает он, – только чтоб без полиции». Однако дело оборачивается гораздо хуже. Сверху, из малого зальца спускаются Этти, депутат Совета кантонов, да чего там! – просто Херду Этти, он же вырос в Верхнем Лоттикофене, за ним член правительственного совета, регирунгсрат Шафрот и председатель общины Эмиль Мюттерли. Все застывают в оцепенении – верхне-, средне– и нижнелоттикофенцы, еще бы, им оказана небывалая честь.

– Деретесь? Ну, продолжайте, продолжайте на здоровье, – говорит депутат Совета кантонов.

В зале смеются. Кто-то кричит:

– Супер-Этти!

Все рассаживаются по местам. Праздник народного костюма продолжается, вот только депутат, регирунгсрат и председатель общины садятся аккурат напротив трактирщика, Рейфу и зажатого между ними Мани. Хозяин «Монаха» самолично обслуживает высоких гостей, заказавших бутылку дезале. Депутат Совета кантонов, лет под сорок, эдакий деревенский крепыш – так кажется на первый взгляд, однако он самый преуспевающий адвокат и самый ловкий политик во всем кантоне, – спрашивает у сидящей напротив троицы, откуда те приехали, – мол, сдается ему, что они не здешние.

– Это хозяин «Медведя», что в долине Флётенбаха, – вмешивается Эмиль Мюттерли, указывая, однако, не на трактирщика, а на Шлагинхауфена. – Смотри-ка, молчит будто воды в рот набрал, впервые вижу его таким, обычно-то он болтает без умолку.

– Так, так, из Флётенбахской долины парни приехали, значит. А в департаменте я слышал, что у них там в долине дорогу не расчищают от снега. Ай-я-яй! Вот ведь строптивые какие, фу-фу-фу, никогда еще я с таким упрямством не сталкивался.

– Я тут ни при чем, – наконец разжимает зубы трактирщик, у которого поджилки трясутся от страха, как бы Мани не брякнул лишнего. – А мы, знаете, не какие-нибудь недоумки. Машина почтовая, она ж не наша, она к почтовому ведомству приписана, значит, платить за снегоуборочный трактор должен господин советник.

Шафрот возражает:

– Дорога нужна не только моему департаменту, но и вашей общине.

– Нам-то все равно, – упирается трактирщик.

Советник Шафрот посмеивается:

– Значит, еще долго будете безвылазно сидеть в снегу. Ради вас я не дам денег из кантонального бюджета на расчистку дороги. – И вдруг советника охватывает ярость, и он обещает: – Ладно же, дорогу расчистят, а вот счет за работы пришлют вашей общине, и штраф заплатите.

Депутат Этти смеется, наливает дезале трем флётенбахцам, потом заказывает еще бутылку. Будь он на месте Шафрота, говорит Этти, ни за что не стал бы связываться с крестьянами из горных деревень, так как он социалист. Не хотят снегоуборочную машину, ну, значит, не хотят, на что она флётенбахцам? Они же настоящие горцы, у них там, в долине, слава богу, все без изменений, не то что здесь, в Верхнем Лоттикофене, где уже на всех холмах подъемников понастроили, и Эмиль Мюттерли, вот он перед вами собственной персоной, хотел продавить проект строительства вертикальной шахты внутри Эдхорна, чтобы в этой шахте построить лифт на вершину. Потому что гору уже загадили – диво ли: проводники таскают за собой на вершину тысячи туристов, а еще есть умники, которые ходят в горы на свой страх и риск и десятками срываются в пропасти, просто мода какая-то, каждому охота сказать, я, мол, побывал на Эдхорне.

Мюттерли, председатель общины, удивленно спрашивает, что Этти имеет против прогресса. Ничего, отвечает депутат. Но в конце концов тошно делается, как подумаешь, что у кое кого в голове только деньги, одна забота у Швейцарской Конфедерации – деньги, роскошь, отпуска-каникулы, свинские развлечения. Сколько зарабатывает проститутка, это же невообразимо, – больше, чем преподаватель гимназии! Но если простые крестьяне из горной деревни, такие как вот эти трое, не желают вместе со всеми водить хороводы вокруг златого тельца, если они хотят сохранить свои простые и чистые нравы, сберечь красоту родимой долины – ибо есть ли зрелище более возвышающее душу, нежели занесенная снегами горная деревенька? – власти тут как тут и применяют репрессии. Однако пора пообщаться с нижнелоттикофенцами, чтоб не было обиды.

Высокие гости прощаются. У трактирщика гора с плеч, и он заказывает за свой счет бутылку дезале, а потом еще две, а потом кофе и шнапс:

– Плачу за все!

Так что в деревню, что на входе в долину, они возвращаются уже утром, первым поездом. Поднимаются в гору по дороге, расчищенной от снега, шагают мимо церкви и пасторского дома. Вдруг перед ними как из-под земли вырастает пастор.

– А, это вы, непрошибаемые упрямцы, – говорит он. – Вы отказались внести взнос на снегоуборку, и мне теперь каждый месяц приходится пешком подниматься к вам ради ежемесячной проповеди.

Зато сегодня они срубят красный бук, который пойдет на стропила для церковной крыши, говорит трактирщик.

Пастор сияет: христианское деяние, наконец-то! Он не останется в долгу: исполнит сегодня с особым тщанием свой долг душевного попечения и посетит все семейства, надо, надо послушать, у кого что болит, а еще он хочет посмотреть, как живут-поживают его недавние конфирмантки, до чего ж веселые да набожные были эти девчушки – Эннели Шлагинхауфен, Эльзели Оксенблутт, Зузели Хакер и Марианли Хинтеркрахен. Ну а потом в «Медведь», там он отобедает на славу, «бернскую мясную тарелку» закажет, а вечером, на ужин, – яичницу-глазунью и рёшти, времени будет вдоволь, спешить некуда, да нынче и полнолуние, так что он заранее предвкушает свое приятное возвращение домой, вниз по склонам, благолепно озаренным полной луною.

Крестьяне гуртом, по пятам за пастором проходят по деревенской улице, а дальше их путь лежит по занесенной снегом дороге все вверх, в Флётенбахскую долину. Впереди пастор и трактирщик, между трактирщиком и Оксенблуттом понуро, как арестант, плетется Мани. Он думает: и чего это все смотрят так подозрительно, он же дал свое согласие; пастор думает: повезло сегодня; это же тяжкий крест – пасторские труды в этих горных общинах, истинная Голгофа, до того они, эти крестьяне, примитивны, но сегодня наконец выдался случай приобрести у них кой-какую популярность; прискорбно, однако догматик Вундерборн гордится тем, что был когда-то в Эмисвиле популярным сельским проповедником. Да, в Эмисвиле, захолустной дыре ханжей и святош… А нынче-то Вундерборн несет в мир теологию без Бога, и все же пастор, желающий стать его, Вундерборна, преемником, сперва должен стать не менее популярным проповедником, чем Вундерборн, и хорошо бы – в горной деревенской общине, таково главное условие.

Они входят в лес; трактирщик думает: как же быть с пастором-то, чтоб ему, с этой чертовой проповедью, пусто было, а потом еще пойдет посещать всех подряд, хоть бы никто не проболтался, не то уплывут денежки, миллионы, только их и видели. А Миггу Хакер думает: вот спихну пастора с обрыва прямо в ручей, и порядок, а что? – все будут держать язык за зубами. Сквозь занесенные снегом ели пробиваются лучи солнца. Душа пастора преисполняется блаженства. Его детище, только что вышедший из печати четырехтомный «Фундамент – радость», – это поистине прорыв в теологии, пастор и сам верит, что его сочинение знаменует собой канун грядущего третьего тысячелетия, как написал Нидершауэр в «Рундшау». Нидершауэр, что и говорить, авторитет, но проблема-то в чем? Проблема в том, как Барта интегрировать в Блоха[64] и как их обоих, да не забыв отдать должное Дебетту, Грошманну и Ортодориху, интегрировать в Гегеля. Вот в чем состояла важнейшая задача теологии двадцатого столетия, и он, пастор маленькой деревенской общины, горной общины Флётиген, эту задачу решил! Уж теперь-то Вундерборн его не обскачет.

– А Боженька, он вообще как? Существует? – спрашивает вдруг Мани. И останавливается. Рейфу Оксенблутт останавливается, пастор останавливается, только трактирщик все шагает вперед, занятый размышлениями, – как будто он прочитал мысли Миггу Хакера: что, если столкнуть пастора с обрыва в Флётенбахское ущелье? Потом сказать, мол, пастор поскользнулся. Однако, оглянувшись назад – трактирщик вдруг заметил, что бредет по снегу один, – он, к своему ужасу, видит, что пастор теперь рядом с Мани. А пастор ошеломлен неимоверной глупостью заданного ему вопроса: двадцатый век на исходе, а эти крестьяне по-прежнему не имеют ни малейшего понятия о вопросах теологии, констатирует он с горечью. И для этих-то неандертальцев он должен стать популярным проповедником! Крестьяне подтягиваются поближе к пастору. Чутье говорит им: сейчас Мани заговорит; не важно, что до ручья Флётенбах еще около часа ходу, – решать дело с пастором надо немедленно. В глазах появляется опасный блеск. Но пастор перехватывает инициативу и говорит – более гневно, чем ему самому хотелось бы. Этот крестьянин, как бы его ни звали – Лохер, Оксенблутт или еще как-то, поди запомни все эти несуразные имена, они же вроде тех, что в русских романах, – неужели этот крестьянин всерьез задал столь глупый вопрос? «Бог»! Да он, пастор, уже слышать это слово не может. Неужели он должен снова рассказывать крестьянину сказочку про то, что на северной стене Эйгера, на Веттерхорне, Блюмлисальпе, Финстераархорне или на Эдхорне восседает старик с белой бородой, который правит миром?

– Все дело в радости, крестьянин! Если есть радость, то вопросы излишни, только малые дети любят то да се спрашивать. Вот идете вы с вокзала, веселые, довольные, повеселившись на танцах в Верхнем Лоттикофене – могу себе представить, как вы там веселились, – а до того вы с великой радостью осмотрели сельскохозяйственную выставку. А тут увидели своего пастора – и радость куда-то улетучилась. Потому что пастор напоминает вам об определенных вопросах. Например, есть ли Бог, правда ли, что Христос был Сыном Божиим, правда ли, что он воскрес, правда ли, что и вас, крестьян, после смерти ждет воскресение из мертвых. Когда вам напоминают об этих вопросах, вы омрачаетесь. А вот узрели вы что-нибудь прекрасное и простое – теленка, только что народившегося, молодку пригожую, или лес богатый да красивый, или полную луну на небе, – и сердца ваши сразу преисполняются радостью. Так же и христианская вера – она сама есть радость. А так как она сама – радость, то все те вопросы, которые обычно возникают у вас, – больше не возникают, ибо они не имеют значения, когда есть радость.

Пастор все толкует о радости, первооснове всего сущего, между тем трактирщика и впрямь охватывает радость, у него вдруг появилась некая идея, он останавливается и, пропуская вперед крестьян, дожидается Миггу Хакера, который по-прежнему полон решимости сбросить пастора с обрыва.

– Миггу, – говорит трактирщик, – пастор-то все треплется да треплется. И хорошо. Значит, Мани и словечка не вставит, не проболтается. Ты вот что, ты дуй в деревню и посмотри там, чтобы никто в церковь не пошел. Ни души чтоб в церкви не было.

Миггу набирает скорость, обгоняет крестьян и чешет что есть мочи вверх, в деревню, а пастор этого даже не замечает, увлеченный вопросом радости. Когда все приходят в деревню, Мани благодарит пастора за разъяснение и идет на свой двор, что по соседству с сараем Оксенблутта. Расходятся и все остальные, пастор и трактирщик стоят перед дверью «Медведя».

– Пора мне в церковь, – говорит пастор, – все бабенки и молодки, поди, собрались и меня ждут. Крестьяне нынче не придут, но это можно понять. – Пастор удивленно умолкает – мимо них, не поздоровавшись, в дверь «Медведя» проскальзывает девушка. – Это часом не Зузели Хакер? – озадаченно спрашивает пастор.

– Не разглядел, – отвечает трактирщик.

– Она это, конечно она, Зузели Хакер, любимица моя, лучшая конфирмантка. Но странно-то как! Почему она здесь, в «Медведе», когда должна быть в церкви? Однако время, все ждут проповеди.

Ну а в остальном, говорит пастор, он уже радуется, предвкушая «бернскую мясную тарелку», каковой сполна насладится после пасторского посещения семей своих прихожан. И пастор направляется к церковке – она прилепилась выше дороги на склоне, между «Медведем» и усадьбой Штирера, одинокая, на отшибе. Но, войдя в церковь, пастор застывает в изумлении – пусто, никого нет, только за органом на возвышении сидит фройляйн Клодина Цепфель, учительница, она тоже в полной растерянности.

– Что такое, почему никого нет? – Пастор даже заикается. – И почему не звонят? – Только теперь он сообразил, что колокол молчит.

Ну что ж, если господин пастор непременно желает это знать, раздается за спиной пастора голос трактирщика, пришедшего следом за ним, в церкви пусто, потому что община в пасторе не нуждается. Ведь когда они шли сюда, поднимаясь по долине, Мани спросил, есть Бог или нет Бога? И что же ответил господин пастор? Что вопрос этот праздный, пусть, мол, Мани радуется да и все тут, ничего, кроме радости, человеку не нужно. А люди здешние, горские, не желают того, о чем пастор говорит в своих проповедях с тех самых пор, как он вообще явился в их деревню, неинтересно им это, им нужен старый добрый Господь Бог, и Спаситель нужен, и воскресение мертвых. А иначе как быть и что думать ему, трактирщику, когда придет его последний час, или Мани, если на порубке его ненароком зашибет сваленная ель или бук? Баста. Другие проповеди им нужны, благочестивые проповеди, а нет – так лучше перейти в католичество. Не дано ему, пастору, проповедовать как полагается, потому что не верует он в Господа Бога. Короче, никто в деревне не хочет, чтобы он был их пастором. Поэтому и в церкви пусто, и он, трактирщик, поскольку он глава общины, письменно доложит церковному начальству. Трактирщик отворачивается от пастора, выходит из церкви на заснеженный склон. Пастор чувствует себя так, словно его вот-вот хватит удар, а всё из-за Вундерборна: пастор ведь надеялся получить Вундерборнову профессорскую должность, а получить ее удастся лишь в том случае, если его пасторская популярность в этой горной деревушке будет столь же велика, как у Вундерборна в Эмисвиле. После минутного колебания пастор просит фройляйн Клодину Цепфель, так как дьячка тоже нет на месте, пройти в ризницу и помочь ему облачиться в реверенду. Клодина Цепфель помогает ему надеть реверенду, или «пасторскую рубашку», и повязывает колоратку, затем пастор отсылает ее из ризницы, а сам поднимается на кафедру, раскрывает Писание и, полистав, приступает к проповеди:

– Оглашаю из Деяний святых апостолов, глава двадцать третья, стих двадцать шестой. – Голос у пастора вдруг осип. – «Клавдий Лисий достопочтенному правителю Феликсу – радоваться». Дорогие скамьи, дорогая купель, дорогой орган, дорогие хоры, дорогие окна, дорогие стропила, дорогая крыша, дорогая моя пустая церковь! Слово Писания, коему все вы сейчас внимали, – это начальные строки послания. Отправитель его Клавдий Лисий, адресовано послание правителю, «радоваться» – приветственное пожелание. Но если бы я стал вам сейчас объяснять, кто такие были Клавдий Лисий и правитель, то и этот Клавдий Лисий, и этот правитель, и даже человек, ради кого написано это послание, святой апостол Павел, были бы вам совершенно безразличны. И это правильно. Ибо где уж вам, стропила и стены, уразуметь, кто эти люди. Но если бы, о скамьи мои, на вас сидели, как бывало каждое четвертое воскресенье, крестьяне и крестьянки, то какое бы любопытство их обуяло! Ибо искони интересуются они тут, в горах своих, вещами лишь второстепенными. Однако самое-то важное – то, что важнее всего бывшего в прошлом, живое ныне присно и во веки веков, то, чего не ощущают крестьяне и крестьянки, то существо всего сущего – ты сейчас ощущаешь, о моя пустая церковь! Это предвещание радости, это радость извечная, изначальная, и ты, моя пустая церковь, эту радость испытываешь, ощущаешь, можно сказать, физически, ибо не наполнена ты ныне испарениями тел этих крестьян и крестьянок. И вас, о скамьи, не обременяют они грузными своими задами, и вас, о стены, не тревожит ни храп их, ни пение их, отвратительно нестройное, каковое вам, о трубы органные, приходится сопровождать своими сладкими звуками. Свободна ты, о церковь пустая, а поскольку ты свободна, дано тебе, хоть сама ты есть дерево, камень, металл и стекло, а стало быть, в конечном счете – прах, познать и сочинителя послания, большого военачальника Клавдия Лисия, и апостола Павла, чья участь побудила сочинителя к написанию сего послания, и получателя послания, правителя. Ибо все они обратились в прах, и я однажды обращусь в прах, и крестьяне с крестьянками обратятся в прах, да они-то уже стали прахом, о том не ведая. У праха нет тайн от праха, посему все мы узнаем в других себя, мы зерцала, стоящие друг против друга, и мы исповедуем радость, ибо сказано: правителю – радоваться, и не имеет важности, каким именем мы назовем этого правителя, Феликсом, как именуется он в Деяниях святых апостолов, или Богом, или Вселенной. Важно лишь то, что всякий прах – дерево, камень, червь, зверь, человек, Земля, Солнце, галактики – устремляется в небытие с ликующим криком: радоваться! Ибо, о церковь пустая, мы существуем, являясь всего лишь прахом, лишь прахом от праха, пылинкой от пылинки, и существуем недолгое время, сколько-то лет, месяцев, часов или даже секунд, или, как некоторые частицы одной миллионной частицы праха, в течение одной миллионной доли секунды! И даже эти частицы ликуют: желаем радоваться! Ибо для всего и для всех есть лишь этот фундамент – радость, и нет иного. Только радость не вопрошает, только радость не раздумывает, и только радость не приносит утешения, так как только она, радость, не ищет утешения, потому что она всему предшествует. Аминь. – Пастор флётигенской общины резко захлопывает большую тяжелую Библию, с достоинством покидает кафедру и направляет свои стопы в ризницу, где снимает с шеи колоратку, стаскивает с себя и складывает реверенду и, уже сделав шаг к двери, внезапно оказывается нос к носу с Клодиной Цепфель. Учительница изумлена, ее глаза горят, господин пастор потряс ее своею мощью, она заслушалась его проповедью, лепечет Клодина. Пастор молча таращится на нее, и вдруг его охватывает неистовый гнев, яростная злость на весь белый свет, на Вундерборна и на собственную жену, урожденную Рамзайер, которая и пальцем не пошевелит, чтобы посодействовать популярности мужа, а только носится со своими никому не нужными курсами для супружеских пар. Пастор рывком обнимает Клодину Цепфель – радоваться! – жарко ее целует, послезавтра, говорит он, жена уезжает в Кониген, вести занятия на своих курсах, и вдруг он ревет с такой силой, что в долине просыпается эхо: «Здорово я им задал!» И, бросив зацелованную, счастливую Клодину Цепфель, со всех ног бежит вниз, мимо «Медведя» и дальше, все вниз по долине, он оборачивается лишь на самой опушке Флётенбахского леса и грозно потрясает кулаком: «Радоваться!»

Трактирщик, как раз выглянувший на улицу из своего заведения, ухмыляется – избавились от пастора! – потом он возвращается в трактирную залу и спрашивает Зему, кто сейчас обслуживает Лохера.