Персонажи карельской мифологической прозы. Исследования и тексты быличек, бывальщин, поверий и верований карелов. Часть 1

Kaks tyttöä oli yheksän vuorokautta metsän peitossa tien vieressä. Kuultu oli ihmisten pakinoa, mutta mitänä ei voitu virkkoa. Ruokoa oli ollun.

Две девочки были девять суток в лесу, лесом упрятаны, у дороги. Слышали людской разговор, но ничего не могли сказать. Еды было.

НА. 5/465. Зап. В. Кауконен в 1943 г. в д. Ладвозеро от Ивана.

147

Случай на покосе

Мата oli kolme vai neliä vuodine. Znacit lähettii kahen tytön kera marjaa, no piendarie myö. Akka i kirguu, pellazmoasta peelicci assutaa: “Ota teidä biessa“. No znaacit emändä pellasmoan. A toine tyttöne järellää vorooccieto, a mama meccää. Kirikön kubuo ennen, vet oli rugehet, ni kirikön kubuo ku keräzi da vain dorogua myö lykkiy. Matkazin, sanou, matkazin kirikön kubuo lykkeän. Tuli, sanou, muzikka, sanou, n’yblät ollaa ne ku losnijat. Tule deedällä yskää“. Otti sanou, miun yskää. A mie yhtä ku sidä kirikön kubuo lykin dorogoa myöten, yssässä issun. Vedi, vedi, sanou, rugehen, rugehes… kirikön kubut oldii ne moizet ne sinizet, kui tuo rubaskan moizet, cvetkat. No. Vedi, sanou, miun meccää, issuttii muurazmättähää.

A teälä ecittii, ecittii… T’yt’öldä kyzytää: “Kunne sai Oku? “Oku, sanou, läksi dorogoi myöten, a mie tulin kodii, a Oku sie läksi“. Hyö teälä kuottelomaa mamoo. Kedä lie oli koldunoi Kuottelomaa ruvettii… a jo on kolmet suutkat tyttö sielä, mama… Kuottelomaa ku ruvettii, siidä lähettii kai yn’n’ä kylä, eccimää lähettii.

Assuttii, assuttii, ni niidä kirikön kuboloi aigauhuttii. Kacotaa, on znaacit, on troppie myöten, kunne cvetazet mändii, istuu t’yt’t’o, silmät ummessa, a jo on ved muurahazet syödy i na net, ihan on kai verellä syödy, silmät ummessa. Tyttö se otetaa, puissetaa da ni kodii tuuvvaa.

Мама была трёх– или четырёхгодовалая. Значит, пошли вдвоём с девочкой за ягодами по покосу. Женщина и кричит – они по скошенной траве идут: «Бес вас возьми!» Это хозяйка покоса. И другая девочка вернулась, а мама в лесу осталась. Васильки ведь раньше были во ржи, ну собрала она высильков и бросает на дорогу. Иду, говорит, иду и васильки бросаю. Подходит, говорит, мужик, пуговицы как… «Иди к дяде на руки». Взял, говорит, меня на руки. А я только эти васильки на дорогу бросаю, сидя на руках. Нёс, нёс, говорит. Рожь, рожь… Васильки эти были такие синие, как вон та рубашка, цветки. Отнёс, говорит, меня в лес, посадил на муравейник.

А дома искали, искали. У девочки спрашивают: «Куда пропала Окулина?» «Окулина, говорит, пошла по дороге. Я пришла домой, а Окулина туда пошла». Стали они здесь колдовать. Кто-то был из колдунов. Стали колдовать… А уже трое суток девочка там, мама. Колдовать как стали, пошли всей деревней искать.

Шли-шли. И наткнулись на эти васильки. Смотрят: по тропинке цветочки разбросаны. Пришли: сидит девочка, глаза закрыты, а муравьи съели её уже на нет, всю до крови покусали, глаза закрыты. Девочку взяли, грязь отряхнули и домой принесли.

ФА. 1885/16. Зап. Конкка У. С. в 1973 г. в д. Сельга от Локкиной П. Я.

148

Дочку забрали после ссоры

Muinein meilä tätä nyt naini läksi meTnicällä, meilä, mie en tiijä, viisi kilometrieko on sitä melniccäh. Tuolla naisella oli kaksi tytärtä, ottau, a yhen naisen kera hyö riijelläh hyvin, sitä mitä riijeltäneh sussietakset. Hiän mänöy melniccäh, tytär katou, toini tytär, nuorempi. Hän ecciy, ecciy, melnicän kerkiey panna jauhomah. Mitä hän nyt ruatau, ei tiijä, missä tytär. Ta sen kera, toisen tyttären kera kukuilla ta kohastah kotih astumah. Tulou siitä ta yksi akka oli, se mecänpeitosta tiesi. Ta se akka sen akan luo käyt, ta se akka luatiu, ta sanou, jotta “mäne nyt, tytär on siulas pirtissä“. Hiän kun mänöy sinne melniccäh, ka tytär vain pirtissä istuu, tytär on jo tullun tai tuotu. Sanou, jotta “missäkä sie olit?“ “Mie olin, kun milma otettih ta vietih, vietih ta siitä milma jälelläh tuotih, sanou.

– A kenpä se vei?

– A kun ei tietän, ketä oli viejyä, a rahvahasta oli viejyä, rahvahasta viejyä oli. Ta häntä otettih ta hänellä mokua annetah, hänellä niin on hyvä, jotta häntä hyvin pietäh.

– Oliko hän viikon sielä?

– Ei ollun kauvan, kun yhen yön, nu vielä mokua annettih, jälelläh tuotih ta pirttih pantih.

– Eikö hän kertonut, mitten hän sai sen pois, se akka?

– En mie tiijä, kun se akka, šanotah, mi ollou Osmonsolmu, sen sitou ta.

– Mikä se on se Osmonsolmu?

– Mie kun en tiijä, mie en ole niitä iče matan, ka akka se mahto, matua, a meilä ei sanon eikäi, emmäkä myö sitä tiijustan, kun meilä eullun virkua silloin ta.

Давно у нас также женщина пошла на мельницу. У нас, я не знаю, пять километров, что ли, до той мельницы. У той женщины было две дочери. А с одной женщиной они очень сильно ссорятся, чего-то там по-соседски ссорятся. Она идёт на мельницу, и дочка теряется, вторая дочка, младшая. Она ищет, ищет, а мельницу успевает заправить молоть. Что теперь делать, не знает, где дочь. И с другой дочкой на спине идут обратно домой. Приходят. А одна женщина была, она знала, как лес прячет. Та женщина и сходила к этой знахарке и сделала. Говорит, что теперь дочь у тебя дома. Она как идёт туда на мельницу, а дочка уже в доме сидит, дочка уже пришла или привели. Говорит: «Где ты была?» «Я была, как меня взяли и повели, повели, а потом меня обратно привели», – говорит.

– А кто это увёл?

– А вот не знаю, кто увёл. А людей уводил, уводил людей. А её взяли да еды давали. Ей так хорошо, что её хорошо содержат.

– Долго она там была?

– Недолго была, одну ночь. Да ещё еды давали, обратно привели да в доме посадили.

– А не рассказывала, как она её получила обратно, та женщина?

– Я не знаю, как та женщина… Говорят, есть такой узел Осмо. Его завязывают да…

– Что это за узел Осмо?

– Ну, я не знаю, я сама этого не делала. А женщина та умела делать, а нам не говорила, да и мы не узнавали, как тогда нам это было ни к чему…

ФА. 2606/29. Зап. Лавонен Н. А., Онегина Н. Ф. в 1980 г. в д. Софъянга от Канноевой Ф. С.

149

Дедушка унёс

Hänelleh voinan aigah lapsi otettih. Lapsi lähti, nu hänel poter’aicih da poter’aicih lapsi se. Hävii dai hävii, nu vuottu, lienne go sanonuh, nelli. Tyttöizel. Sit hänen tyttöine se tuodih jo voinan aigah suomelaizet. Lapsi kadoi voinan aigah. Hyö gu lähtiettih pagoh, sit hänelleh lapsi sie meccäh hävii. Sit lapsi sie doprositah, jongoi nelländel tyttöine on, ga jo famiilien tiedäy, da kai sen. Kyzytäh sie: “Mib’on sinul famiilii?“ Dai famiilien sanou, dai icceh nimyön sanou, dai kai. “A kuibo sinä tänne puutuit?“ – tyttöizel sie kyzytäh. Sanou: “Diedöil olin selläs!“ “A mittuinebo diedöi oli?“ – kyzeltäh. “Diedöi oli suuri muzikku, pardu oli tännesäh! I pardu oli hänel valgei,“ – sanou. “A midä bo diedöi syötti?“ – kyzeltäh. “Diedöi minul vai marjoa syötti, muudu ei syöttänyh nimidä“.Suomelaizil vojennoil oli kädeh puuttunuh, sit suomelaizet tänne peredaitih. Oli häi se vaihtus se mejän, sit peredaittih tänne. Jo tseloi hyvä tyttö oli dai kai…

У нее во время войны ребенка взяли. Ребенок пошел, ну потерялся и потерялся ребенок этот. Потерялся и потерялся. Четыре года, что ли, сказала. Девочка. И потом её, девочку эту, принесли уже во время войны финны. Ребенок потерялся во время войны. Они как пошли в эвакуацию, вот у нее ребенок и потерялся в лесу. Ребенка этого допрашивают, уже четвертый год девочке, дак уже ведь фамилию да все знает. Спрашивают там: «Какая у тебя фамилия?» Фамилию сказала, да и имя свое, да и все. «А как ты сюда попала?» – спрашивают там у девочки. Говорит: «У дедушки на спине была!» «А какой дедушка был?» – спрашивают. «Дедушка был большим мужиком, борода была до сих пор! И борода у него была белая», – говорит. «А чем дед кормил?» – спрашивают. «Дедушка меня только ягодами кормил, больше ничем не кормил». Финским военным в руки попала, потом финны сюда передали. Был же обмен у нас, тогда и передали сюда. Уже настоящая хорошая девочка была…

ФА. 2967/8. Зап. Степанова А. С. в 1986 г. в п. Ведлозеро от Дмитриевой А. В.

150

Мать отправила дочку к лешему…

Yksi naini työndi Äijänpeän keveäl (häi oli Okulin-boabon nevesky, toizes curas elettih, sen boabon nevesky)… I lapsi sie huondeksel, vuottu kaksi – kolmandel lapsi, kakras oli Äijänpäivän aigu, Virboi. I neicykky se pihalle poassihes da poassihes, a moamah ei tahto työndeä. A neicykky kai itköy: “Mama, työnä, työnä“. A moamah otti, avoau uksen da työndäy: “Mene, matkoa hot mecäle“. Nu häi tuskevui, kaco. Nu työndäy sen lapsen moizen sanankel. Lapsi lähtöy, villazis sukkazis, jo lundu euluh ga civcat sit da päivypasto da kuivu oli: anna, duumaiccou, sit guTaiccou. Ice piirailoi pastau. I pastau sit piirailoi, lähtöy pordahile kaccomah, kus on neicykky. Menöy ga neicykkeä nikus. Davai juoksemah, sinne juostah, tänne juostah – nikus neicykkeä, jo meni boaban curah. Meni boabon curah: “Boabo eig’ole teile Man’oo?“ Man’a nimi oli neicykäname = "note" “Eule, – sanou, – ga kusbo sinul hävii nygöi lapsi?“ “Ga vot, – sanou, – nenga mängyi, mängyi huondeksen: “Mama, työnä pihale, työnä pihale!“ Työnin da vie, kurju, nenga sanoin: “Mene, velli, hot mecäle“. Avain uksen, – sanou, – da työnin pordahis, igraiccemah gu rovno lähti“. I sidä tiedy hänel tyttö kadoi. “Nu, – boabo sanou, – gu nengaleite sinä sanoit, ga sit mecäle gi työnit neicykän“. Boabo davai oppimah. Dai hyvä, gu kerras oppi. Oppi kerras dai konzu gu hänen tagan oldih, kaco, ottau häi min ga, tulou, – sanou, – moizen nagronker, höhötyksenker, hyväs mieles, što hänen tagan on, kaco-ga, pagizutetah händy! Nu vot! Tulou, kuulen, – sanou, – jo nagronkel, kerran kyzyin vai, jo nagronker tulou sie. Dai… A sil kerdoa… Häi ei nähnyh joga kerdoa, eänen vai kuulou. “Icehäi moamoi työndi!“ – sanou. – Nu davai, lapsi jo on puolen kilometrin peräs. Häin davai astumah… Hyö lähtiettih eccimäh. Päiväine vähäzen pastoi, ga jo jeädih hänen jälgyöt. Vai lähtiettih eccimäh koispäi, kacotah ga: käpytännyh on astunuh sinne mägeh, meile Riihen mägekse sidä mägie sanottih.

Astuttih hänen jälgilöi myö i puolen kilometrie mendih, suol, Ristazen suokse sanottih. Sil Ristazen suol jälgilöi myö mendih, händy kirrattih: “Man’a, Man’a, Man’a!“ Lapsi se vai istuu, kuuzahazet da pedäizet ollah, da niis vai käbryzii keräilöy da nieglazii keräilöy – kormanit tävvet jo pannuh. Meni moamah da otti sie lapsen da vie oligi neveskäh toine, hänenkel eccimäh lähti. Otettih lapsi: “Ga kembo sinuu tänne kucui?“ “Oi, mama, – sanou, – minuu, täs däd’öä da t’outoa oli, vai minul nämii, kaco, piirait da pecenn’at da minulle kormanih, kaco, mi kerättih da annettih, – sanou. – Hyö ielpäi mennäh da minuu vai, sanou kucutah da kucutah, minä vai heile jälles menen“. Vot miittuine oli enne!

A minä nämät mustan, tiijän, što nämät deistvitel’noit, što meijän hierun boabo oppi, ga tämä on deistvitel’no, vie minun aiguine gi se… OkuLoi-boabo oli, Ivanova. Vot izän nimie en musta, a häi oli vie ennen sie, konzu heile pereh oli suuri, da konzu hän eli, nuorembi oli ga eli Interpos’olkas. Interpos’olkas oli manoahat, ga häi sie roadoi niil manoahoil. Vot. Sidä pereägi häi sie da kirikkölöis, moozet, häi, kaco, niijen kere sie roadoi… Boleznil’oi ei muga häin, ei. Häi vot vai nämät maltoi, mecäs vai tiezi, mecänizändeä häi pagizutti. Vot mecänizändänke häi hyvin pagizi… En tiijä, mikse hänel vot peldomoal pidi da vie pidi, stobi peldomoa olis da vie kynnändän jällel. Kaco, toici vie astuvoicendan jällel jätettih, a hänel pidi kynnöites jälgi, stobi olis kynnändän jälles… Häi ei oppinuh muijal.

Одна женщина отпустила весной в Пасху… (и не чужая была, Окулина, невестка бабушки, в другой стороне жили, той бабки невестка). И ребенок там утром, года два-третий ребенку. Как раз пасхальное время было, Вербное воскресенье. А девочка та на улицу просится да просится, а мать не хочет отпускать. А девочка даже плачет: «Мама, отпусти, отпусти». А мать взяла, открыла дверь и отправила: «Иди, катись хоть к лешему!» Ну, она рассердилась и отправила девочку с такими словами. Ребенок пошел, в шерстяных носочках, уже снега не было, солнце светит да птички там, да сухо: пусть, думает, тут гуляет. Сама пироги печет. И испекла пироги, вышла на крыльцо посмотреть, где девочка. Пошла, а девочки нигде нет. Давай все бегать, туда бегут, сюда бегут – нигде нет девочки, к бабушке, что ли, ушла? Пошла к бабушке: «Бабушка, не у вас ли Маня?» Маней звали девочку. «Нет, – говорит, – дак как у тебя сейчас потерялся ребенок?» «Так, – говорит, – конючила [просилась] утром: „Мама, отпусти на улицу, отпусти на улицу!..“ Отпустила да еще, глупая, сказала: „Иди хоть к лешему!“ Открыла дверь и отпустила с крыльца, играть как будто пошла». И вот так у нее девочка пропала. «Ну, – бабушка говорит, – раз так ты сказала, то к лешему ты и отправила девочку!» Бабка давай заговаривать. Да и хорошо, что сразу поворожила. Поворожила сразу, и так как у того были… Смотри, если он что возьмет, то приходит с таким смехом, хохотом, в хорошем настроении, что у него это, то, что ищут, поэтому разговаривают с ним. Ну вот! Приходит, слышу, со смехом. Раз только и спросила, уже со смехом идет. А в тот раз… Она его не видела каждый раз, голос только слышала. «Мать ведь сама отправила!» – говорит. Ну, давай, ребенок уже за полкилометра ушел. Пошли они искать. Солнышко немного припекало и уже остались ее следочки. Только вышли из дома искать, видят: протопала, прошла туда в гору. У нас Ригачной горой ту гору называли. Шли по ее следам, полкилометра прошли, на болото, Крестовым болотом называли. На это Крестовое болото по ее следочкам пришли, позвали ее: «Маня, Маня, Маня!»

А ребенок тут и сидит. Елочки да сосенки там, и с них только шишечки да иголочки собирает – уже полные карманы набрала. Пошла мать, да взяла ребенка. Да еще другая невестка была, с невесткой искать пошли. Взяли ребенка: «Да кто тебя сюда позвал?» «Ой, мама, – говорит, – у меня здесь дяди и тети были и мне вот печенья да пирогов сколько в карманы собрали и дали. Они впереди идут и меня только зовут, зовут, а я только за ними иду». Вот что раньше бывало!

А я это помню. Знаю, что это действительно, еще при мне это было… Иванова была, Окулина-бабушка, знахарка. Вот отчество не помню. А она еще раньше там была, когда у них семья была большая, и когда она была молодая, она жила в Интерпоселке. В Интерпоселке были монахи, дак она работала у тех монахов. Вот. Поэтому-то и она, там, может, с ними в церквях работала… Болезни она не так, нет. Она только это умела, от леса она знала, с хозяином леса она разговаривала. Вот с хозяином леса она очень хорошо говорила… Не знаю, но почему-то ей надо было на поле, да еще надо было, чтобы поле было вспахано. Смотри, иногда ведь бороновали и оставляли, а ей надо было после вспашки, чтобы вспаханный след был. В другом месте она не заговаривала (не колдовала).

ФА. 3024/80. Зап. Ремшуева Р.П. в 1987 г. в д. Святозеро от Ивановой М. А.

151

Лесной зверек завел детей на остров

A tiälä konsa ecittih tyttösie Pimenovan ta tämän… Silloin Teppo sano: “Nyt mie tiijän, jotaki on. Monta kertua tästä puusta hyppäin, en nähnyn ni ketä, a poika siinä makai“. On se!

Ecittih kaikki, koko kylä, lesopunkti oli – kuin monta päivyä! A konsa hyö kavottih, lähettih lehtie riipimäh. Huoti juoksi jälkeh ta kohti keruo karju, hyö, kuultih. Kaikki jo oltih suuret ka… Ta kuultih kun tuattoh karju. Ka sanou: “Kun kuulija, ka mintäh työ että pakauttan ta että myöstyn?“ “Emmä myö, – sanou, – voinun. Mi lienöy meccäelukka iessä matan, miän piti jälkeh männä“. No kun lähettih eccimäh, löyvettih sukka, löyvettih paikka, löyvettih vakka, löyvettih kenkä – a lapsie ei. Männäh: oja on, puu on poikki kuatun ta mistä? Erähät ei piässä poikki, hyö on piästy! Sinne jälet männäh! VertoTotat ecittih kuin monta päivyä. NacTa sanou: “Näimmä vertoTottua ta mahaiccima!“ Eipä nävy, jo meccä pani peittoh! Šiitä männäh Maliikinan baabuskan luoksi. “No, mänkyä kotih“, – sanou. Se kun akka siitä mitä liene luati, ta kun venyyhyttih muata, sanou: “No kun kaksi metrie pität, niinkun valkiet tukat luotih miun silmih: “Naa, kun löysit!“ No sielä ecitäh, ecitäh, ecitäh. Semmosesta valeznikasta piällicci Teppo kun hyppyäy: Vova tässä. “Ka Vova! Missäpä toiset?“ “Ka mie kun vaivuin, milma muata pantih a iče lähettih tuonne, ielläh“. Mäntih Kuitin rantah ta kaateri matkuau, hyö kaaterilla liputetah ta karjutah. Kaateri ei niä. Šiitä oli, onko kaksi satua vain kolme satua metrie pieni suari. I sinne suareh vielä kualettih. Ta sieltä suarelta löyvettih. I siitä Teppo sano: “Nyt mie uson, no kyllä tässä jotaki on. Kun ei olis luatin Maliikinan akka ka eihän olis löyvytty“. Hiän luati!

Искали все, вся деревня, лесопункт был, и много дней! А когда они потерялись, пошли листья рвать. Хуоти побежал следом и во всю глотку кричал, они слышали. Уже все большие были дак. И слышали, как отец кричал. Спрашивают: «Так если слышали, почему вы не ответили и не вернулись?» «Так мы, – говорит, – не могли. Что-то, какой-то лесной зверек по лесу бежал, нам надо было следом идти». А как пошли искать, нашли чулок, нашли платок, нашли короб, нашли ботинок – а детей нет. Идут: ручей, дерево через него повалено, и что? Некоторые перейти не могут, а они перешли! Туда следы ведут! Вертолеты много дней искали! Надя говорит: «Видели вертолет и махали!» А их не видно, лес уже спрятал! Тогда пошли к Маликиной бабушке. «Ну, идите домой», – говорит. Ну, эта женщина что-то сделала. И как легли спать, говорит: «Ну, в два метра длиной, как будто бы белые волосы, накинули мне на глаза: На, раз нашла!» Ну, там ищут, ищут, ищут. Степан как перепрыгнет через валежник: Вова здесь! «Вова! Где же другие?» «Дак я как устал, меня спать положили, а сами пошли туда, дальше!» Пришли на берег Куйтто, а там катер идет, они катеру кричат да машут. С катера не видят. Потом там еще, не знаю, двести или триста метров, маленький островок. И еще туда, на остров вброд перешли. И там на острове нашли. И вот тогда Степан сказал: «Ну, сейчас я верю, здесь что-то есть!» Пока Маликина не сделала, не нашли ведь! Она сделала.

ФА. 3353/9. Зап. Степанова А. С. в 1996 г. в п. Кепа от Степановой Е. Г.

152

Девочку унесли на белой лошади

– A voibigo peitteä ristikanzoa meccy?

– Voibi, voibi gi ristikanzoa. A sit, kaco, enne häi tiettih, terväh keättih. Vot oli täs, oli: Salos tyttöine kadoi. Sit kaikilleh, necidä roadoa, opittih eccie, nikui ei voidu löydeä. Sit yksi ristikanzu erähän kerran lähti järvel, sit hänen itku kuului. Sanou: “Minä joga päiveä näin – työ minuu ecittö.“ – Konzu tyttö löydyi se. “Minä, sanou, joga päiveä näin, ga ei soannuh nimidä virkkoa. Minuu, sanou, otettih valgiel hevol. Marjal syötettih,“ – sanou. Vot. Se en tiije, ongo kuolluh se inehmine, onnoako jo kuolluh on, se kudai oli kavoksis. Oli, kaksi nedälie oli. A sit keänytettih. J sanou: “Minuu valgiel hevol otettih“.

– А может ли человека лес спрятать?

– Может, может и человека. А тогда, смотри, раньше ведь знали, быстро возвращали. Вот было здесь, было: на острове Сало девочка потерялась. Ну по-всякому пробовали искать, никак не могли найти. Потом один человек однажды поехал на озеро, ее плач услышал. Говорит: «Я каждый день вижу: вы меня ищете». – Когда девочка нашлась уже. «Я, – говорит, – каждый день видела, но нельзя было ничего говорить. Меня, – говорит, – взяли на белом коне. Ягодами кормили». Вот. Вот не знаю, уже ли умерла та женщина, вроде уже умерла, которая потерялась. Была, две недели была. А потом вернули. И говорит: «Меня на белой лошади взяли».

ФА. 3362/4. Зап. Иванова Л. И. в 1997 г. в с. Ведлозеро от Мининой К. Ф.

153

Лесная собака увела за болото

Oltih ennen vanhah heinällä yksi pereh. Heijän tyttö lähtöy hilloh. Anni, Timon Anni. Tuatto ta muamo jiähäh heinänurmella, a hiän lähtöy suolla. Hilluo poimiu. Tulou koira. Liverteliytyy hänelläh ta muanittau, hännällä sitä tyttyö vain vetäy, vetäy, vetäy, suon poikki jo mäntih ta enämpi ei ni iäni kuulu, kun tuatto ta muamo karjutah. Ta hiän vielä loitommaksi, hiän vielä loitommaksi. Se koira viey. Niin tuatto lähtöy sitä eccimäh, eccimäh, eccimäh. Niin löytäy sen tytön, siitä koiralta soau sen tytön käsih… Se oli mi liene mecän koira semmoni… Annilla oli yksitoista vuotta vain.

Была там раньше семья на покосе. У них девочка пошла за морошкой. Анни, дочь Тимо, Анни. Отец и мать остались на покосе, а она пошла на болото. Морошку собирает. Приходит собака. Ластится к ней и зовет, хвостом зазывает, зазывает, зазывает. Уже через болото перешли, уже и голоса не слышны, как отец и мать кричат. А она еще дальше, еще дальше. Это собака уводит. Отец тогда пошел искать, ищет, ищет. И находит эту девочку, отнимает у этой собаки девочку… Это лесная собака такая была… Анни одиннадцать лет было или сколько-то.

ФА. 772/5. Зап. Степанова А. С. в 1966 г. в д. Кепа от Степановой А. Я.

154

Знахарь вернул мальчика

Enne sanottih: yksi brihaccu oli boabankel keittämäs pokosal, kuga niitettih. “Babuska, – sanou, – minä lähten kalinat syömäh!“ Vai vagoit, midä. A häi otti: “Aina pidäv lähtie!“ – rugnula hänen peäl. Brihaccu ei ni tulluh, ei. Brihaccu ei tulluh, hyö jo ecitäh, ecitäh, kai kohtat ecitäh. Ei löytä brihaccuu. Sit siga muzikkaa kucuttih. Sen vai azui. Kus se otti händä, sihe toi. Kai oldih sin’akot nenga, kui kandoi händä, navemo. Vot. Sit usko hot’ ei.

– A sanoigo brihaccu midätahto?

– Nimidä ei sanonut. Suutkat magai. Suutkat magai, nimidä ei sanonut. Sit potom sanoi: minuu kento taskal, kandeli. No, kandeli, sanou, a potom tuli da lykkäi, sanou.

– A äijängo häi oli kaimavundas?

– Yön, yön. I tuldih sil kohtal, i löytih, sanottih, što pahal putil oli. Pahal putil oli.

– Раньше рассказывали: один мальчик был с бабушкой на покосе, кашеварил. «Бабушка, – говорит, – я пойду калину есть!» Или малину. А она взяла и ругнулась на него: «Постоянно надо уходить!» Мальчик и не вернулся, нет. Мальчик не вернулся, они уже ищут, ищут, ищут, все места обыскали. Не находят мальчика. Тогда того мужика позвали. Только то и сделал: где забрали его, туда и принесли. Даже синяки были вот так, как нес его, наверно. Вот. Тут хоть верь, хоть нет.

– А рассказал ли мальчик чего?

– Ничего не рассказал. Сутки спал. Сутки спал, ничего не говорил. Потом сказал: меня кто-то таскал, носил. Таскал, говорит, а потом пришел и бросил.