Лабиринты

– Опять Фрида, – угрюмо отвечает Зему.

– Да ладно тебе, она же дочка Бинггу Коблера, получит, значит, недурное наследство, так что ты, Зему, не дури, потому как и Энни, и все девки из верхней деревни переспали с Лохером. – Трактирщик ставит перед Зему бутылку беци. – Ну-ка, отнеси ему наверх. – Еще трактирщик велит Зему отнести четыре бутылки алжирского вина полицейскому, чтобы ночью спал и не вздумал им помешать. Ну я рад, говорит трактирщик, сегодня как выкатит на небо луна, так скоро уж все будет кончено, и все остальные, должно быть, об этом же думают, потому что сидят по своим дворам, а нет чтобы у него в «Медведе» в карты резаться. Всем маленько не по себе, уж это точно.

Вот и полдень наконец-то, но после полудня время тянется бесконечно. Небо словно стена, облицованная синей глазурованной плиткой, ни ветерка, ничто не шелохнется, холод космический; разок прогремело где-то в долине Гургелена – лавина сошла; часов в пять из Французова перелеска приходит Мани, одетый по-будничному – ни тебе галстука, ни шляпы, – за ним на некотором расстоянии следует Рес Штирер со своим сыном Штёффу. Мани, оставив палку у дверей своего дома, входит через кухню. В горнице уже сидят Ёггу и Алекс, а жена Мани стоит у окна и смотрит куда-то в сторону Маннеренвальда. Старый Штирер усаживается на скамье перед входом в дом, молодой, Штёффу, идет за угол к черному ходу.

– Прошелся до водопада, – говорит Мани, – водопад замерз, а тут как раз и солнце закатилось за Цолленграт, большущее такое, красное.

– Не иначе дня через два опять снег повалит, – говорит Алекс. Ёггу замечает, мол, надо бы Мани – господину Мани – одеться потеплее, по нынешней-то стуже, а то как бы не простыл.

– С чего это ты меня господином величаешь? – удивляется Мани.

– А с того, что мой отец Ваути Лохер, – отвечает Ёггу.

– Значит, Ваути раскололся, – говорит Мани, обернувшись к жене. Та ничего не отвечает.

Ёггу встает. Громадный, вообще-то добродушный крестьянский парень. Когда она от Лохера понесла, он хотел ее с собой в Канаду забрать, зло говорит Ёггу. Так она, мамаша, корова эдакая, не поехала, а вышла замуж за Мани, у которого двор с гулькин нос. А не вышла бы, так жил бы он, Ёггу, сейчас в Канаде, ворочал бы миллионами, а не торчал тут, не ходил бы в бесплатных батраках у собственного отчима, не мыкался бы без гроша в кармане, он же и жениться не может, потому как денег нет.

– Да вы же миллион огребете, – говорит Мани. Живется тут, в деревне, тяжело, конечно, кто спорит, и не дом у них, а развалюха, это верно, но скоро жизнь у них пойдет получше, и работать станет выгодней, когда они обзаведутся современным коровником и трактором. Не только Ёггу и его матушка заживут лучше – и Алекс, и вся деревня.

– А я не собираюсь делиться с Алексом, – ерепенится Ёггу. – Это мой миллион. Современный коровник, трактор? Дудки. Миллион заберу – и в Канаду. С Лохером уж как-нибудь договоримся, он даст еще парочку миллионов. В конце концов, он же отец. Все говорят, я на Лохера похож.

– Верно, – подает голос Алекс, все это время молчавший. Всякие там сельскохозяйственные новшества – это чепуха. Но свою половину миллиона он никому не отдаст. Ему уже тридцать восемь лет. На полмиллиона он и в городе сможет жить получше, чем тут.

– Кто это тут языком болтает про миллион или полмиллиона? – осаживает его Мани. Миллион получает вся семья, то есть треть миллиона получит жена Мани, и Ёггу с Алексом тоже по одной третьей.

– Я из этих денег ни гроша не возьму, – вмешивается жена Мани. Обойдя стол, она останавливается напротив Мани и смотрит ему в глаза. Это измочаленная тяжелой работой женщина, однако она выглядит моложе своих лет, хотя волосы у нее белые как снег; она все еще стройная и крепкая. – Я тогда вышла за тебя, Мани, потому что парень ты был порядочный и меня хотел взять в жены, несмотря на то что я была беременна от другого. Я понимала, что на Лохера нельзя рассчитывать. Теперь ты убедился, я была права. Лохер приехал не для того, чтобы тебе отомстить, как ты, может, вообразил. Он решил покуражиться над нами, бедными людьми, потому что он нас презирает, и тогда презирал, и нынче презирает. Наша судьба ему забава: деревенские перегрызутся из-за денег, ты же видишь, Ёггу и Алекс уже ссорятся. Пойдет раздор, потому что у одних семеро по лавкам, как у Гайсгразеров, а у других вся семья – двое, как у Штиреров. Помяни мое слово, Мани, в деревне сущий ад начнется, как только они тебя убьют, все друг на друга будут зубы точить, как волки, а наброситься не посмеют, от страха – вдруг кто проговорится. Да только что я тут болтаю. Тебе помирать-то, не мне. Но раз уж вышло нам с тобой навек проститься, то я тебе, Мани, кое-что скажу, а ты послушай. Ты остался таким же порядочным человеком, за какого я замуж выходила, но плакать я не буду, когда они на тебя красный бук свалят. Хорошо хоть смех меня не разбирает от твоей глупости, потому что глупость твоя просто несусветная, тут и вправду не до смеха. Работал ты как вол, Бог свидетель, все эти годы, и мы тоже надрывались, и Ёггу, и Алекс, и я – я, может быть, больше всех. И вот прикатил из Канады этот бахвал со своими миллионами, и что же ты делаешь? Отдаешь себя в жертву! Зачем? Получишь ты что-нибудь из этих денег? Да хоть бы для деревенских-то польза от этих денег была. Но смотри: денег они еще не получили, а уже кругом разврат, я не только о девчонках говорю. А между тем ты сто раз мог бы спасти свою жизнь, ты же тут, в долине, все стежки-дорожки знаешь, как свои пять пальцев. Полицейскому ты сказал хоть слово? Нет. Трактирщик соображает, почему полицейский ни о чем не должен догадаться, – он же мигом начнет вымогать денежки. А в «Монахе», в Верхнем Лоттикофене, сказал ты хоть слово кантональному депутату, или федеральному, или председателю общины? Не пикнул. Вы шли через Флётиген, и ты не заорал: «Люди! Меня хотят убить за четырнадцать миллионов!», а между прочим, все тогда так набрались, что ты в два счета мог бы смыться. И пастору ты ничего не сказал, там, во Флётигене, потом-то, в лесу, поздно было бы, они, чего доброго, пастора с обрыва скинули бы прямиком в ручей. Почему ты не сопротивлялся? Скажу тебе почему. Потому что всегда, всю жизнь ты об одном мечтал – обзавестись современным коровником и трактором, а еще потому, что ты ни с того ни с сего вообразил, будто Ёггу и Алекс об этом же мечтают. Потому и не сопротивлялся ты, а теперь вот сам видишь – никто не хочет заводить у себя современный коровник и трактор, ни Ёггу, ни Алекс, ни другой кто из деревенских. Все хотят только денег. Пропал ты, Дёфу Мани, и спасения тебе нет.

– Да будет тебе, мать, – говорит Мани. – Уж так получилось.

В дверях появляется трактирщик, говорит, пора, потом велит Рейфу Оксенблутту оставаться в доме – мол, так надо. Мани смотрит на жену:

– Прощай!

Она молчит. Все, кроме Рейфу, выходят вместе с Мани и, минуя «Медведя», спускаются в долину, переходят замерзший ручей и углубляются в лес Маннеренвальд. Луна поднимается над Бальценхубелем, но Эдхорн виден, только если смотреть от Маннеренвальда; становится светло почти как днем; заросший лесом склон довольно крут, идти тяжело, да еще и снег глубокий, они с трудом выбираются на поляну, посреди которой стоит высокое дерево, тот самый красный бук. Крестьяне окружают дерево, у всех в руках здоровенные топоры с длинными топорищами; дышат тяжело, дыхание точно клубы пара. Трактирщик осведомляется, подпилен ли ствол.

– Нынче после обеда мы его подпилили, – отвечает Мексу Оксенблутт.

– Садись, Мани, – говорит трактирщик.

Мани плотно притаптывает снег с той стороны, где бук ярко освещен луной, и садится, привалившись спиной к стволу там, где он подпилен.

– Начинайте, – командует трактирщик. Хиргу Хакер и Ноби Гайсгразер ударяют топорами по дереву, топоры отскакивают от твердого как железо ствола, удары звонко разносятся по долине, их хорошо слышно в деревне, но топоры раз от разу глубже вонзаются в дерево. Теперь рубит другая пара – Рес Штирер и Бинггу Коблер; трактирщик замечает, что у Мани, который все сидит, прислонившись к дереву, вроде губы шевелятся. Трактирщик делает знак, Коблер и Штирер опускают топоры, трактирщик, наклонившись к Мани, спрашивает, не надо ли чего.

– Луна. – Мани смотрит на нее, вытаращив глаза.

– Луна? – Трактирщик в недоумении. – Ну и что там луна? – И поворачивается к тем двоим с топорами: – Ерунда. Рубите!

– Ох, я не знаю, – говорит Бинггу.

А Рес говорит:

– Ты глянь на луну-то, трактирщик.

Трактирщик поднимает голову, смотрит.

– Ага, не совсем круглая, – говорит он.

– Кусочек куда-то делся, – испуганно бормочет Зему за его спиной.

Трактирщик, вдруг сообразив, что к чему, объявляет:

– Лунное затмение. Это каждый месяц бывает.

– Никогда не видел, – буркает Херменли Цурбрюгген.

– А вы когда смотрели-то на луну или на звезды? – вопрошает трактирщик. – Все вечера просиживаете у меня в трактире, а когда отправляетесь восвояси, луну вам все равно не увидеть, залив глаза-то. А лунное затмение, чтоб вы знали, случается чуть не каждую неделю. – Трактирщик уверяет, что видел однажды луну, от которой осталась только половинка, ни дать ни взять четвертушка сырной головки, а главное, затмение продолжается всего минуту-другую.

– Смотри, темноты прибавляется, – говорит Бинггу, – а луна все меньше и меньше…

Все умолкают, и тут от лесной опушки к ним приближается старик Гайсгразер, в лунном свете он похож на привидение. А свет постепенно убывает.

– Ну что, головы садовые, теперь поняли, почему Ваути Лохер подговорил вас, посулив миллионы, убить Мани нынче ночью, в полнолуние? – злорадно хихикает старик. – Потому что луна нынче треснет пополам, раскалившись от нутряного жара, вот увидите! Я уж сколько раз видел своими глазами, да только еще никогда в воскресенье. Нынче луна расколется на куски и упадет на землю, а куски-то – каждый больше всей Европы! Грядет погибель мира! Вот Лохер и раздает свои миллионы, на что они ему теперь-то? – Старик смеется и от радости прыгает, взметая снег, его сын Луди орет отцу:

– Заткнись!

А Бинггу Коблер точно одержимый бьет топором по стволу, Рес Штирер тоже принимается рубить как с цепи сорвавшись – упрямо, с адской быстротой и силой.

– Прекратить! – в ужасе вопит трактирщик. – Луна исчезает!

Опустив топоры, Бинггу и Рес, как и все остальные, таращатся на луну.

– Да не исчезает она, – говорит Рес, – к ней что-то такое ржавое, бурое вроде прилипло.

– Может, солнце, – предполагает Бинггу Коблер.

– Наверное, это Австралия, – возражает Зему Цурбрюгген. – Кажись, так в школе нас учили.

– Чепуха, – не соглашается Рес Штирер. – Земля же круглая, значит они не могут быть разом там, у себя и тут, на луне, ну эти, которые в Австралии живут, а то они по луне гуляли бы. Это ж дурь.

Крестьяне глазеют на луну. Ее лик с каждой секундой все мрачней и угрюмей, только что она была землисто-коричневой, а вот уже стала ржаво-коричневой, вокруг загораются звезды, которых только что не было, и наконец уже не луна – пылающее, изъеденное жуткими язвами око зловеще взирает с высоты на окрасившийся багрово-красным снег, на крестьян, сжимающих в руках топоры, словно обагренные кровью.

– Вали отсюда, Мани! – рычит трактирщик. – Слышь, вали! – И трактирщик бухается на колени. – Отче наш, иже еси на небесех!

Крестьяне подхватывают молитву:

– Да святится имя Твое…

Только старик Гайсгразер барахтается в снегу.

– Вот лопнет луна, – стращает он, – хлынет гной из ее нутра, и настанет конец света! – Старик вопит, взвизгивает, захлебывается от смеха.

Крестьяне молятся:

– Да приидет царствие Твое…

Мани, видно, не понял, что он свободен, и неподвижно сидит под деревом.

– Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли…

Мани наконец встает на ноги, и в этот миг у края пылающей багровой язвы в черноте неба вспыхивает ослепительно-белая искра.

– Она возвращается! – орет Херменли Цурбрюгген. – Луна возвращается! Луна!

Крестьяне вскидывают головы, гремит общий радостный вопль, все страхи улетучиваются – ослепительно-белая искра превращается в кусок прежней полной луны.

– Руби! – вопит трактирщик.

Рес и Бинггу взмахивают топорами и рубят, удар за ударом, могучими ударами рубят ствол, под которым сидит Мани, привалившись спиной к стволу, вытянув ноги на снегу, призрачно-багровый цвет снега с каждой секундой бледнеет; потом рубят Ноби и Хиргу, луна выступает больше – она все ярче, все великолепнее – из-под кровавой язвы, и та наконец растворяется без следа, а звезды гаснут; теперь рубят Хинтеркрахен, и старый Цурбрюгген, и Эбигер, и Фезер, и Эллен, и Бедельманн, и все остальные, и трактирщик, – каждый подскакивает к дереву, ударяет топором, еще удар, еще; красный бук валится, в эту минуту в вышине опять сияет полная луна, как до затмения, – большая, круглая, кроткая, мирная, льет она с небес серебряный свет.

– Надо вытащить его из-под ствола, – командует трактирщик, – ствол-то страх какой толстенный, Мани, кажись, в лепешку раздавило, сколько я вижу. Да, каша там.

Поэтому трактирщик слегка разочарован, когда в восемь утра, как рассвело, Латчер отказывается взглянуть на труп, сказав, он, мол, верит, что с Мани произошел несчастный случай, ну так чего ради труп осматривать.

Впервые за все время с того вечера, когда он вошел в трактир, явившись из зимнего мрака, Латчер покинул комнату наверху и спустился в трактирную залу. В шубе и сапогах, он сидит за длинным столом и пьет кофе с молоком из огромной чашки, напротив сидят Фрида и Энни. Трактирщик замечает: а руки-то у Латчера вроде трясутся, и вообще он разом постарел, лицо серое, бледное.

– Деньги наверху, – говорит Латчер.

Трактирщик, грохоча сапогами, взбегает по лестнице, распахивает дверь комнаты. На столе у окна – чемодан, незапертый, трактирщик откидывает крышку – деньги на месте. В постели нежится Лизетта, жена трактирщика.

– Мани угораздило под сваленный бук попасть. – Трактирщик не отрываясь смотрит на пачки денег. – Рубили на новые стропила для церквушки.

– Да мы слышали удары, – зевая, отвечает Лизетта.

Трактирщик все пялится на пачки денег, потом начинает пересчитывать:

– Десять тысяч, десять тысяч, десять тысяч… Э, погоди-ка, тут… десять тысяч, девять тысяч… – Он пересчитывает заново: девять тысяч, десять тысяч, восемь тысяч. – А-а, это вы, бабы, взяли деньги, каждая по тысяче!

Лизетта смеется:

– А ты как думал? Не задарма же. Или цена не устраивает? У нас найдется что рассказать.

Закрыв чемодан, трактирщик уносит его в спальню. Уже собираясь запереть дверь, он спохватывается, что у жены тоже есть ключ от спальни, и, забрав чемодан, спускается вниз. Латчера в трактирной зале нет. Трактирщик видит это еще с лестницы и спрашивает Энни, где Ваути.

– Почем я знаю.

Трактирщик велит ей идти в кухню мыть посуду, Энни ухмыляется:

– И не подумаю. Я там ничего не забыла.

Трактирщик орет на Фриду, почему она сидит сложа руки, когда работы невпроворот. Фрида заявляет, что она ему больше не прислуга: работать ей теперь незачем, она дочь миллионера и в скором времени станет невесткой другого миллионера, то бишь его самого, трактирщика, она же выходит замуж за его сына Зему. Трактирщика бросает в пот, и тут в маленьком оконце он видит: мимо проезжает «кадиллак».

Выехав из деревни, автомобиль все больше удаляется вниз по склону, направляясь к выходу из долины; у скалы, за которой дорога уходит в лес, Латчер сбрасывает скорость, догнав идущую по дороге жену мертвого Мани. Ее, Клери, дочь Цурбрюггена, Латчер не видел сорок лет. Она тащит чемодан. «Кадиллак» останавливается. Клери идет своей дорогой. Латчер опускает стекло, высовывается из машины:

– Эй, Клери, садись-ка!

Она останавливается, долго смотрит на него, наконец говорит:

– Ну, раз уж ты приглашаешь, Ваути Лохер.

Он открывает дверцу, Клери ставит чемодан на заднее сиденье, сама садится рядом с Латчером.

– Выглядишь как столетний старик.

– Старые мы стали, оба старые. – Потом, когда они едут через лес, он спрашивает: – Куда собралась-то?

– В Верхний Лоттикофен. Работу искать.

Машина медленно едет вниз, в долину. Чуть не у самого Флётенбахского ущелья Латчер резко выворачивает руль, и машина встает почти поперек дороги. Латчер выключает двигатель. Молчит, смотрит куда-то вперед.

– Клери, – наконец говорит он, – ты тогда не сказала мне, что беременна.

– Мы с Мани решили пожениться, значит, это только нас касалось, а не тебя.

– И Мани это не остановило?

– Ребенок есть ребенок, – говорит Клери.

Латчер молчит задумавшись, потом говорит:

– Оно и лучше, что ты вышла за Мани. С тобой-то мы из одного теста. Не ужились бы. – Он расстегивает шубу, ворот синего, потом ворот надетого вниз красного спортивного костюма. – Опять эти боли. Все как полгода назад. – Он откидывается на спинку сиденья, бессильно уронив руки. – Я недавно из больницы. Инфаркт у меня был.

Оба молчат. Небо над белыми елями блекло-серое, на востоке как будто сгустилась мутная, более светлая масса, однако солнца не видно. Латчер медленно, размеренно растирает себе грудь, просунув руку под оба воротника своих спортивных костюмов.

– Правду сказать, я тогда уехал из деревни просто в жуткой злости, но уже здесь, в лесу этом, разом я забыл про всякую злобу, такая меня тоска вдруг одолела, оттого что вот покидаю все это, и страну, и всю эту идиотскую Европу. Ну хорошо, на чужбине я разбогател, а честным путем или нечестным, не спрашивай. Я этими мыслями никогда не забивал себе голову. И не спрашивай о женщинах, которые у меня были на том берегу паршивой Атлантики, и о сыне, он все мое состояние унаследует, а негодяй такой, что мне сто очков вперед даст. Про вас и вашу убогую долину я там забыл. Да если начистоту, как только слинял на поезде из Флётигена, так никогда вас не вспоминал, пропали вы из моей памяти. – Латчер умолкает и правой рукой – как будто левая не действует – с трудом нашаривает что-то на дверце со своей стороны, стекла бесшумно опускаются, в машину врывается холодный сырой воздух; рядом с древним стариком, каким теперь стал Латчер, женщина выглядит словно вдруг помолодевшей. – В груди, – равнодушно говорит Латчер, – от середки до самой шеи. И рука левая, вся, от плеча до кончиков пальцев. – Он умолкает, женщина рядом с ним совершенно неподвижна, ему непонятно, слушала она его или нет. – А потом, значит, инфаркт. Не так сильно резало, как сейчас, но мне хватило. И вот, когда я неделя за неделей лежал пластом, стала мне вспоминаться наша деревня, не кто-нибудь отдельно, а просто – деревня. Да по правде, только этот вот лес. И я попросил собрать информацию о деревне, швейцарского консула единственный раз тогда видел. Потом прилетел в Цюрих и снял с одного из своих номерных счетов четырнадцать миллионов. – Латчер задумывается. – Наверное, из добрых побуждений. Чтобы хоть как-то вам помочь, четырнадцать миллионов – мелочь. Но как рассказал мне трактирщик, что ты была от меня беременна, такая на меня дикая злоба напала, совсем как тогда, ну я и поставил условие, ты знаешь какое, – что они должны убить Мани. По правде-то надо было требовать, чтобы убили тебя, но до этого злоба меня все же не довела, а Мани, наверно, подумал, что я могу такое условие выставить. А теперь вот вспоминаю тот вечер и разговор с трактирщиком и не пойму, правда ли злость меня обуяла или что другое. Может, просто мне дико захотелось еще пожить, потому и предложил я ту сделку. Потому что хочешь жить, значит хочешь и убивать, а не только с бабами кувыркаться, кто они, все эти, что в постели со мной валялись все десять дней ради тысячной бумажки, одной или нескольких, – не знаю и знать не хочу, и кого убили, мне тоже все равно. Вместо Мани мог быть кто угодно, я труп не стал смотреть, они могли бы вообще никого не убивать, деньги я и так дал бы. – Латчер умолкает. Слева от него на открытое окно опускается довольно крупная черная птица. – Всегда ко мне галки слетаются. И тогда слетались, – говорит Латчер, а черная птица перескакивает на его правую руку, лежащую на руле.

Клери говорит:

– Я должна была пойти во Флётиген, пока все были на сельскохозяйственной выставке, и заявить на тебя в полицию.

– Ты этого не сделала, – спокойно констатирует Латчер.

Она молчит. Потом отвечает:

– Если б сделала, то презирала бы Мани.

Латчер равнодушно замечает:

– Что толку – он мертв.