Помоги проекту - поделись книгой:
На палубе лежало множество изуродованных взрывом и опаленных огнем тел… Стонали и взывали о помощи раненые, обожженные и те, что оказались за бортом. Во всех внутренних помещениях корабля погасло электроосвещение, остановились работавшие механизмы, перестали подавать воду пожарные насосы. Выскочившие из своих кают, находившихся в основном в корме, полураздетые офицеры линкора (среди которых был командир и старпом – капитан второго ранга Городыский, приказавшие открыть кингстоны и затопить артпогреба остальных башен главного калибра) пытались организовать тушение многочисленных очагов пожара с помощью подручных средств – сбивая огонь чехлами из брезента, парусиной, шинелями и бушлатами моряков. А потом – и противопожарными средствами подошедших портовых буксиров и катеров. Но это мало помогало: горящие ленты зарядного пороха разносились по кораблю взрывами и ветром – повсюду вызывая все новые и новые очаги пожаров… Падая в воду, они еще и поджигали вытекшую из разрушенных отсеков линкора нефть…
Раздался еще один, более сильный, чем предшествовавшие, взрыв, и носовая часть линкора стала быстро оседать в воду, одновременно сильно кренясь на правый борт. Находившиеся на его верхней палубе и на бортах моряки экипажа стали прыгать в воду и плыть к окружившим линкор плавсредствам, а некоторые – к ближайшему берегу бухты и к Госпитальной пристани… Через несколько мгновений линкор перевернулся днищем вверх, обнажив гребные винты, и вскоре затонул.
По официальным сообщениям, вместе с кораблем погибли инженер-механик Игнатьев, два кондуктора (старшины) и 149 человек нижних чинов. Многих офицеров и сверхсрочников спасло то, что они находились в береговом увольнении до утреннего подъема флага… Позже скончались в госпиталях от ранений и ожогов еще 64 моряка. Десятки людей стали калеками, получив ранения и ожоги…
На следующий день после катастрофы поездом из Петрограда в Севастополь выехали две назначенные высочайшим повелением специальные комиссии: Верховная следственная и Техническая следственная. Их возглавил адмирал Н.М. Яковлев. Одним из членов технической комиссии был назначен генерал А.Н. Крылов – академик, выдающийся корабельный инженер, проектировавший и участвовавший в строительстве «И. М.».
За полторы недели работы комиссии в Севастополе перед ней прошли все оставшиеся в живых офицеры и матросы «И. М.», а также очевидцы с других кораблей. В итоге расследования было установлено, что «причиной взрыва послужил пожар, возникший в носовом зарядном арт. погребе линкора, в результате возгорания картузного 305 мм порохового заряда, повлекшего за собой взрыв нескольких сот зарядов и снарядов главного калибра, находившихся в носовых погребах. Что, в свою очередь, привело к пожарам и взрывам боеприпасов, хранившихся в погребах и кранцах первых выстрелов 130 мм орудий противоминного калибра и боевых зарядных отделений торпед. В результате – была разрушена значительная часть корпуса, в том числе и борт. Забортная вода стала заливать его внутренние помещения, вызвав крен и дифферент на нос. А после экстренного затопления остальных артиллерийских погребов главного калибра (что полагалось делать при возникновении пожаров и угрозе взрыва боеприпасов. –
Предотвратить гибель линкора после повреждения наружного борта, выравнивая крен и дифферент затоплением других отсеков, было невозможно…».
Рассмотрев вероятные причины возникновения пожара в артилерийском погребе, комиссия остановилась на трех наиболее вероятных: самовозгорание пороха заряда, небрежность в обращении с огнем или самим порохом и – «злой умысел».
В заключении комиссии говорилось, что «прийти к точному доказательно обоснованному выводу не представляется возможным, приходится лишь оценивать вероятность этих предположений…».
В ноябре 1916 года совершенно секретный доклад комиссии лег на стол морского министра адмирала И.К. Григоровича, который выводы из него доложил царю. А потом – в связи с революционными событиями последующих лет – все эти документы перекочевали в архив. Тем не менее уже к концу 1916 года по проекту А.Н. Крылова и под руководством севастопольского корабельного инженера Сиденснера были начаты работы по подъему «И. М.», успешно завершенные в 1917 году. А после выгрузки с корабля оставшихся боеприпасов он был отведен в док, где и оставался – вверх килем до 1923 года. Потом его вывели из дока, перевернули и поставили на мель у входа в гавань, где он и простоял до 1926 года, когда его снова ввели в док и разобрали на металл. А оказавшиеся уцелевшими при взрывах три бронированные башни с 305-миллиметровыми орудиями были подняты со дна бухты и установлены на берегу. Они сыграли важную роль в ходе героической обороны Севастополя в 1941–1942 годах.
Дальнейшим расследованием с целью выявить подлинную причину пожара в артиллерийском погребе «И. М.» новые власти не стали. И вся эта темная история как бы канула в Лету, правда найдя некоторое отражение в творчестве отдельных советских писателей.
Уже после Великой Отечественной войны один из них – А. Елкин – через свои контакты с органами безопасности сумел выявить и обнародовать некоторые сведения о работе в Николаеве с 1907 года (в том числе на судостроительном заводе, строившем русские линкоры) группы немецких шпионов во главе с резидентом Берманом. Это вскрылось органами ОГПУ еще в начале 1930-х годов, когда ее члены (в частности, городской голова Николаева Матвеев, инженеры верфи Шеффер, Линке, Феоктистов и другие, а также ранее обучавшийся в Германии электротехник С гиб ней)[8]
были арестованы. И по словам Елкина, в ходе следствия дали показания об участии в подрыве «И. М.», за что непосредственными исполнителям – Феоктистову и Сгибневу – было обещано Берманом по 80 тысяч рублей золотом каждому… Сам же Берман, по этим сведениям, был награжден за подрыв «И. М.» Железным крестом. Но наших чекистов тогда такие дела – дореволюционной давности – мало интересовали, они рассматривались не более чем исторически любопытная «фактура». И поэтому информация о подрыве «И. М.» не получила должной разработки.
Несколько лет назад сотрудники Центра общественных связей и Центрального архива ФСБ России А. Черепков и А. Шишкин в своей публикации в «Морском сборнике» документально подтвердили многозначительный факт разоблачения в 1933 году в Николаеве глубоко законспирированной группы разведчиков и диверсантов, возглавляемой немцем В. Берманом, работавшей там с предвоенных времен и «ориентированной» на местные судостроительные заводы. Правда, они не нашли конкретных доказательств ее участия в подрыве «И. М.», что неудивительно, ибо основное внимание следствия по этому делу занимала ее текущая – вредительская деятельность. Во всяком случае, если там действительно существовала шпионская группа, то ее причастность к гибели линкора нельзя полностью отрицать.
К тому же есть сведения, что летом 1917 года русская агентура, работавшая в Германии, добыла и доставила в Морской штаб несколько небольших металлических трубочек. Они были направлены в лабораторию и оказались сделанными из латуни механическими взрывателями. Отпечатанные с них фотографии секретным порядком были разосланы и в штабы союзных флотов. Тогда же выяснилось, что точно такая же трубка была найдена в матросской бескозырке в бомбовом погребе тоже таинственно взорвавшегося в августе 1915 года от возникновения пожара (но не затонувшего) итальянского дредноута «Леонардо да Винчи».
Пронести на «И. М.» подобную трубку и положить ее в незапиравшееся подбашенное отделение не составляло особого труда – это мог сделать кто угодно: система безопасности была аховая…
А немецкий резидент Верман развил в Николаеве бурную деятельность, завербовав ряд работников «Руссуда». Самым ценным его приобретением стал электротехник Сгибнев, который позже на следствии показал:
«В период 1912–1914 гг. я передавал Верману различные сведения о ходе их (линкоров. –
Моряки, погибшие при взрыве и затоплении «И. М.», а также умершие от ожогов и ран в госпитале, были похоронены в Севастополе (в основном на старом Михайловском кладбище). Вскоре в память о катастрофе и ее жертвах на бульваре Корабельной стороны города соорудили памятный знак – Георгиевский крест (по одним сведениям – бронзовый, по другим – каменный из местного белого инкерманского камня). Сохранившийся во время Великой Отечественной войны и простоявший там до начала 1950-х годов и потом – снесенный. Лет десять назад на Северной стороне Севастополя – на Братском кладбище, неподалеку от основной братской могилы моряков, погибших 29 октября 1955 года вместе с линкором «Новороссийск», появились бетонные сегменты, на которых написано, что там похоронены русские моряки с линкора «Императрица Мария». До сих пор на них нет ни фамилий, ни каких-либо других сведений о количестве похороненных там людей…
Сталин в Крыму
Иосиф Виссарионович часто бывал в этих местах. По мнению краеведов, впервые Сталин побывал в Крыму в июле 1929 года – тогда он вместе со своим земляком Серго Орджоникидзе посетил в Севастополе крейсер «Червона Украина».
Но по-настоящему значимым стал другой визит «отца народов» на полуостров в феврале 1945 года. Было принято решение о том, что конференция глав государств – участников антигитлеровской коалиции пройдет в Крыму. Наутро после этого Ялта, выражаясь фигурально, проснулась знаменитой.
За подготовкой к проведению конференции товарищ Сталин следил лично. Крым, напомним, только-только был освобожден от гитлеровских войск. В сложных условиях разрухи дворцы были подготовлены к приему и размещению делегаций за восемнадцать (!) дней. Слово Сталина было законом, невыполнение которого каралось просто – расстрелом или лагерями.
В дни проведения конференции резиденцией генералиссимуса был, пожалуй, самый скромный – насколько это определение применимо ко дворцу – Юсуповский дворец в Кореизе. Именно там состоялось предварительное совещание министров иностранных дел. Именно там Сталин дал торжественный обед в честь президента США Рузвельта и премьер-министра Великобритании Черчилля.
…Терракотовые венецианские львы, стерегущие вход в Юсуповский дворец и поныне, отлично помнят знаменитых гостей. А в апартаментах сохранился рабочий стол, покрытый зеленым сукном, и телефон тех времен.
– Товарищ Сталин слюшает…
Как утверждают многие знатоки местной истории, Иосиф Виссарионович отдыхал в Кореизе и после войны, когда во дворце устроили государственную дачу.
До недавних пор Юсуповский дворец принадлежал ДУСе – Державному управлінню справами президента України, и практически был закрыт для простых смертных.
ДУСя использовало дворец в качестве элитного четырехзвездочного отеля. Самые роскошные апартаменты в нем названы в честь князя Юсупова. Есть апартаменты с многозначительными названиями: «Сталин» и «Молотов». Кроме уютного ресторана и бара, в распоряжении гостей кинозал, бильярдная, теннисный корт, площадка для игры в мяч, отдельный пляж с сауной и бассейном и т. д. и т. и.
Апартаменты «Сталин» площадью 200 квадратных метров с одним холлом, одним кабинетом, двумя спальнями, двумя балконами и тремя ванными комнатами стоят 1000 долларов в сутки. А отдых там вызывает у тех, кто может себе это позволить, примерно такие впечатления, как у некоей киевлянки Анны, оставившей свой отзыв на одном из интернет-сайтов, продающих сегодня «Сталина», «Молотова» и «Юсупова» оптом и в розницу: «Отдихала в юсуповском дворце с компанией на майские праздники… Впечатление хорошие! Отдихать там понравиться тем, кто любит окунуться в историю, поспать на старых кроватях… С лоджии очень красивый вид на море… Вкусно готовят, особенно манную кашу (до этого не любила), блинчики с черной икрой… Вообщем отдих пасивный получился, но не обычный…» (орфография и пунктуация автора отзыва сохранены).
Если 1000 долларов в сутки для вас немного дороговато, не отчаивайтесь и отправляйтесь в другие крымские дворцы. Присутствие товарища Сталина помнят все южно-бережные дворцы – не только Кореизский, но и Ливадийский, Воронцовский, Массандровский.
Еще один любимый дворец вождя принадлежал некогда российскому императору Александру III. Массандровский дворец стал местом крымской резиденции вождя в 1947 году. Правительственный объект, расположенный в Верхней Массандре, получил название Большая Сосновка. Когда встал вопрос о возможном отдыхе Иосифа Сталина в Крыму, тогдашний начальник Второй комендатуры, генерал-лейтенант Игнатишвили выбрал дворец Александра III в Массандре. В сентябре 1947 года он подъехал к управлению курортов Крыма, вызвал начальника, посадил его с собой в машину и отвез в Массандру. Игнатишвили показал на дворец и служебные помещения, где располагался профсоюзный санаторий, и велел, чтобы к утру там никого не было.
Приказано – выполнено. Утром территория была взята под охрану, и в августе 1948 года Иосиф Сталин прибыл на отдых в Большую Сосновку. Вождь народов в море не купался и южном солнышке не загорал: в основном он гулял по парку и работал в саду. Иногда Иосиф Виссарионович поднимался на несколько километров выше дворца – в горы на охоту.
Так вот, рассказывают, что как-то, прогуливаясь по горным тропам, Сталин высказал пожелание поставить там бревенчатую избу. Мастера, как в старину, построили ее без единого гвоздя из сибирских лиственниц, оборудовав внутри кабинет, столовую, спальню и гостиную. Через два года, когда вождь снова приехал в Крым на отдых, он осмотрел «избу», нашел, что она слишком велика, и больше никогда туда не заходил.
Так в горах над Большой Сосновкой появилась Сосновка Малая. Преемники Сталина проводили там переговоры с лидерами других стран, а в это время по соседству под открытым небом накрывались столы для угощения.
Некогда крымская земля была буквально утыкана скульптурными изображениями «вождя народов». Их уничтожили после разоблачения культа личности на XX съезде КПСС, однако нет-нет да и объявится на полуострове группа энтузиастов, готовых вновь увековечить в камне, чугуне или бронзе советского диктатора.
Ну вот, например, в начале нынешнего десятилетия севастопольские коммунисты предлагали установить в городе-герое огромную бронзовую статую вождя. По их мнению, Сталин как никто другой символизирует идею… соборности украинского государства. Ведь именно под руководством вождя народов были в свое время собраны воедино украинские земли. А рядом с отлитым из бронзы Сталиным коммунисты предлагали поставить миниатюрную чугунную фигурку Хрущева, окрашенную под золото. Последний должен был символизировать золотой подарок, сделанный им Украине в 1954 году.
Не поострили – и хорошо! Имя Сталина и сегодня по-прежнему находится в центре ожесточенных исторических и политических споров. Одни считают его величайшим государственным и политическим деятелем, а другие – величайшим диктатором и злодеем XX века. И как это ни парадоксально на первый взгляд звучит, и те и другие абсолютно правы19.
Эх, дороги… Кто и когда ездил по ВИП-трассам полуострова?
Впервые крымчане столкнулись с мерами по обеспечению безопасности высокопоставленных визитеров во время Ялтинской конференции в 1945 году. Тогда ее участники приземлялись на аэродроме Саки и ехали через Симферополь по маршруту: Евпаторийское шоссе – переулок Персиковый – улица КИМ, сворачивали на Перекопскую (ныне Гагарина) – бульвар Ленина – улицы Карла Маркса, Серова, Розы Люксембург – переулок Совнаркомовский – площадь Советская – улица Ленина – и вниз по улицам Шмидта, Воровского, Алуштинской (теперь Беспалова) – на Ялтинское шоссе. По всему пути иногда полностью прекращено движение. В жилые дома и квартиры, выходившие на трассу следования, направлялись работники тогдашних НКВД и НКГБ, прикомандированные из других городов. Жильцам рекомендовалось оставаться дома и воздержаться от попыток открыть окна…
После 1945 года мир вступил в ядерную эпоху. Стратегические вооружения на полуострове не размещались, однако Крым внес свою лепту в создание «щита России». Хорошо известно, что испытания отечественного атомного и водородного оружия проводились в Казахстане и на Новой Земле. Но базовый центр многих экспериментов находился в поселке Багерово близ Керчи. Здесь «изделия» готовились к испытаниям, с местного аэродрома поднимались самолеты-носители, поблизости работали научные учреждения, занимавшиеся анализом полученных результатов.
Полигон номер 71 Военно-воздушных сил страны близ Багерова стал ареной чрезвычайно важных экспериментов. Прежде чем сбрасывать на северных и среднеазиатских опытных площадках бомбы с ядерными зарядами, необходимо было проверить механизмы сброса и взрыватели. С весны 1949 года здесь, около Керчи, прошла серия испытаний. Самолет-носитель бросал на полигон номер 71 бомбы, идентичные по форме, массе и размерам первой отечественной атомной РДС-1 (аббревиатура означала «Россия делает сама»), с теми же взрывателями, но не ядерные, а обычные.
Только после того, как крымские эксперименты прошли успешно, приступили к опытам с настоящими ядерными бомбами на восточных и северных полигонах. Так что можно смело утверждать, что крымский полуостров – колыбель «русского атома».
Что касается оружия тактического, то оно складировалось на базе «Кизилташ» в 18 километрах от Судака. («Спецоружие» Черноморского флота находилось в ведении 6-го отдела ЧФ и базировалось в Балаклаве.) Сам кизилташский объект размещался на священном месте бывшего монастыря, который военные превратили в базу, окружили колючей проволокой и выставили усиленные наряды охраны. Шоссе А-294, соединяющее Судак с Планерским и Насыпным, в отдельных местах было пущено по искусственной выемке в грунте с тем, чтобы водители и пассажиры проезжавших автомашин не могли видеть происходящего в «зоне». Вдоль дороги стояли знаки «Остановка запрещена». Если кто-либо все же останавливался, то словно из-под земли появлялись люди в форме сотрудников ГАИ либо одетые «в гражданку». Угрожая суровыми карами, они требовали продолжать движение.
Время от времени из «Кизилташа» выезжали автоколонны, состоящие из фургонов, сопровождаемых джипами ГАЗ-69. Они следовали по А-294 до Насыпного, где сворачивали налево, на шоссе Новороссийск – Севастополь, проезжали через Симферополь по Феодосийскому шоссе (теперь проспект Победы), улицам Кирова, Козлова, Севастопольской и покидали город в западном направлении. Сотрудникам милиции строго-настрого запрещалось останавливать «кизилташские» автомобили. Доподлинно известно, что однажды некий милиционер проигнорировал этот запрет… и был немедленно уволен из органов МВД. Местные подростки в поисках приключений не раз пытались проникнуть на территорию базы, после чего администрации их школ с немалыми сложностями приходилось вызволять бедолаг.
Наличие на полуострове «режимных» объектов приводило к увеличению числа работников правоохранительных органов, что в целом уменьшало криминогенную обстановку. Этому же способствовало и регулярное пребывание в области высших руководителей страны. После февраля 1945-го международные саммиты в Крыму не проводились: все основные вопросы мироустройства были решены в Ливадии, и «перерешать» их «дядюшка Джо» не собирался, хотя сам регулярно проводил отпуск на полуострове, предпочитая Массандровский дворец.
Сталинская администрация инициировала два перспективных проекта. Один из них – строительство шоссейной дороги Москва – Харьков – Симферополь, по которой с равным успехом могли следовать и танки, и правительственные лимузины, и комбайны. Сооружение объекта началось в 1948 и завершилось к 1950 году.
Другой инициативой стало принятие правительственного постановления (1950 г.) о сооружении Каховской ГЭС, Южно-Украинского и Северо-Крымского каналов. Днепровская вода пришла в Крым уже при новых лидерах – Никите Сергеевиче Хрущеве и Леониде Ильиче Брежневе. Канал упрочил достигнутый в конце XIX века статус Крымской области как «житницы» России, а также позволил ей стать ее «рисовым полем»[9].
В то же время ГЭС и ирригационные сооружения объективно поставили полуостров в энергетическую и водную зависимость от Украинской ССР. Вот почему известное решение от 19 февраля 1954 года о передаче Крыма в состав Украины стало закономерным продолжением тенденций, заложенных на рубеже 1940—1950-х годов.
Никита Хрущев, прибывая в Симферополь, следовал по Киевской – Ялтинской улицам. Нередко он сворачивал от площади Куйбышева вправо и останавливался в правительственной гостинице на улице Богдана Хмельницкого, 16 (сейчас в этом здании находится Центр охраны материнства и детства). Здесь «наш Никита Сергеевич» проводил совещание с местным руководством. («Наш Никита Сергеевич» – название документально-биографического фильма, вышедшего на экраны к 70-летию Н. Хрущева 17 апреля 1964 года и изъятого из проката уже 14 октября того же года после смещения главного героя с поста.)
В 1972 году в Нижней Ореанде вблизи Ялты прошли переговоры Леонида Брежнева с тогдашним президентом США Ричардом Никсоном. Симферопольцы вновь оказались очевидцами «спецпроезда», но маршрут его изменился. Теперь высокий гость приземлился в аэропорту Симферополь Центральный. Рядом с основным («стеклянным») аэровокзалом еще с хрущевских времен действовал виповский корпус, от которого колонна выруливала на улицу Мальченко, с нее поворачивала направо, на Евпаторийское шоссе, по которому и следовала до Молодежного. Здесь выполнялся поворот налево (до сих пор в этом месте в разделительной полосе сохранился разрыв, загороженный ныне сеткой). Спецавтомобили проезжали через железнодорожный переезд (теперь закрытый; на его месте – платформа для электропоездов Молодежная) и выходили на московскую трассу у сельхозинститута, где имелся стационарный пост ГАИ (от него остался фундамент и антенна радиостанции), далее двигались прямо по улице Киевской, через площади Московскую и Куйбышева (унаследовавшую от Советской статус «перекрестка номер 1»), мимо автовокзала и затем – по Ялтинской.
Движение автотранспорта по маршруту следования Никсона было прекращено практически в течение всего дня. На примыкающих улицах образовались многокилометровые пробки. Не ходили даже троллейбусы. Однако, в отличие от 1945 года, власти не удаляли с тротуаров пешеходов, а лишь не позволяли им переходить проезжую часть. Более того, желающим поприветствовать лидеров выдавали маленькие американские и советские флажки. В то же время меры безопасности были беспрецедентными. Жители города впервые увидели над головами вертолеты с работниками правоохранительных органов.
Леонид Брежнев тоже многократно ездил по этому маршруту, почти всегда безостановочно. Впрочем, иногда для поездок в Крым генеральный секретарь пользовался услугами железнодорожного транспорта, выходя на специально построенной платформе станции Пролетная, между Остряковой и Элеваторной. В 1980 году был сооружен мостовой переход над железнодорожными путями и Московской трассой, соединявший Евпаторийское шоссе с Симферопольской объездной дорогой. Теперь колонна не поворачивала в Молодежном, а следовала прямо до Мирного, где выходила на примыкающую слева Объездную дорогу и огибала по ней город, попадая на Ялтинскую лишь между остановками «Студенческий городок» и «Больничный городок».
«Перекрестком номер 1» стало соединение Объездной с улицы Ялтинской, которое имеет сложную форму и отличается плохой видимостью. Вот почему для безопасного вывода спецавтомобилей на главную дорогу требовались усилия не одного регулировщика, а целой бригады, занимавшей позиции на дальних подступах к пересечению. По наличию около «Студгородка» офицеров милиции в парадной белой униформе симферопольцы определяли, скоро ли проследует «дорогой Леонид Ильич». В лесополосе, отделяющей Ялтинскую от Беспалова, на трансформаторной будке до сих пор сохранился металлический кожух от телефона милицейской спецсвязи (сведения о перемещениях лидера запрещалось тогда передавать по обычным УКВ-радиостанциям, бывшим на вооружении ГАИ, так как они не отличались совершенством и не обеспечивали защиты от прослушивания).
Леонид Брежнев вел себя на полуострове как высокопоставленный экскурсант. Его поездки по краю носили познавательный характер. Так, 22 июля 1979 года он посетил Феодосию, побывал в местах, где в годы Великой Отечественной шли ожесточенные бои, возложил цветы к памятникам погибшим в ходе Гражданской и Великой Отечественной войн. Он отметился и на объектах, связанных с революционным прошлым, – в частности, в Феодосийском порту, интересовавшем высокого гостя лишь как историческая сцена бунта на броненосце «Потемкин». Кроме этого, осмотрел старинные архитектурные памятники, картинную галерею И.К. Айвазовского, где оставил трогательную запись в книге почетных посетителей. На следующий год такого рода экскурсия была совершена в Севастополе, опять-таки с «дежурными блюдами»: диорама, панорама и т. д.
Вслед за предшественниками Михаил Горбачев трижды воспользовался «Нижней Ореандой», доставшейся в наследство от Хрущева и Брежнева, и, соответственно, Симферопольской объездной дорогой: в 1985, 1986 и 1987-м. Но начиная с 1988 года стал проводить лето на специально построенной даче «Заря» близ Фороса. Изменился и маршрут следования. Отныне «Борт номер 1» приземлялся не в Симферопольском аэропорту, а на военном аэродроме Бельбек между Северной стороной и Качей. Колонна выезжала на дорогу Симферополь – Севастополь между Верхнесадовым и Мекензиевыми горами, двигалась через Инкерман (бывший Белокаменск), железнодорожные переезды, узкий мост над рекой Черной, сворачивала влево, на Севастопольскую объездную дорогу, по которой попадала на шоссе, ведущее из Севастополя в Ялту. Дорога оказалась очень неудобной, поэтому начали строительство шоссе, получившего в народе название «Горбачевштрассе». Оно начиналось на кольцевой развязке около нынешнего поста ГАИ в Мекензиевых горах и кончалось мостом над железнодорожной веткой в Балаклаву, которым соединялось с объездной дорогой вокруг Севастополя. Завершить стройку до 1991 года не успели. Открыли движение лишь в 2002 году уже для Леонида Кучмы.
Экскурсионная программа энергичного Горбачева оказалась более скромной, чем у пожилого Брежнева. Известны только два выхода Михаила Сергеевича «людей посмотреть и себя показать». Один состоялся 4 августа 1985 года, еще с «Нижней Ореанды». Огромное количество сотрудников 9-го Главного управления КГБ из Москвы, их симферопольских коллег, а также местных милиционеров, переодетых «по гражданке», были выведены на центральные улицы Ялты, движение автотранспорта по ним было перекрыто, а парковка загодя запрещена. Стоявшие в порту пассажирские суда буксирами вывели на внешний рейд из опасения, что на них могут оказаться террористы-снайперы. В 19.00 Михаил Горбачев, его супруга Раиса Максимовна и их внучка Ксюша, которой тогда было пять лет, окруженные плотным кольцом охранников, появились на главной площади города-курорта, между Центральным универмагом, горисполкомом и кинотеатром «Сатурн». Проведя бессодержательный разговор с зеваками-курортника-ми, чета Горбачевых прошла через подземный переход к памятнику Ульянову-Ленину, возложила цветы, еще немного побеседовала с народом около Клуба моряков, продефилировала по набережной до Гастронома и там села в черные автомобили, которые, включив мигалки, на огромной скорости унеслись в направлении «Нижней Ореанды». Все шоу заняло 30 минут.
Повторилось оно в 1988 году, уже с «Зари», когда Горбачев совершил вылазку в Севастополь, где на площади Нахимова беседовал о перестройке с любопытствующими (большей частью экскурсантами из других регионов, в составе тургрупп приехавших в закрытый тогда город-герой).
Ни в Ялтинский, ни в Севастопольский горкомы партии и горисполкомы, ни в штаб ЧФ «отец русской демократии» не заглядывал и представителей этих органов о своих вояжах не информировал. Это, понятное дело, отнюдь не способствовало росту авторитета Горбачева у партийно-советского актива и военного командования. Вот, в частности, почему, кстати, во время известных событий августа 1991-го политическое руководство Крыма заняло выжидательную позицию и не рвалось выручать шефа из «заточения», а тогдашний командующий ЧФ адмирал Михаил Хронопуло публично выступил с заявлением, что «перестройка зашла в тупик», тем самым фактически поддержав ГКЧП, за что сразу после прихода к власти Ельцина и поплатился20.
Эхо войны
Брошенный гарнизон, или как мы оставляли Севастополь
Не так давно исполнилось 70 лет со дня одного из самых горьких и позорных событий Великой Отечественной войны. 4 июля 1942 года было передано по радио и опубликовано в прессе сообщение Советского информбюро «250 дней героической обороны Севастополя». Начиналось оно так: «По приказу Верховного командования Красной армии 3 июля советские войска оставили город Севастополь…»
Это была заведомая ложь: советские войска не оставляли Севастополь. Наоборот, это их оставили там, бросив на произвол судьбы.
Предыстория событий такова. 28 октября 1941 года 11-я армия вермахта под командованием генерал-полковника Эриха фон Манштейна прорвала Ишуньские позиции, разгромив при этом две советские армии. В результате через две недели немцы захватили почти весь Крым. К середине ноября Красная армия удерживала только Севастополь, который был плотно заблокирован врагом с суши.
Для обороны города Ставка Верховного главнокомандования (СВГК) создала достаточно сильный Севастопольский оборонительный район (СОР), гарнизон которого состоял из военнослужащих Черноморского флота и Приморской армии. Начальником СОРа был назначен командующий ЧФ вице-адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский, а его заместителем – командующий Приморской армией генерал-майор Иван Ефимович Петров.
В мае 1942 года в результате упреждающего наступления немцы разгромили войска Крымского фронта и полностью захватили Керченский полуостров. Это позволяло им бросить все имеющиеся силы на Севастополь. Советское командование прекрасно это осознавало. Командующий Северо-Кавказским фронтом маршал С.М. Буденный 28 мая направил руководству СОРа директиву № 00201/оп.:
«…Приказываю: 1. Предупредить весь командный, начальствующий, красноармейский и краснофлотский состав, что Севастополь должен быть удержан любой ценой. Переправы на Кавказский берег не будет…»
То есть их директивой оставили умирать…
7 июня 1942 года после пяти суток мощного артиллерийского обстрела и авианалетов немцы начали третий штурм города. В итоге жесточайших боев 26 июня они овладели всей внешней линией обороны. В следующие дни ситуация постоянно ухудшалась. Гитлеровцы захватили Сапун-гору и Малахов курган.
Утром 30 июня Ф. Октябрьский отправил следующее сообщение: «Тт. Кузнецову, Буденному, Исакову. Противник ворвался с северной стороны на Корабельную сторону. Боевые действия принимают характер уличных боев. Оставшиеся войска сильно устали, ярко выражая апатию. Резко увеличилось количество самоутечки, хотя большинство продолжает героически драться. Противник резко увеличил нажим авиацией, танками, учитывая резкое снижение нашей огневой мощи; надо считать, в таком положении мы продержимся максимум два-три дня. Исходя из данной конкретной обстановки прошу вас разрешить мне в ночь с 30.06 на 1.07.1942 года вывезти самолетами «Дуглас» 200–250 ответственных работников, командиров на Кавказ, а также, если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя генерал-майора Петрова».
Буденный немедленно передал полученную депешу в Ставку, добавив от себя следующее:
«1. Подготовленных рубежей для дальнейшей обороны СОР больше не имеет.
2. В результате утомлений снизилась боеспособность войск.
3. Резкой помощи с моря и воздуха мы оказать не можем. Все корабли, прорывающиеся в Севастополь и обратно, подвергаются сильной бомбардировке с воздуха и торпедным атакам катеров и подводных лодок. Только за последние три-четыре дня на подступах к Севастополю потоплены подлодка Щ-214, подлодка С-32, миноносец «Безупречный».
Сильно поврежден 86 самолетами лидер «Ташкент». Учитывая, что намечаемая операция под № 170457 уже не может оказать влияния на судьбу СОР, прошу:
1. Подтвердить задачу войскам СОР вести борьбу до конца, тем самым обеспечить возможный вывоз из Севастополя.
2. Разрешить Военному совету ЧФ вылететь в Новороссийск. На месте оставить старшим генерал-майора т. Петрова.
3. Возложить на Октябрьского организацию вывоза из Севастополя, возможного в данных условиях обстановки, используя все средства флота.
4. Прекратить подвоз СОР пополнения и продовольствия.
5. Продолжать вывоз раненых самолетами и боевыми кораблями.
6. Для уничтожения самолетов противника на его аэродромах, тем самым облегчения блокады Севастополя, возможности прорыва кораблей к Севастополю и обратно, прошу выделить немедленно в мое распоряжение (сколько возможно) дальнебомбардировочную авиацию».
Через несколько часов томительного ожидания Семен Михайлович получил ответ из Москвы:
«Директива Ставки В ГК
№ 170470
Командующему войсками Северо-Кавказского фронта
Об утверждении предложений по свертыванию обороны в районе Севастополя 30 июня 1942 г. 16 ч. 45 мин.
Ставка Верховного Главнокомандования утверждает ваши предложения по Севастополю и приказывает приступить к их немедленному выполнению. По поручению Ставки Верховного Главнокомандования Начальник Генерального штаба
Нарком ВМФ Н. Кузнецов получил сообщение Октябрьского в тот же день в 14 часов. Переговорив со Сталиным, он в 16 часов послал Военному совету Черноморского флота телеграмму: «Эвакуация ответственных работников и ваш выезд разрешены».
Но вот генералу Петрову явно не хотелось оставаться на месте за старшего. В тот же вечер на заседании Военного совета он сумел повернуть дело так, что командовать войсками в Севастополе оставался не он, а другой генерал-майор, П. Новиков.
Таким образом, было принято решение об эвакуации для избранных. Формально всю ответственность за это можно переложить на Ставку, а точнее, на Сталина. Однако трудно ожидать, чтобы в Ставке могли доподлинно знать о ситуации в СОРе и о реальном состоянии кораблей Черноморского флота.
На самом же деле части СОРа могли еще держаться, а сколько – зависело от поддержки флота. Бегство же начальства оказало на подчиненных сильнейший деморализующий эффект и привело в результате к полному развалу обороны. Тот самый генерал-майор Новиков, которого Петров оставил вместо себя, при попытке сбежать из Севастополя попал в немецкий плен, где на допросе заявил следующее: «Можно было бы еще держаться, отходить постепенно, а в это время организовать эвакуацию. Что значит отозвать командиров частей? Это развалить оборону, посеять панику, что и произошло».
Многие участники последнего сражения за Севастополь, как советские военнослужащие, так и немцы и их союзники, считали, что обороняющиеся вполне могли отразить третий штурм города. Гитлеровцы несли огромные потери и наступали из последних сил. Выживший снайпер из 25-й Чапаевской дивизии вспоминал: «Когда нас уже пленными гнали, немцы смеялись: «Дураки вы, иваны! Вам надо было еще два дня продержаться. Нам уже приказ дали: два дня штурм, а затем, если не получится, делать такую же осаду, как в Ленинграде!» А куда нам было держаться! Все начальство нас бросило и бежало. Неправда, что у нас мало было боеприпасов, все у нас было. Командиров не было. Если бы начальники не разбежались, мы бы города не сдали…»
В ночь на 1 июля на Херсонесском аэродроме совершили посадку 13 самолетов «Дуглас», предназначенных для вывоза начальства. Обладатели специальных посадочных талонов подходили к машинам небольшими группами. Они старались не привлекать к себе внимания расположившихся близ аэродрома в надежде на эвакуацию многочисленных раненых солдат и матросов. Но далеко не у всех это получилось…
Историк Г. Ванеев, долгое время занимавшийся изучением второй обороны Севастополя, приводит такой факт: «Когда к самолету подходили командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский и член военного совета флота дивизионный комиссар Кулаков, их узнали. Скопившиеся на аэродроме воины зашумели, началась беспорядочная стрельба в воздух… Но их поспешил успокоить военком авиационной группы Михайлов, объяснив, что командование улетает, чтобы организовать эвакуацию из Севастополя».
Свидетель эвакуации Ф. Октябрьского лейтенант В. Воронов писал в воспоминаниях, что командующий флотом прибыл к самолету, переодевшись в какие-то гражданские обноски, «в потертом пиджаке и неказистой кепке». Подобного рода зрелище произвело на присутствующих очень плохое впечатление.
Сам Филипп Сергеевич о деталях своего отъезда из Севастополя впервые упомянул в 1966 году в письме редактору газеты «Красная Звезда»: «Я не описывал, считал это ненужным, как меня самого вывезли из этого кошмара, как… надели на меня какой-то плащ, вывели наружу, посадили и увезли». Позже вице-адмирал рассказывал своей дочери, как по взлетающему самолету стреляли из винтовок и автоматов брошенные бойцы. Но из автомата транспортный самолет не собьешь…
В этот первый самолет залез и комендант Херсонесского аэродрома майор Попов, на которого была возложена организация посадки на самолеты. Попов впоследствии был приговорен военным трибуналом к расстрелу. Бежал к немцам. Оставшиеся самолеты брали штурмом. «Организовать нормальную эвакуацию было невозможно, – вспоминал А. Зинченко. – Кто посильнее, тот и попадал в самолет. На третий самолет дошла и моя очередь, но когда я попытался влезть в самолет, один из команды по посадке ударил меня сапогом в голову так, что я потерял сознание. Брали в основном моряков, а у меня форма была сухопутная».
Всего 13 самолетов ПС-84 вывезли на Кавказ 222 начальников, 49 раненых и 3490 килограммов грузов.
Поделиться книгой: