Лабиринты

– Чего смотришь как баран! Я дал клятву, что с ним поквитаюсь. Давно уже. Вот и вспомнил сейчас. И клятву сдержу.

Трактирщик во все глаза глядит на Латчера:

– Треплешься?

– Это еще почему?

– Лишку ты выпил, вот почему. – Трактирщику вдруг становится очень холодно.

– Я никогда не пью лишнего. – Латчер снова наполняет свою рюмку.

– Клери-то в летах уже, – задумчиво говорит трактирщик.

– Клятва есть клятва, – стоит на своем Латчер.

– Ты спятил, Воут Лаатчер, – уверенно заключает трактирщик, отходит к стойке и возвращается с рюмкой шнапса. – Умом тронулся.

– А хоть бы и так. Могу себе позволить, – говорит Латчер.

– Кому же ты собрался отомстить? – До трактирщика постепенно доходит, что его собеседник не шутит. – Клери или Дёфу?

Латчер глубоко задумывается, наконец отвечает:

– Забыл. Но я не забыл – я должен отомстить, потому что дал клятву.

– Сумасшедшее дело. Ну просто сумасшедшее. – Трактирщик качает головой.

– Может быть, – соглашается Латчер.

Трактирщик молчит, пьет, наконец нерешительно предлагает:

– Тридцать миллионов?

– Четырнадцать, – стоит на своем Латчер. – Вы и эти-то деньги не сумеете употребить на что-нибудь дельное.

– А когда? – спрашивает трактирщик.

– Через десять дней.

– Завтра созову общее собрание, только без полицейского, – предлагает трактирщик.

– Валяй.

– Они на такое не пойдут!

Латчер смеется:

– Правильно, побегут со всех ног! И Дёфу Мани, конечно. Знаю я этого обалдуя. – Латчер встает. – Отнеси бутылку в мою комнату.

– Фрида, приготовь четырнадцатый номер, – распоряжается трактирщик. Кельнерша проворно взбегает по лестнице на второй этаж. Латчер провожает ее взглядом. Трактирщик, заметив это, говорит: – Помощница у меня справная! Старшая дочка Бинггу Коблера.

– Главное, девка из себя справная, все при ней. – Латчер поднимается по лестнице. Трактирщик идет следом.

– Багажа у тебя нет, что ли? – спрашивает он.

– В машине багаж. А машина на опушке, возле Флётигена. В снегу, под откосом. Там и четырнадцать миллионов. Тысячными купюрами.

Они входят в комнату. Фрида застилает постель. Латчер скидывает шубу, бросает ее в угол, открывает одно из двух маленьких окон, в комнату врываются снежные вихри. Латчер в темно-синем, с двойной желтой каймой спортивном костюме стоит у окна. Затем стаскивает с ног сапоги. В дверях появляется молодой человек, высокий, но для своих лет толстоватый.

– Зему, мой сын, – говорит трактирщик, – восемнадцать ему.

Латчер стягивает с себя спортивный костюм, под которым оказывается такой же, но красный и тоже с двойной белой каймой. Он снимает и этот костюм, оставшись в чем мать родила, подходит к тумбочке, на которой стоит бутылка со шнапсом, отвинчивает пробку, отпивает из горлышка; в окно снова влетает снежный вихрь. Латчер настоящий великан, мускулистый, загорелый, разве что волосы – они покрывают все тело – седые. Трактирщик стоит в дверях, его сын Зему пялится на Латчера, Фрида, низко опустив голову, отгибает край одеяла на застланной кровати.

– Раздевайся, Фрида, – требует Латчер. – Без женщины я спать не ложусь.

– Но… – подает голос Зему.

– Катись отсюда! – рявкает трактирщик. – Живо! – и закрывает дверь за собой и Зему. Грохоча сапогами, трактирщик спускается по лестнице. – Послушай меня, дурень. Иди запряги лошадей, да скажи Мексу Оксенблутту, пусть тоже едет на своей паре. Надо вытащить машину Ваути Лохера. Не вытащим – упустим шанс, а какой, тебе и не снилось! И цыц, не то всю жизнь будешь жалеть, что не дал ему переспать с твоей Фридой.

Две упряжки отправляются вытаскивать машину. Одна из лошадей Оксенблутта поскользнулась на склоне, сорвалась и покатилась в ущелье Флётенского ручья. Но утром «кадиллак» стоит во дворе «Медведя». Синее небо, слепящий солнечный свет, в кухне трактира сидят трактирщица и ее дочь Энни, здесь же и осунувшаяся после бессонной ночи Фрида. Они пьют кофе с молоком, хозяин «Медведя» тоже наливает себе кофе.

– Сказал, чтоб еще одна к нему пришла, – говорит Фрида, намазывая хлеб маслом.

– Даю тебе выходной. В зале жена управится, – решает трактирщик.

– Да нет же, – говорит Фрида, откусывая от бутерброда, – ему новую подавай.

Трактирщик пьет кофе.

– Между прочим, Лохер теперь не Лохер, а Лаатчер. Уолт Лаатчер, – сообщает он.

Женщины безмолвствуют. Наконец жена трактирщика спрашивает:

– А что вообще случилось-то?

– А то, что у нас есть шанс! Колоссальный шанс! – Трактирщик вскакивает, грохоча сапогами, взбегает по лестнице, распахивает дверь. Окно в комнате закрыто, Латчер в постели ест глазунью с ветчиной, из огромной чашки пьет кофе с молоком; бутылка на тумбочке пуста. Трактирщик докладывает, что машину вытащили и доставили.

– А с мертвецом что? – спрашивает Латчер.

– Привезли его сюда. Это старик Эбигер. А что это ты так интересуешься этим покойником?

– Так. Мало ли… – говорит Латчер. – А что, ключ зажигания торчит в стартере?

– Да он там не один, там целая связка ключей!

– Ключом зажигания открывается и багажник. – Латчер велит трактирщику принести чемодан сюда, в комнату. – И сам знаешь, – добавляет он, – что еще ты должен сюда доставить.

Трактирщик вертится юлой, затем сбегает по лестнице, во всю прыть мчится к машине и вскоре возвращается, волоча большой старый чемодан, штурмует лестницу, кладет чемодан на столик под окнами напротив кровати и, открыв крышку чемодана, замирает, остолбенело уставившись на пачки денег.

– Ох, сколько же тут? – спрашивает он осипшим голосом.

– Ровно четырнадцать миллионов.

Трактирщика осеняет:

– Выходит, ты знал, сколько нас тут хозяев осталось, в деревне-то?

– Я всегда хорошо информирован, – отвечает Латчер.

Трактирщик распахивает дверь и зовет: «Энни!» – раз десять. Энни появляется внизу у лестницы и удивленно спрашивает, что ему нужно.

– Сюда! – зовет трактирщик. – Скорей!

Энни поднимается по лестнице, трактирщик ловко вталкивает ее в комнату.

– Вот! – кричит он, тыча пальцем на деньги. – Вот он, наш шанс! – Он велит Энни раздеться и лечь в постель к Латчеру.

Энни протестует:

– Я ж только-только после конфирмации!

– Чушь, – обрывает ее трактирщик. – С Кригу Хинтеркрахеном спала уже. А матушка твоя, так та и до конфирмации со всеми гуляла.

Энни раздевается; трактирщик, стоя спиной к кровати, начинает пересчитывать пачки денег. Энни за его спиной вскрикивает. Трактирщик считает – в каждой пачке десять тысячных купюр; в окно ярко светит солнце, лучи бьют прямо в лицо трактирщику, но он продолжает считать деньги, за его спиной постанывает Энни. Нижняя половина окна не освещена солнцем, за окном темная крыша соседнего дома, трактирщик видит отражение в оконном стекле – ритмично подпрыгивающую голую спину Энни; он считает деньги – он уже насчитал пятьсот тысяч, но твердо намерен пересчитать все до последней бумажки; теперь в стекле видна могучая спина Латчера, она ходит ходуном вверх-вниз, как паровая машина на полных оборотах. Трактирщик считает, считает, Энни взвизгивает, трактирщик считает, он дошел до миллиона, наконец-то! – осталось еще тринадцать раз по столько, да-да, он своими глазами должен взглянуть на каждую банкноту.

– А теперь подать сюда Фриду! – командует Латчер.

– Но мне мало! – скулит Энни.

– Ну так я же тебе сейчас задам! – хохочет Латчер, кровать трясется, елозит по полу, разворачивается наискось, трактирщик считает, считает, солнце уже ушло от окна, отражение в стеклах делается все отчетливей, два миллиона.

– Не могу больше, – стонет Энни.

– Фриду сюда! – приказывает трактирщик и велит Энни привести Фриду, а заодно еще и Эйси Оксенблутт.

– И водки! Почему нет водки! – возмущается Латчер.

Трактирщик считает, считает, а за его спиной все начинается сначала: медленно, потом все быстрей, но теперь там обе – Фрида и Энни.

– Так придет Эйси или нет? – спрашивает трактирщик, а сам считает, считает, не пропуская ни единой бумажки.

– За ней… мать пошла, – отвечает Энни, сопя и охая, – за ней и… за Зузи… Хакер.

Трактирщик считает, считает, у него уже сильно трясутся руки, но он считает; иной раз, подумав, что сбился, заново пересчитывает пачку. Проходят часы, за окном стемнело, трактирщик зажигает свет, чтобы лучше видеть купюры, уже давно за его спиной все стихло – не слыхать ни скрипа пружин, ни сопения и пыхтения, скачки верхом закончились, а он все считает и считает. И вдруг на темном стекле опять появляется голая спина, скачущая вверх-вниз, – не то Эйси пришла, не то Зузи Хакер, трактирщик считает и считает. На дворе ночь давно, за спиной трактирщика все громче раздаются стоны, вздохи, хрип, визг, наконец рев. И трактирщик вскакивает с воплем:

– Ровно четырнадцать миллионов! Ровно! – Он выскакивает за дверь, вприпрыжку сбегает с лестницы, в трактирной зале уже собрались крестьяне, с трактирщика пот льет ручьями.

– Ровно четырнадцать миллионов, – сопя и отдуваясь, сообщает он. – Все пересчитал!

Едва не кувырнувшись на нижних ступеньках, так как на них тоже сидят трое, он идет к своему месту за длинным столом, садится рядом с Хегу Хинтеркрахеном, секретарем общины; за всеми столами сидят крестьяне. Секретарь интересуется, надо ли вести протокол собрания.

– А мозги тебе промыть не надо? – осаживает его трактирщик. – Никаких записей! – Потом он обращается к своему сыну Зему, тот сидит на нижнем конце стола и, как накануне вечером, режется в карты с Еггу Мани, Мексу Оксенблуттом и Миггу Хакером. – С полицейским уладил?

– Притащил ему красного, сколько в корзину влезло, – отвечает Зему. – Так что он залил глаза и дрыхнет.

– Давайте-ка перейдем к делу, – подает голос Херменли Цурбрюгген, все же таки дело касается Дёфу Мани, «зятька», мужа его сестры, он-то, Херменли, всегда был против ихней свадьбы, в общем, по его разумению, лучше всего укокошить «зятька» прямо сейчас, на задворках «Медведя», да и закопать на Флётенском лужке, четырнадцать миллионов – это вам не баран начихал. Кто-нибудь пусть сбегает к училке, а то как бы она ненароком не заявилась сюда, в гости к жене трактирщика, да вот хоть Еггу Мани пусть пойдет, училке парень приглянулся, вот пусть и попросит ее, чтобы она ему свои вирши почитала, она же сочиняет стихи каждый божий день, без передышки.

– А где она сейчас? – спросил трактирщик.

Ему отвечает Рейфу Оксенблутт, брат Мексу Оксенблутта:

– В церкви, на органе играет. Значит, еще часа два там просидит, как пить дать.

– Отлично. Можно начинать, – говорит трактирщик. И затем предлагает первым выступить Дёфу Мани. – У него есть такое право, потому как у нас демократия.

– А нечего мне говорить-то. – Мани тощий, сутуловатый парень, даже малость кривобокий, это заметно, когда он встает со своего места. Деньги ему тоже нужны, как всем в деревне, он не дурачок, соображает, что к чему. Это будет стоить ему жизни, ну и ладно. Жизнь ему давно не в радость. В общем, пусть они прибьют его, да и все тут, прямо сейчас, как предложил Херменли Цурбрюгген. Мани садится. Крестьяне попивают красное и молчат. Потом Херменли Цурбрюгген говорит, он, дескать, извиняется за то, что наговорил тут насчет «зятька», ну а вообще Мани все сказал верно и дельно, просто на удивление дельно, так что осталось только назначить тех, кто его на задворках «Медведя» топором зарубит. И тут с лестницы доносится девичий голосок:

– Уолт Лаатчер велел сказать, чтобы все исполнили в ближайшую ночь полнолуния и не раньше.

Это Марианли Хинтеркрахен – стоит наверху в чем мать родила. В зале все, кто сидит лицом к лестнице, смущенно отворачиваются, но Марианли уже и след простыл.

– Ладная дочурка у тебя выросла, – говорит Миггу Хакер секретарю общины и смешивает карты.

– Помалкивай! – осаживает его секретарь, закуривая «бриссаго». – Твоя тоже наверху побывала.

А Зему, держа веером и меняя местами свои карты, говорит, что его невеста и вообще не желает выходить из комнаты Ваути Лохера, и добавляет, что именно так его теперь зовут, а не Латчером. Все у нас в деревне, говорит Зему, стало как в немецких журналах с картинками, которые продают в киосках. Потом, внимательно глядя в свои карты, он изрекает: «Лопата».

– Но раньше полнолуния нельзя, – задумчиво напоминает трактирщик, – а то будет у нас мертвяк, а Лохер ни гроша не заплатит.

– А когда, слышь, у нас полнолуние-то, в какой день? – спрашивает замшелый старикан с длинными белыми патлами, безбородый и такой морщинистый, словно ему все сто лет.

Трактирщик говорит:

– Не знаю. Сперва Лохер сказал, чтобы это все через десять дней, теперь говорит, в полнолуние надо сделать.

– Вишь ты, хитрован какой. Потому как полнолуние будет в воскресенье, не в это, в следующее, ровнехонько, выходит, через десять дней, – говорит старикан, прихлебывая красное. – Так что только души свои загубите. Сообразил Ваути Лохер, на какой день приходится полнолуние, да еще и первое в этом году. Да только и я это знаю, уж меня-то Ваути Лохеру не обдурить.

С места вскакивает Херменли Цурбрюгген:

– А я вот тоже кое-что знаю – что ты, Ноби Гайсгразер, всезнайка, везде тебе черт мерещится и чертова бабушка, да только мне на это начхать!

– Не возьму я этих денег, даже десятки, – отвечает старикан.

– Тем лучше, папаша! – орет Луди, его сын, которому скоро стукнет семьдесят. – Я все заберу, а ты можешь подыхать, ты же всегда только того и хотел, чтобы я, твой сын, и все твои внуки сдохли!

Все восемь Гайсгразеров – они сидят за одним столом – орут в восемь глоток: они, мол, все заберут себе.

Они умолкают.