Помоги проекту - поделись книгой:
– А долго ли он был потерявшись?
– Ночь, ночь. А пришли на то место и нашли. Сказали, что он на плохом пути был. На плохом пути был.
155
Встреча с проклятым сыном
– Viikatehjärveššä yhellä muzikalla oli seiccemen poigua. Seiccemen poigua. Nu i hän sano: “Ota meccähine“. Kiroi da haukku, meilä šanotah, haukku. Hänellä i otti pojan. Jeule, jeule, dai niin i kato. Eccieh sielä, ei löyvetty, niin i lykättih. I siid’ä jo äijä vuotta mäni. Nu i siid’ä toatto läksi sin’n’e meren randah, Belomorskah, hän kun läksi produktan kera hebozella, a se oli ilda, myöhä jo, no. Hän’ellä hebone seizattu. Hebone seizattu, ei voi vedeä, niin oli jygie regi da. A matkai, matkai hyvin heboni, a vdruk seizattu, ei tiijä mi rodii. Kacahti: muzikka seizou kannoilla. No. Hiän sanou: “Mi n’yt täh rodii? Meccähinigö toi?“ Se toatto sanou. A poiga sanou: “Sie kun miun annoit meccähizellä, kaco mie i tulin siunluo“. Poiga sanou. No ongo se tozi vain ei, a niin šanotah. No hiän vstrecals’a tuaton kera dai pagazi. Sanou: “Miula on elyä hyvä, vain en mie ole izändä sielä. Miula mid’ä šanotah, sid’äi roan. A siun mie niän ylen casto, a moamuo vain en niä“. Vot. Gu lapsie, šanotah, haukut, siid’ä meccähine ottau.
В Вийкатех’ярви было у мужика семь сыновей. Семь сыновей. Ну и он сказал: «Леший, возьми!» Обматерил да обругал, у нас говорят – обругал (букв.: облаял). У него и взял сына. Нету и нету, так и пропал. Искали там, не нашли, так и бросили. А потом уже много лет прошло. Ну и отец поехал туда, на побережье, к морю, в Беломорск. Он поехал на лошади с продуктами, а это был вечер, поздно уже, но. У него лошадь и остановилась. Лошадь остановилась, не может тащить, такие тяжелые стали сани. А бежала, быстро бежала лошадь, и вдруг остановилась. Не знает, что случилось? Посмотрел: мужик стоит на запятках. Но. Он говорит: «Что случилось? Леший, что ли, принес?» Это отец говорит. А сын говорит: «Ты раз отдал меня лешему, вот я и пришел к тебе». Сын говорит. Но правда ли это или, но так говорят. Ну, он встретился с отцом и говорит: «Мне жить хорошо, но только я там не хозяин. Мне что скажут, то я и делаю. А тебя я видел очень часто, только маму не вижу». Вот. Когда, говорят, детей обругаешь, их леший возьмет.
156
Подменённый ребенок
Vie Synnynmoan aigah opittih ozoa. Ozoa opittih. Yksi, sinne Syndyy kuundelomah lähtietäh Sv’atkoin aigah, a kylyh kävdih da kyly oli lämmitetty. Sit briha lähti yksi ga, sanou, kylyn ikkunaizes käin andav… Kylyn ikkunaizes pihalpäi käin, andanov gu villaizen käin, sit akku puuttuv ozakas. A ku andanov pal’Tähän käin, sit ozatoi puuttuv. Häin käin gu sinne andoihäi, sit kädeh tartui. Sanou: “Ottanet akakse sit peästän, a silläh kätty en peästä.“ Sit häin sanou: akakse. Ku otti:
“Mene kodih da tuogoa sovat da sit tuogoa ristu da obrazaine,“ – sanou. Kodih meni, moamal sanoi, da malitunkel moata. Ikkoin ai tuli, stucciv: “Etto tule, mustelette!“ – sanou. Sit prislos’ mennä. Mendih: ristikanzu, soboa vai peäl eule. Häi gu meni, malitunkel uksi salvattih. Malitunkel se kyly lämmitettih da häi kylyh meni… Hänenkel oli necistoit siilat, häi oli karuloil otettu se /neidine/. Sit net sovat palettih hänel, häi jäi alasti. Sit prislos’ ottoa, mennä da ottoa. Sit elettih jo vuottu kaksikymmen.
Sit lähtiettih… “Läkkä, sanou, nygöi gostih,“ – se mucoi sanou. “Läkkä rodiitel’oilluo gostih.“ Sit ajettih, ajettih, ajettih. Tuldih, kaksi jetoazaine kodi ylen hyvä. Da pyrittih yökse, dai laskiettih. Sanou: “Laskemmo, laskemmo.“ Sit ku mendih sinne, a lapsi on kätkyös. Akku sanou: “Edgo sinä midä tiije, sanou, etgo meäräilis lastu. Nenga i nenga, necin aigoa syöv äijän, a eigo kazva, eigo midä, yksi vai on peä da maha.“ Sanou: “Voibi meäräiltä.“ Nu lapsi hänel meäräiltä tuodih, lastu meäräili. Sanou: “Andakkoa kirves.“ Kirves annettih, häi otti da kirvehel iski, keskel halgei – hoabaine halgo. Kaksikymmen vuottu hoabastu halguo liekutettih kätkyös. Vot. “Työ, sanou, kaksikymmen vuottu hoabastu halguo liekutitto, a minä olen teijän tytär.“ Vot. Min aigoa! Ei pie mattie kirguu lapsen peäl! Meijän moama ainos sen sanoi: “Taiginan sevoittajes mattie kirgunet, jauhuo panet, dai se sagenou. A lapses ymbäri ei pie mattie kirguu!“ Vot. Sit hänel se lapsi vajehtettih.
– A kembo vajehti?
– Neciistoi siila. Nece, mecän izändy. Vot. Enne nähtih heidy. Dai pajonkel net artelilleh käveltih. Soitoloin kel, pajoloin kel, net meccyrahvas. Kuultah proidimas dorogoil. Vot. Sit kaco, se inehmine peäzi heijän artelis.
Еще в Святки гадали о будущем. О будущем гадали. Одни идут во время Святок Сюндю слушать. А эта баня была натоплена, сходили в нее. Ну парень один пошел, говорит: в банное окошко руку подает. Он с улицы в банное окошко руку подает, и если подает шерстяную руку, то жена будет хорошая. А если подает голую руку, то несчастная попадет. Он как подал туда руку, за руку как схватит. Говорит: «Если возьмешь в жены, то освобожу, а иначе не отпущу руку!» Потом она говорит, когда он уже согласился в жены взять: «Иди домой, и принеси одежду, да еще принесите крест и образок». Пришел домой, матери рассказал, помолился и спать лег. Пришла под окно, стучит: «Если не придете, попомните!» Тогда пришлось идти. Пришли: там человек, только одежды нет. Он как пришел, с молитвой дверь закрыли. С молитвой эту баню истопили, да он в баню сходил… А с ней была нечистая сила, она была чертями взята. И вот тогда одежды эти у нее сгорели, она осталась голая… И пришлось взять, пойти и взять. И прожили уже лет двадцать. И поехали… «Поехали сейчас в гости!» – жена говорит. «Поехали в гости к родителям». Ехали, ехали, ехали. Приехали: двухэтажный дом очень хороший. И попросились на ночь, их пустили. Говорят: «Пустим, пустим!» Пришли туда, а в колыбели ребенок. Женщина говорит: «Не знаешь ли ты чего? Не „измеришь“ ли ребенка? Так и так: столько-то времени – ест много, а не растет и ничего, одна только голова и живот». Отвечает: «Можно „измерить“». Ну, принесли ей ребенка для «измерения», ребенка «измерила». Говорит: «Дайте топор». Топор дали, она взяла и ударила топором [ребенка], он надвое раскололся – осиновое полено. Двадцать лет осиновое полено в колыбели качали. Вот. «Вы, – говорит, – двадцать лет осиновое полено качали, а я ваша дочь». Вот. Столько времени!
Нельзя матом ругаться на ребенка! Наша мама всегда так говорила: «Если во время замешивания теста матом выругаешься, муку добавишь и загустеет. А с ребенком нельзя матом ругаться!» Вот. Тогда-то ей этого ребенка и подменили.
– А кто подменил?
– Нечистая сила. Этот, хозяин леса. Вот. Раньше видели их. С песнями они толпой ходили. С гармошками, с песнями, эти, лесной народ. Слышат, идут по дорогам. Вот. Тогда-то смотри, та девушка освободилась из их толпы.
157
Девушка ушла от хозяина леса
Dai otettih lapsii, vajehtettih. Työtäh toattah da moamah kaccomah niityl kezäl. Sanou [mecänizändy]: “Kudoas soatos savu nouzov, sih älä mene, sanou. A kudoas ei nouze savuu, sih mene.“ A tyttö yksikai bo meni, kus savuu nouzov. Häi vikse tiezi. A savu nouzi – se oli malitunkel pandu soatto. Sih soattoh gu meni, hänel sovat palettih. Soattuo levittämäh ruvettih – a sie alasti inehmine, tyttö sie. Sit keändyi kodih. Oli mostu kaco, enne oli! Enne gi pokoiniekat käveltih, a nygöi ei nimi! Nygöi toine zakon!
Забирали детей, обменивали. Отправляют мать и отец на покос летом. Говорит [хозяин леса]: «Из которой копны пар поднимается, в ту не ходи. А из которой пар не поднимается, в ту иди». А девочка все равно пошла в ту, из которой пар поднимается. Она, видимо, знала. А пар поднимался – это была с молитвой поставленная копна. Она как вошла в эту копну, одежда у нее и сгорела. Стали копну разбрасывать – а там голый человек, девушка. Так вернулась домой. Бывало такое раньше, бывало! Раньше и покойники ходили, а сейчас – ничего! Сейчас другой закон!
Животные в лесном укрытии
158
Лес прячет
Sanottih, jotta mecänpeitoksesta… Sanottih, että yhessä kohassa kävelöv, a osua ei ni kunne, ei ielläh lähe, ei ni kunne doidi – a muka meccä peittäy. Oliko vain ei, emmä tiijä, a sanottih sitä… Ihmisie oli eksyksissä, sanottih, jotta mecänpeitossa oli…
Se on mecänpeittäjä… Meilä ei niken heitä sanon näkevän. Sanottih, jotta mecänpeittäjä on, a ken se tietäy, onko, ei…
Говорили, что в лесном укрытии… Говорили, что на одном месте ходит, а больше никуда двинуться не может, никуда не может попасть – так лес „прячет“. Было или нет, не знаем, а говорили это… И люди могли заблудиться, говорили, что в лесной прятке были…
Есть тот, кто в лесу „прячет“… У нас никто их не видел. Но говорили, что есть тот, кто в лесу прячет. А кто знает, есть или нет.
159
Нельзя ругать животных
– Sidä kuotellah dai järilläh ziivatat.
– A miksebo peittäy?
– Sanotah, pahal keäl sie, pahal keäl sie. Toici sie kirotah ziivattoa meccäh laskijes libo duumaijah midä, sit i hänel kodih ei tule.
Meilä oli lammasta, lambahat otti. Lambahat nedälie kolme oldih mecässä. Kuottelima, oma moamo kuotteli. Siidä rahvaz nähtih, i myö mänimä meccäh ottamah.
– Как поколдуют, так и вернутся животные.
– А почему прячет?
– Говорят, в недобрый путь, в недобрую сторону отпускают. Иногда там выругают животных, когда в лес отпускают или подумают чего, тогда домой и не приходит.
У нас овцы были, овец взял. Овцы недели три были в лесу. Поворожили, своя мама ворожила. Тогда люди увидели, и мы пошли в лес забирать.
160
Лес всех прячет
Мессу peitti velli. Meijän tyttö, nygöi jo miehel on, meccäh peitti. Äijänpeän lähtiettih iccenäh puuloi tuomah toatankel, halgopuuloi. I häi lähti kodih, i sinne zabludiehes meccäh. Sit päivy ecittih tyttyö. A sit ohotniekoil puutui sinne kädeh, sit ohotniekat tuodih dorogah da sit jongoi ehtäl nämil aigoil löyttih… Suuri tyttö oli, kuuzitostu vai seiceitostu vuottu lienne olluh… Häi jo ni iče tolkus ei olluh sie, brodi, brodi da sit puutui sinne ohotniekkoih…
Minä pieni tyttöine olin, toatan kois oli moine sluucei, peitti. Syömäh tuldih brihacut, sie omas niitus paimendettih. Tuldih murginale kodih, a sit vihmu rodih. “Avoi-voi, – sanou, – vihmal vai ziivatat ei kunne juostas“. “Ei kunna mennä!“ Mendih ku, a jo lähtemeä eule. A sit enne kolmie suutkoa tiedoiniekkah, en tiije kunna kävdih. Sit keänytettih. Jongoi kunna lienne ylen loitos oli vedänyh… Tiedoiniekku keänyttäy, pahoil jällil oli puuttunuh, mecän peitos… Sit lövvettih. Lövvettih, ecittih, sie ecittih mecäs, ga ylen loitos oli mennyh… Tiedoiniekku sanoi: “Löydyy, hengis on“. A jesli hukile kobrah puuttus, ga häi jo tiedäs, što eule hengis. Tiedoiniekku sanou: “Hengis on, löydyy!“… Kirovus, šanotah, menöy lapsih dai ziivattoih, dai kai. Kirovus menöy.
Лес прятал. Нашу девочку, сейчас уже замужем, лес спрятал. В Пасху пошли с отцом за дровами. И она пошла домой, и заблудилась там. День искали девочку. А потом вышла к охотникам, потом охотники привели на дорогу, потом уже вечером в это же время нашли… Большая девочка была, шестнадцать или семнадцать лет уже было. Она уже и сама там не понимала, бродила, потом попала к охотникам.
Я маленькая девочка была, в отцовском доме был такой случай, спрятал. Обедать парни пришли, там на своем покосе пасли. Пришли на обед домой, а тут дождь начался. «Ой-ой-ой, – говорит, – лишь бы во время дождя животные никуда не убежали». «Никуда не денутся!» А пришли, уже тёлки нет. Потом раньше трех суток к знахарю, не знаю, куда ходили. Тогда вернули. Уже куда-то далеко утащило… Знахарь возвращает, на плохой след попала, лес спрятал… Знахарь сказал: «Найдется, живая!» А если бы волку в пасть попала, то он уже бы знал, что нет в живых. Знахарь сказал: «Живая, найдется!» Проклятие, говорят, переходит и на детей, и на животных, и на всех. Проклятие переходит.
161
Леший увел месячного телёнка…
Meijän vazaine oli puolentostu kuudu. Omas pihas… Vazaizen necis kartohku peldoh panin. Pyhänpeän menimmö ottamah. L’osal, poijal, keskimäiname = "note" “L’osa, läkkä autat minul vazastu tuvva“. Kuuhine vazaine. Nikui en voi, vazastu en soa. Häi meni avutti ajella da: “A mecceä, pagieu! Ajeltavoa!“ Toko kuuli, sit oli korvankel! Dai ku vazaine sinne pyhkäldih, läbi aijas, dai toizes, dai kolmandes, sinne meni, mecikköh juoksi, Trosin pellon randah. Vet’ lähtin eccimäh jälles, nu ku ni jället ei nävytä ga! Kummoa kukastu! Kunne meni? Nygöi la kunna silmylambeh vai kunna, kuuhine vazaine, lehmyvazaine. Eccimäh, sie ecin, teä ecin – nikus jälgie. Kunna meni?! Vovse jälgie eule. Tämä kukastu kummoa on! Menen laukkah leibäh ga Trofimin-coi sanou: “Heroin Grigoin akal gadaicuta vai, g’ollou hengis, ozuttau, kunnatahto ozuttau“. Grigoin akal menen, kartiloinkel, kartiloih gadaicci, sanou: “Hoi, F’oklarukku, vazaine on hengis ga suomoaloil on kustahto“. No. Dai nevesky unes nägöy. Häi minuu käsköy, nengai nenga mene, Trossi häi tiedoiniekku oli, dai sizäreh, sanou, tiedäy, kyzy vai. Minä menen, akku oli, kaco, sogei, minä sanon: “Hoi kuldaine t’outa, nenga i nenga, vazaine, lujal nygöi la peitti vazaizen, ni jälgie kus ei nävy, on häi gu suli“. Gadaicci: “Vazaine on hengis. Pominoice, gor’a“. Minuu nevvoi nenga da nenga: “Mene, ota kolme leppästy, toine toizeh nävykkäh, curan-toizen dorogoa. Sit net, sanou, tuo tahnuon vereän edeh. Yökse“. A icel pidäv mennä skotnoih storozimah. Moata viertes. Leppäizet net toin, iče panin, a Maruus’al käskin vie gromaizen panna vereän peäl, kui nevvoi häi. Maruus’a unis nägi: “Hoi, sanou, mami, unis näin: vazaine on polossuloil, kus on polosut“. Gu Grigoin akku sanoi, što sie hengis on ga, mugai näin unis. Grigoin akku sanoi: “Icelles ei jeevii, a valgeiverine naine tuov viestin, što vazaizen nägöy. I valgeiverine briha“. Dai vai minä sen pominoicen, kui nevvoi. Ice menen yökse, huondeksel tulen kodih. Nevesky sanov nenga. Tossu illah vai menen pominoicemah vai niis tiesoarois, (jo onhäi sie Joroin peldoloispäi suuri kivi) jo poikki dorogas jället nägyy vazaizen: jo on sinne mägeh nellynnyh. Pögrin mägeh. I mägie myö sinne jället, kai sinne. Jongoi jället nägyy. Vazaizen. Vazaine on mennyh. “Oi, kuldaine, jället nägyy nygöi“. Vai toizen kerran pominoicemah menin sinne tiesoaroil, kus käski. Tulen kodih, dai illal tuou viestin Gen’a. “Hoi, svoatfu, teijän vazaine mittuine on?“ “Mustien da valgienkirjavu“. Sanou: “Raududorogan randah meni tulemah, mäin tagan on necis, raududorogah kohahtelih, tuli da järilleh gi huiskahtih“. Makoin Sen’a häi roadoi ravdudorogal, häi tulou coassuu jälles händy: “Vazaine teijän on Cugrien tagan“. Meijän perehilleh, nuoru otettih vazastu tavata artelilleh, kaikin tabailemah. L’osa da Glasa nähtih, muu pereh emmo nähnyh, sanou gu buTku matkai, toane nävkähtih, ei ozutannuhes nikel. Sit kui? Sit kolmanden kerran pominoicin, sie kui nevvottih. Sit nouzi täh peldoloih, sie hätken, gu oh – puolitostu kuudu, hyvin hänel! A pominoicimmo gu, händy tappoa ei voinuh, šanotah: gu enne kolmie yödy pominoicet. Tuli täh peldoloih. Karjah, sanou, tulou, paimoit nähtäh, tulou lehmissäh. Dai karjah vai jeäviy, dai järilleh mecikköh huskahtah. Kezän eli sie mecikös. Sit karju gu ajettih, sit minul sanottiin nygöi azu kudoas cupus lähti, äijän cupus, viizikandaine, veicie nosta älä, viizikandaine nenga aidah sinne risuice, piendareh. Da sit opat’ i käskiettih tuvva kuda midä vereän peäl, kokoit pominoitut da. Toici, kaco, pokoiniekkoi häi pominoicet, unohtat sinne, on sie unohtettuu. Sit net panin sinne, kuivoa ruokkoa pidäv panna… Icel minul euluh, a 0l’oi-coil oli unohtettuu, piirai sie oli kuivanuh – kuivanuh da homehtunnuh. Sit häi andoi. Sit sen ku veräin peäl panin, sit tossupeän ildusellän peldoloispäi, Varbuniemeh da sinne Vongah meni, sie Ruizniemes lehmät oldih, karju. Pietkin’an Masa da Osa oldih paimenis, sit sinne karjah meni da karjas moata vieri. Sit hyö tavattih da Sem’onovan tahnuoh viedih. Sit äski puutui. No oh täidy vazaizes toinah! Sithäi sano vai: “Мессу ota!“ Sit otti, hyvin otti, pihas otti. Sanan kuuli.
Нашему телёночку было полтора месяца. В своём дворе. Теленка отвела на картофельное поле. В воскресенье пошли забирать. Лёше, среднему сыну: «Лёша, пойдём, поможешь мне телёнка привести». Месячный телёнок. Никак не могу телёнка поймать. Он пошёл, помог ловить: «А какого лешего убегает! Бегай за ним!» Вот и услышал, как тут и был с ухом! И как телёнок туда рванул, через забор, через другой и третий, туда, в лесок, убежал, на край поля Трошшиевых. Ведь пошла искать следом, но даже следов не видно! Чудо чудное! Куда делся? Ну, сейчас куда, в ламбушку или куда месячный телёночек (Тёлочка)?! Пошла искать, тут искала, там искала – нигде следов. Куда делся?! Вовсе следов нет! Вот чудо чудное! Пошла в магазин за хлебом, а Трофимова говорит: «Пусть жена Григория Героева погадает. Если живой, то покажется, где». К жене Григория пошла, с картами, погадала на картах, говорит: «Ой, Феклуша, телёнок жив, но где-то на болотах». Ну. И невестка во сне видит. Он мне велит: так и так иди. Трофим ведь знахарем был, и сестра знает, спроси только. Я пошла, женщина слепая ведь была, я говорю: «Ой, милая тетушка, так и так, наверное, спрятал телёночка, следов даже нигде не видно, словно растаял». Погадала: «Теленок жив. Помяни, бедняжка!» Меня учит: «Так и так. Поди, выбери три ольхи, чтобы видны друг другу были, по обе стороны дороги. Затем принеси их к дверии хлева. На ночь». А самой надо идти на скотный двор сторожить. Перед сном ольху ту принесла, сама положила, а Марусе велела еще кусочек хлеба над дверью положить, как та научила. Маруся во сне увидела: «Ой, говорит, мама, я во сне видела: телёночек на лугах осушенных». Как жена Григория сказала, что жив теленок, так и увидела во сне. Жена Григория сказала: «самой не покажется, а белокурая женщина весть принесет, что видела телёнка. И белокурый парень». И только я помянула, как научили. Сама на ночь ушла, утром пришла домой, невестка так говорит. На следующий вечер только пошла поминать на тот перекресток, уже (есть ведь там, около полей Еремеевых большой камень), уже через дорогу следы телёночка видны: туда в гору умчался. В гору Пегри. И по горе следы уже туда видны, телёночка. Телёночек шёл. Ой, милая, следы видны! Только второй раз пошла поминать туда на перекресток, как велели. Домой пришла, и вечером Гена весть приносит: «Ой, сватья, какой ваш телёнок?» «Чёрно-белый». Говорит: «К краю железной дороги подошел, за горой там, к железной дороге подошел и как обратно рванул!» Сеня Маккоев ведь работал на железной дороге, он через час после Гены приходит: «Ваш телёнок за Чугриевыми». Мы всей семьёй, верёвку взяли, всей артелью телёнка ловить. Лёша и Глаша видели, остальные мы не видели, говорят: как пуля пролетел, туда помчался, никому не показался. Как тогда? Тогда третий раз помянула, как научили. Тогда пришел сюда, к полям, долго там был, полтора месяца, – хорошо его! А раз помянули, то убить его не мог, говорят, если раньше трёх ночей помянешь. Пришел сюда, на поля. В стадо, говорят, приходит, пастухи видят, к коровам подходит. В стаде только покажется, и снова в лесок рванет. Лето жил там в лесочке. Потом когда стадо угнали, тогда мне сказали: сейчас сделай в том углу, из которого убежал, в углу изгороди, пятиконечник, не отрывая ножа, пятиконечник в изгороди нарисуй, на траве. И опять велели кое-чего положить над дверью, поминальный кусок хлеба и другое. Иногда ведь покойников поминаешь, и забудешь там, вот это забытое. Вот это положила туда, засохшую пищу надо положить. У меня у самой не было, а у Оли было забытое, пирог был засохший, засохший да заплесневелый. Она дала. Вот тогда как его на дверь положила, и на следующий день со стороны полей Илдусельги, в Варбуниеми да туда, в Вонгу ушел, там в Рожь-наволоке коровы были, стадо. Плеткины Маша да Оша были в пастухах, туда в стадо пришёл и спать лег. Тогда они поймали, да в хлев Семеновых отвели. Так только поймали. Ну и вшей было на теленке! Вот так скажи только: «Леший возьми!» Тут же и взял, хорошенько взял, прямо со двора. Услыхал слово!
162
Отправила теленка к лешему
Netoas risfoil vazaine peälici aidas hyppäi. Salvatah vaza, salvatah – ei mene tahnuoh. A sit kucui poijan da nikui ei voija, ei mene tahnuoh: nelToallah ogorodah. A Masa sanou: “Mengäh mecäl! Nadojeici jo ajelta!“ A vazaine peäl’či aijas hop, matkai, kuuzi nedälie oli mecäs. Ei loittuo necis perejezdas. Kai ecittih, kai minä vie autoin – ei nävy. A sit kuuzi nedälie proiji – karjah tuli ice. Tämänmoizet täit oldih, yksi luu da nahku. I vot konzu menimmö, kus häi käveli, kaiken häi oli mecikön topcinuh, yksi oli vai saviliga. Ymbäri vai kruttinuhes sit oli. Se posle voiny oli se dielo. A sit tuli vazaine, puutui… Nu häi gadaicutti yhtel ristikanzal, sanou: löydyy, hengis on… Löydyy sinun vazaine, sanou, hengis on, peitos on. Opai menemmö, ecimmö – eule. Sit oli kaikeh sen – paivuvicikkö oli suuri – sen oli ku savie sotkenuh, ymbäri kruttinuhes… Sanou, peitos on, znaacit izändy peitti. Ecimmöi kai, nikus emmo voi löydeä, a täs, pikoi palaine, ravdudorogan rinnal.
Вот тут у крестной теленок через забор перепрыгнул. Ловят теленка, ловят – не идет в хлев. Потом уже сына позвала, никак не могут, не идет в хлев, бегают по огороду. А Маша говорит: «А пошел к лешему! Надоело уже гоняться!» А теленок через забор: хоп! Убежал, шесть недель был в лесу. Недалеко отсюда, у переезда. Все искали, даже я еще помогала – не видно. А потом шесть недель прошло – сам в стадо пришел. Вот такие вши были, лишь кожа да кости. А вот когда пришли туда, где он ходил, вся опушка была вытоптана, до глины. Вокруг только крутился. Это после войны было, это дело. А потом пришел теленок, попал… Ну, она ходила гадать к одному человеку, сказал: «Придет, живой. Найдется твой теленок, живой, в „прятке“ он». Снова идем, ищем – нет. Вот и все это – ивовые заросли были большие – их словно глину вымесил, вокруг кружил… Говорит: в „прятке“, значит, хозяин спрятал. Обыскали все, нигде не можем найти, а вот здесь, маленький кусочек, рядом с железной дорогой.
163
Корову нашли на болоте
Lehmä kato, netälie kaksi on mecässä. Jo hyö ecitäh, jo hyö ecitäh… Eigo kuulu, eigo nävy. Šiitä erähän kerran, sielä oli joki, nuotalla läksi kolme hengie, kalua pyytämäh. Läksimmä nuotalla, en muissa pyhänpäivän ilta oli, vain mi ilta. Nuotan sen laskima, vetämäh rubeimma, sizär miula sanou: “Kuule vain, meijän lehmän kello kalahti“. Vävy sanou: “Kalahti kello! Propadi, jo kaksi netälie ei ole, surma jo on. Kussa se kello kalahti!“ Nu hän sielä nuottoa kun vetäy: “Kalahtau, – sanou, – kalahtau, kalahtau“. A myö buito kuin emmä kuule nimitä, a hänellä kalahtau. Nu siitä joi mie kuulen sen kellon kalahuksen. No sen nuotan vetimä, lähemmä vastah: mitä sielä kellon kalahus kuuluu? Mänemmä, mänemmä, mänemmä, hän sielä matkoau suota myöte, lehmä. A hän kun sielä kaksi netälie oli, ei ollun muuta, kun luut ta nahka lehmäh jeänyt. I kuin siitä sieltä peäsi, ei vet niken kuotellun. Ice peäsi, navemo, en tiijä mih loatuh se peäsi, da vain matkuau. Ice rammiccou, kaksi netälie syömättä oli. Matkoau pikkuzen ta kumartuu, sei kalahtau kello, kun matkah lähtöy. Toas i seizattuu, toas i seizattuu. Šiitä saimma sen. A ei kuotellun niken sitä, kun mecän peitossa, eigo nimidä. Mie en tiijä, kuin meccä peästi, en tiijä kuin…
Корова потерялась, недели две в лесу. Они уже ищут, уже ищут… Не слышно и не видно. Потом однажды, там была река, трое поехали неводом рыбу ловить. Поехали на реку на рыбалку (не помню, воскресный вечер был или какой). Опустили невод, стали тянуть, сестра моя говорит: «Послушай-ка, нашей коровы колокольчик звякнул». Зять говорит: «Звякнул колокольчик! Пропала, уже две недели нету, смерть уже пришла! Где там колокольчик звякнул!» Ну, тянет она невод: «Звякает, звякает, звякает!» – говорит. А мы вроде бы ничего не слышим, а ей – звякает. Ну потом уже и я слышу звон этого колокольчика. Вытянули этот невод, пошли навстречу: что там за звон колокольчика слышен? Идем, идем, идем: корова идет по болоту. А раз она там две недели была, от коровы только кожа и кости остались. И как она там освободилась, никто ведь не колдовал. Сама оттуда освободилась, наверно, не знаю, как освободилась: идет только. Сама на ногу хромает, две недели без еды была. Пройдет немножечко и наклонится, колокольчик и звякнет, когда снова пойдет. Снова и встанет, снова и остановится. Так нашли ее. А никто не колдовал, пока она в лесном укрытии была, и ничего. Поди знай, как лес освободил, не знаю как…
164
Нечистый украл вымя у коровы
Tuossa meilä ei ammuin ollut, toissa vuotena Russo – famiilie, muzikka. Heilä lehmä kato. Huomeneksella laskiettih lehmä, a illalla ei tullun, dai toisena iltana ei tullun, dai kolmantena iltana ei tullun. Netälie kaksi, onnakko oh. Nu siitä šanotah, kirottih kun, karjanmoalaini voi, se paha, ottua. Šiitä meijän lähtiettih eccimäh lehmyä, ei tultu yöksi lehmät. Mäntih eccimäh, pellolla, omalla pellolla. Meijän sielä ecitäh, omie lehmie ecitäh: “Kaccokkua työ, tuola lehmät ollah… Oi-voi, Oksenien lehmä!“ Tultih sih ta lähtiettih ajamah kotih, niin matkuau mielelläh kotih se lehmä. Takapuoleh pyörälletäh kaccuo: utarehet avoin. Vot sitä mainitah: jos se paha ottau, ni minnih hänestä ottau… Tästä kylästä oli se piästäjä, jotta hänen sai, a utarehet otti vain pois.
Вот тут у нас недавно, в прошлом году было, мужик по фамилии Русса. У них корова потерялась. Утром отпустили корову, а вечером не пришла, и на следующий вечер не пришла, и в третий вечер. Недели две вроде бы была. Ну, тогда говорят, раз обругали, то «нечистый» мог и взять. Тогда наши пошли искать корову, не пришли на ночь коровы. Пошли искать на поле, на свое поле. Наши там ищут, своих коров ищут: «Посмотрите-ка, вот там коровы… Ой-ой, Аксиньи корова!» Пришли, стали гнать домой, домой идет корова. Как сзади посмотрели: вымя разорвано. Вот это вспоминают: если этот «нечистый» возьмет, то что-нибудь от неё заберёт… В этой деревне был знахарь, который освободил её, но только вымя всё равно забрал.
Поделиться книгой: