Помоги проекту - поделись книгой:
– Miun tiäfältä kun kavottih lehmät, kaksi lehmyä ta härkä ni netäli oltih ihan, siinä kylän kohassa, poikki salmesta, ympäri puista kävelty, kaikki mua oli syöty, a siilä yksi ukko oli, sitä pyritettih, nin se piästi, tultih lehmät.
– Sitä et tiijä, millä piästi?
– En, ei ne kerrottu.
– Что делали, если лес прятал животных?
– Этого я не знаю, что они делали. А то я слышала, что делают на самом деле, что лес прячет, так делают. Анна, наша соседка, рассказывает, что у них была одна девочка. Она была, перевозили сено на лодках с другой, и что там случилось, что было не так. Она говорит, что ты выкосила больше, чем я, а мне досталось меньше. Она говорит: «Господи, этого хватит всем». Другая говорит: «Приедем домой, чтоб тебя черт забрал!» – говорит той женщине. А у нее дома было много детей брата, они были на сенокосе. Она говорит, что коровы уже пришли, а она и не переоделась, взяла только подойник, раньше были такие с носиками, такой высоты, только крышка была. Взяла подойник и пошла, поставила в кладовку, и пропала женщина в тот же вечер.
Ну, и потом они гадали, колдовали с другими женщинами. Смотрят – идет, вышагивает. Говорили: на себе не было ничего, кроме какого-то маленького обрывка, все было порвано. И тогда они пошли ей навстречу, она плачет, говорит, что как несли, несли, а как стали возвращать, несли, говорит, до тех пор несли, пока деревня не стала виднется.
– А кто это принес?
– А кто знает, кто это был. Она сама не знала, кто это был, кто ее носил.
– Было ли, когда она вернулась, той чего плохого, которая ее к черту послала?
– Нет. Это соседка наша рассказывала. Она про такие происшествия рассказывала.
– А коровы как терялись, тоже так же?
– У моего дяди как потерялись коровы. Две коровы да бык, так неделю были совсем рядом, у деревни, через пролив, вокруг дерева ходили, всю землю погрызли. А тут старик был, его попросили, и он освободил.
– Того не знаешь, как освободил?
– Нет, об этом не рассказывали.
139
Женщину таскали по лесу
I tostu oli, meccymiehet häi kävelläh n’ublikkahat, mecäs eläjät. By valo, što meile Uhmoilas Filipova t’ot’a Dus’an sizär eli, toa nygöi on karjer, a enne oli Mägrän kylä nazyvaicih, sizäreh Okulincoi. Sit sinne menöy, siepäi lähtöv sit ceres dorogi kakijeto proid’et i demiy meccäh. Sit kolmih suutkih häi oli kavoksis, ко Imien suutkien. Minä mustan, lapsennu olin. Sit ecitäh, ecitäh, ecitäh. Sit ken tiedäv, keänyttäv. Tiettih vikse ken tahto, stoby keänytteä eäres. Sit tulov, sit helmat dai kai on rebeilyt, rebeilyt. Sanou: taskaijah, taskajah, taskaijah, sit lykättih. I toici mugagi ziivattoa otti. Hyö ollah ku ristikanzat, haloatat peäl, n’yblikkähät, n’yblät. I paistah, i peästetä ei. Sit taskaijah sie mecceä myö, roata ei nimidä pahuttu. No mecceä myö kanneltah. Ei yksi kerdu oli hänel muga. Sit myö olimmo lapset, menemmö sinne: kravatil magoav, viruv väzynyh mugaleite sie – mecceä myö taskaitih mecäneläjat. A oli mostu keänyttäjeä, ken tahto tiezi, keändi.
И другое было: лесные люди ведь ходят, с пуговицами, лесные жители. Бывало, что у нас в Угмойле Филиппова тетя Дуся жила. Там сейчас карьер, а раньше деревня Мягря была, у нее сестра Акулина. Идет туда, оттуда проходит через какие-то дороги и поворачивает в лес. И затем по трое суток была потерявшейся, по трое суток.
140
Девушку спрятал
Karu peitos pidäy ziivattoo, a sit ku opitah, sit heile tulou ziivattu kodih.
Peitäy i ristikanzan. Pavsois ylen hyvä neidine oli, hänen peitti, meccäh peitti. Ei loiton olluh kyläspäi. Ecitäh joga sijaine, jo kirmtah, dai kaikelleh opitah – ei kuulu ni nävy ei. Sit vaigu opittih hyvät tiedoiniekat, händy lövtih: aidoo vaste vai nojoau, aijanrizus! Näikö! A hengis löytih… Kuu ecittih, ei vähä! Ni vovse ei löytä! Vai opittih – sraazu! En tiije mi on cuudoloi! Meccähini!
Черт в укрытии держит животных, а как поколдуют, тогда возвращается, приходит животное домой.
Прячет и людей. В Павшойле очень хорошая девушка была, ее спрятал, в лесу спрятал. Недалеко от деревни было. Обыскали каждое местечко, уже кричат и по-всякому пробуют – не слышно и не видно. И как только поколдовали сильные знахари, ее нашли, около забора только лежит, в хворосте у забора! Посмотри-ка! А живую нашли… Месяц искали, это не мало! Совсем не находили! Только поколдовали – сразу! Не знаю, что за чудо! Леший!
141
Лес спрятал парня
Yksi mies tuossa tupasessa. Meccä peitti. Nuorena poigana, moamo tsakkai poigoa pahalla sanalla. Poiga kado kylästä, kolme yötä, kolme päiveä. Ruvettih molimah ta koldunoita etsimäh. Huomisoamulla tuodih poiga. Ku läksin, nii “Tule tän, tule tän“, jogu metsäh vetäy. Täss’ on, ku molitta, nii toin tänne. Biesa otti, šanotah.
Один мужчина из той избы. Лес спрятал. Молодым парнем мать обругала сына плохим словом. Парень пропал из деревни на три ночи и три дня. Стали молиться да колдуна искать. На следующее утро принесли парня. Как пошел, говорит, будто кто-то в лес тащит: «Иди сюда, иди сюда!» Раз молились, то принес обратно! Бес взял, говорят.
142
Сын лешего взял девушку в жены
Libo täd’ä, oli yksi t’yt’t’o. Ukolla da akalla aino fyffö. A hyö heinyä niitettih kezälTä, no i oldih ymbäri ciilahaizet. A muamo konza ollou sen fyffäreh, sanon: “Ota meccähine“. T’yt’ärd’ä on sanon. No hyö kun lähtiettih heinäPPä, hänePPä t’yt’är kado. T’yt’är kado, ecitäh, ecitäh, kun eule, kodihpäin läksi, t’yt’ärd’ä ei ole. Ei nimissä löyvetä, ecitäh, ecitäh, lähtiettih niin kodih. Zaleijah, ifkietäh, ecitäh, kun ei ole. Moni päiviä dai vuozi ecittih, vuozi ecittih, ei löyvetä. Toizena vuodena kun lähtiettih sih paikkah heinäPPä dai ken ollou hänePPä juohattan, što vot mie siula löyvän PyPPären. Akka sielä ken ollou hänePPä sanon. “Mäne t’änäpiän’ä heinäPPä sih kohtah, missä työ olija, t’yt’är mis Vä kado“. No, akka i läksi. Akka kun mäni sinne, kun ruvettih niittämäh, kuulou: kirguu: “Ma-a-ma, ma-a-ma, tule ottamah milman, mama, mie olen siun Annuska“… A meccähini kirgu: “Propal moja Annuska“. Ei voi männä ciilahikkoh, ciilahaizie varajau. Ei voinun ottua siel’d’ä Annuskua. No, konza lapsen kera se jäi /meccähini/, kun läksi jälelläh. A lapsi jäi, a akan lykkäi ciilahikkoh. Ice piäzi. No a siidä kun akan ciilahikkoh lykkäi, muamo da tuatto käydih ottamah… Kodih kun tuodih, vielä oli rahvasta, monet sielä tiijettih /luadie, kolduija/, pietettih, stoby ei käviz /meccähine/. Illalla kun muate venytäkseh, i tulou kirgumah ikkunan alla: “Annuska, idi domoi, reb’onok placet! Annuska, idi domoi, reb’onok placet!“ Se meccähini, meccähini, poiga se meccähizen. A sidä na tretije sutki lykkäi katoksella, puolen halgai lasta, lykkäi. Sielä kun huomeneksella noustih, kacottih: puoli lasta on lykätty katoksella. Meccähini lykkäi. Vot monet tiijettih.
Или ещё, была одна девушка. У мужа и жены единственная дочь. А они сено косили летом, вокруг была крапива. А мать когда-то в сердцах сказала дочке: «Леший тебя возьми!» Дочке говорила. Ну и потом они когда пошли на сенокос, у нее дочка пропала. Дочка потерялась, ищут-ищут – нету. Домой пошли, нет дочери. Нигде не находят, ищут-ищут, ни с чем и уходят домой. Жалеют, плачут, ищут – нету. Много дней и целый год искали – не находят. На следующий год пошли на то же место на сенокос, и кто-то ей пообещал, что я тебе найду дочь. Женщина какая-то ей сказала: «Иди сегодня на сенокос на то же место, где вы были, когда дочка потерялась». Ну, мать и пошла. Как пришла она туда, начала косить и слышит – кричит: «Ма-а-ма, ма-а-ма, приходи возьми меня, мамочка, я твоя Аннушка!» А леший кричит: «Пропала моя Аннушка!» Он не может идти в крапивные заросли, крапивы боится. Не смог оттуда взять Аннушку. Ну, и с ребенком он остался и убежал с ним. А женщину бросил в заросли крапивы, мать и отец и забрали ее оттуда. Когда домой привели её, еще были люди, многие знали /умели колдовать/, сделали так, чтобы не мог войти в дом леший. Вечером, как спать лягут, [он] приходит под окно и кричит: «Аннушка, иди домой! Ребенок плачет! Аннушка, иди домой! Ребенок плачет!» Это леший, леший, сын лешего. А потом на третьи сутки он бросил ребёнка на крышу, пополам разрубил и бросил. Утром как проснулись, смотрят: половина ребенка заброшена на крышу. Леший бросил. Вот, многие знали.
Дети в лесном укрытии
143
Лес взял детей
Se kun meccä otti ne lapset. Siinä kun eloissettih, nin heiltä kysyttih toiselta puolen joven, jotta: “Mitä työ sielä matta?“ “Kukkie poimimina“. A se vielä tyttö oli käynyn toisessa talossa, toista tyttyö pyrittämäh: “Lähe, sanou, miula on, sanou, evästä. On sokerie ta leipyä. Lähe, sanou, miän matkah“. – “Ei hiän lähe“. No siitä läksi. Hyö kun mäntih, kukkie poimittih. Semmoset oltih paperista luajittu pikkaraiset ropehet, niihi kukkie poimittih, kun vasta kukki nämä, kukat. Ni kysytäh heiltä, jotta: “Mitä työ matta?“ “Kukkie poimimma, kotih lähemmä“.
Ta kun lähettih, ei ni piästy kotih… Niin ni läksi jälet sinne, niin mäntih Leipomosalmeh. Niin siitä poikki niistä soista, mitä oli suota, tuli vastah. A se lampi sivussettih, Juurikkalampi, jotta ei siihi satuttu. Šiitä tulou sielä jo, Kortehjoveksi šanotah. siitä poikki männäh. Siinä oh lautta. Ni ei oltu piästy nämä muut rahvas poikki, kun oli se hutra. A kun kacotah sillä lasilla, nin kaikki jälet niin ni tunnutah. A jo heitetäh sinne, jo heiltä kirpuou ne kassalentat, niiltä lapsilta, jo on jiänyn sukkie jaloista, jo on jiänyn, kun oltih potinkaiset, jo on niitä jiänyn sinne. Niitä jälkijä myöte kun männäh. Šiitä sielä oh, kun on tukkie ajettu nin, semmoni mökki pikkaraini, ni siinä on kävelty ta oltu ta. Siinä on jiänyn tuas sukkie ta viimesie sulkkulenttoja ta näitä… Yheltä kenkä oli ollun siinä. No tuassi otetah ne jälet, tuassi lähetäh sitä Kuittie vasse. Sinne kun lähtöy ne jälet. A kun tämä ecci… ilmalaiva se, miksi sitäi šanotah? No, vertol’otta. Ni ei nähnyn, eikä löytän. A ne oh nähty lapset, jotta lenti hiän piällä. A se ei, kun ei näytä ni! Meccä ei näytä! No.
Ta siitä ne kun lähettih rahvas sinne nin, kun rinnoikseh kulettih, jotta eikö ken satu niihi ta. Kuletah ta. Šiitähän kun veikkos ta ketä lienöy, ketä niitä, mie heitä en muissa, ketä, oli miehie ta. Sotilahie oli ollun, jotta yksikö sitä oli ollun vain kaksi ta. Kuumua cäijyö, lämmintä cäijyö kuletettu niissä, semmosissa asteissa, jotta kuumua piti siitä… Šiitä hyö siinä levähelläh ta šyyväh sillä havolla. A pehko oli ollun, leppäpehko. Se lapsi jo oh siinä ollun, vain hyö ei nähty, hos siinä syötih ta juotih. Ta niin se hyö lähetäh niiltä tuliltah ta, vielä paissah, jotta “Kyllä ne mäni, ne lapset, jotta ei niitä vain löyvä!“ Ta lähettih sitä Kuittie vastah mänömäh, jotta kun lähtöy Jyrähmieh ta sieltä tulomah mouttori, nin sattuu siih, jotta eikö rannalla olla missä. Hyö kun lähettih, nin kierryttih sih omah tuleheh, tultih. Ei tunneta omua tultah – ken tiälä tulta piti? Se veikkos hoksuau sen – tiälä on lapsi, ka silmät ollah vielä auki. Sanou, jotta: “Jo yksi löyty, tulkua työ tänne!“ – niin kun jäpsähtän oli vielä.
Ta hiän tulou ta ruvetah siitä… Arveltih, jotta on kuollun. Ruvetah, kacotah – silmät sillä vielä liikkuu. Sillä lämmintä cäijyö. Otetah yskähäs ta aletah hiTTakkaiseh pakautella. Ei se ollun voinun päissä, lapsi. Ka oliko pölästyn, vain mitä. Ei ollun voinun päissä. Oli sanottu: “Missäpä siula cikot ollah?“ “Ka kotih lähettiin Ka mie kun vaivuin, ni milma täh jätettih… Tullah jälestä käymäh“.
No siitä se lapsi otettih ta juotettih hänellä cäijyö ta. Ei sillä oltu ruohittu mokua antua ni. Šiitä ollah siinä ni…
Toiset löyvyttih suolta, suarekkehelta, melko loittona oltih siitä pojasta. Kun se oli noussun kannon piäh, se Huotin tyttö, a ne oli jo näin sepäyvytty siih, hakosella, Pimenovan lapset. Neliä heitä oli kaikkiestah, kaksi yhestä perehestä, toiset kaksi – toisesta.
Лес забрал тех детей. Когда они играли, их спросили с другой стороны реки: «Что вы там делаете?» «Цветы собираем». А там ещё девочка заходила в другой дом, другую девочку звала: «Пойдём, – говорит, – у меня еда есть. Сахар есть и хлеб. Пойдём со мной».
«Не пойдёт она!» Они как пошли, цветов набрали. Такие были из бумаги сделанные туески, в них цветов набрали. Ну, их и спрашивают: «Что вы делаете?» «Цветы собираем, домой уходим». И как пошли они, домой и не попали… И следы пошли туда, и пришли к Лейпомосалми. И там через все те болота, сколько было болот, прошли. А эту ламбу обошли, Юрикка-ламбу, не вышли к ней. И там уже идут, Кортех-река, называют. Через неё перешли. Там был плот. Другие люди не могли переправиться, потому что он был плохой. А смотрят, следы там видны. Они уже спустились, у них уже ленты с кос упали, у детей, уже чулки остались, ботиночки были, и они уже оставлены. По этим следам идут. А там когда-то лес заготовляли и вывозили – была избушка маленькая, туда заходили /дети/, и были там. Там тоже остались чулки да шёлковые ленты, да эти… Один ботинок был там. Дальше эти следы пошли в сторону Куйтто. Туда идут следы… А этот искал, как его называют? Вертолёт. Не видел, и не нашёл. А дети видели, что он летает, наверху. А он нет! Пока лес сам не покажет! Лес не показал! Нет!
И тогда люди пошли туда, рядышком, не наткнётся ли кто на них. Ищут. И тогда твой брат или кто из них, я не помню, кто там из мужчин был. Солдаты были, один или двое. Горячий чай в такой посуде, которая тепло держит… И они там отдыхают и едят на коряге. А тут куст ольховый был. Ребёнок там и был, только они не видели, хотя там ели и пили. И вот они пошли от костра, да ещё говорят: «Видно пропали дети, раз не находим нигде!» И пошли к Куйтто, где слышен шум да на моторах ездят, может они там на берегу где-то. Они как пошли, круг сделали и к своему огневищу пришли. Не узнают своё же огневище: «Кто здесь огонь разводил?» Вдруг твой брат замечает, что там ребёнок, глаза ещё открыты. Говорит: «Уже один нашёлся, идите сюда»… Взяли его, думали, что умер. Взяли на руки. Начали спрашивать, но ребёнок не мог говорить. То ли испуган был, то ли что. Не мог говорить. Спросили: «Где твои сестрёнки?» «Домой пошли. А я устал, меня здесь оставили… Потом вернутся».
Взяли ребёнка, чаем напоили. Побоялись ему еды дать. Побыли там… И пошли искать дальше, /нашли их на болоте, на островочке/
А дочь Хуоти поднялась на пень, а те уже обнялись так на коряге, Пименовых дети.
И та, дочь Хуоти, зовёт маму. И они услышали этот крик. Дал им лес услышать голос. И они, кто искал, начали в ответ: «Здесь мама, здесь мама. Идите сюда, к нам. Где вы?» Они туда. А те уже собрались: «А мы маму зовём, может мама услышит. Ведь мы уже рядом с домом». «Не у дома вы ещё, детки, вы по дороге к Куйтто…» Ещё не на берегу Куйтто, ещё километра три до берега было. Уже не дошли бы туда. В ту сторону шли, но поди знай, устали бы… Они быстренько тех девочек и на берег Куйтто, и в моторку… Привезли в Юряхми. Там оказали первую помощь, этим детям, ведь они так долго не ели. Спрашивают: «Что вы ели, пока шли?» «Дак очень вкусные цветы… как сахар цветы. Те цветы ели, они вкусные были».
Ой! А какая слабая была дочь Хуоти, голова кружилась!
А до этого все слышали, как мать все время кричит: «Бес тебя возьми, да как тебя и бес не возьмёт, хоть бы тебя бес взял!» Тот как возьмёт, так возьмёт!
144
Две недели в ином мире
Olihan lapsieki mecänpeitoksissa. Vuonnisessa oli ollun semmoni yksi tapahus. Se on ollun ihan tositapahus, lapsetki iče muissettih se, sielä Tervosen lahessa.
Cikko ta veikko lähettih marjah. A sielä on MelTiccäjoki, Vuonnisesta. MelTiccä sielä oh ennen… Ne lapset kun lähettih, cikko ta veikko, pienoset tietysti oltih. Mäntih siitä sillalla, jotta sillasta poikki männäh marjah, korsinkaisien kera ta. Tulou mies vastah heilä, mussissa ta kaunehissa vuatteissa, kiiltäjät napit rinnalla. Tai sieppasi ne lapset, tai vei meccäh. Kaksi netälie piti mecässä. Niitähän ecittih, ecittih, ympäri selkoset ecittih, ei nimistä löyvetty mitänä. Šiitä… A tuou min aina leipäpalasen ta kolaccuo ta mitä tuou niillä lapsilla… A sajetta oh ollun, vesisajetta hos kuin pitkäh. Ta semmosessa hautasessa oh oltu ne lapset. Hyö, eikä kassuta, eikä saje haittua, eikä mitä. A se käveloy ta nuiskuttau aina ympäri hautua, Se, ken vei hiät meccäh.
Šiitä oh jo, no kaksi netälie ne oh oltu sielä mecassä. Šiitä oh sanon niillä lapsilla, jotta: “Nyt miun pitäy tiät viijä poikes, jotta milma kovuan vaivatah, – sanou, – tiän vuokse“.
Tuas sieltä, ken lienöy tietäjä ollun ta löyvettih ne lapset. Ta toi siitä samah paikkah, mistä otti: “Ta nyt mänkyä kotihina, nyt työ tästä osuatta kotihina. Tästä olen ottan, tästäi mänettä kotihis“.
No eikä ne oltu äijyä ruohittu sanuo, se hyö oh sanottu vain, jotta sielä ta sielä, missä lienöy mecassä… Ei hyö tiijetty, jotta kuin loittona hyö oltih, kun vei hiät mies meccäh, ta sielä hyö oltih ta toi jälelläh.
Лес ведь и детей прятал. В Войнице был один такой случай. Это прямо на самом деле было, дети сами это вспоминали, там в Терволахте.
Сестренка и братик пошли за ягодами. А там есть Мельничная река, в Войнице. Мельница там была раньше… Эти дети как пошли, сестренка и братик, маленькие, конечно, были. Пришли на мост, через мост прошли, за ягодами, с корзинками. Идет им навстречу мужчина, в черных и красивых одеждах, на груди блестящие пуговицы. Схватил этих детей и унес в лес. Две недели держал в лесу. Их искали, искали, все леса дальние обыскали, нигде ничего не нашли. Потом… А тот все время приносит кусочек хлеба да калач, да что-то там приносит этим детям… А дожди были, дожди долгие. А они в такой ямке были. Они и не промокли, у них и не дождит, и ничего. А тот все ходит и ходит вокруг ямы, тот, кто унес их в лес.
Потом, они уже две недели были там в лесу. Потом сказал этим детям, что: «Мне теперь надо отнести вас обратно, потому что меня сильно беспокоят из-за вас».
Там кто-то из знахарей был, вот и нашли этих детей. И принес их на то самое место, откуда взял: «Идите сейчас домой, вы теперь отсюда дойдете до дома. Здесь вас взял, отсюда и придете домой».
Но они ведь не смели много рассказывать, это они только сказали, что там-то и там-то где-то в лесу… Не знали они, как далеко они были, когда унес их мужчина в лес. Там они были, и принес их обратно.
145
Дети в мире лешего
Metsähine on kuultu pajattamassa, itkemässä. Deädä sano, kuulin omalla korvalla, što metsähine svoad’bon kera matkai, siinä pajatettih, soitettih.
Metsähine koppoi brihatsun ta tytön, a niitä ei löytty kahtena päivänä. Vilu oli, hyö oli paitasillah, ei kylmetty. Löyvettih, kyzymmä: “Mida syötettih?“ “Marjoa syötettih, valgiall hebosella otettih tästä“, sanottih briha ta tyttö.
Лешего слышали, когда он пел, плакал. Дядя говорил: «Слышал своими ушами, что леший со свадьбой шел, там пели, играли».
Леший схватил мальчика и девочку, и их два дня не могли найти. Холодно было, они были в рубашечках, а не замерзли. Нашли, спрашивают: «Чем кормили?» «Ягодами кормили, на белой лошади взяли отсюда», – рассказали мальчик и девочка.
146
В лесном укрытии не могут ничего сказать
Поделиться книгой: