Персонажи карельской мифологической прозы. Исследования и тексты быличек, бывальщин, поверий и верований карелов. Часть 1

– Все лето. Когда коров встречаешь – нет, а когда выпускаешь, должны быть. А когда первый раз выпускаешь, тогда корове прочитаешь заговоры, медведь и не тронет. Надо так сказать:

Лесная девушка, мудрая дева,Золотой король леса,Я не запрещаю колокольчик слушать,Запрещаю в стадо ходить.

Он послушается, он не придет, если выпустишь корову на выпас в рукавицах.

ФА. 2731/20. Зап. Лавонен Н. А. в 1983 г. в д. Амбарное от Терентьевой М. И.

107

Лес придет в движение

Jos ukkonen jyrisee jäihen aikaan, niin mettä liikkuu, s.o. karhuja on paljon.

Если гром гремит во время ледостава, тогда лес придет в движение, т. е. медведей будет много.

НА. 5/1/252. Зап. В. Кауконен в 1942 г. в д. Пирттилахти от В. Трохкимайнена.

108

Лебедь как женщина

Joucenta ei soa ampuo. Se ennen ylen suuri reähkä, sanottih, tulou. Ennen vahna rahvas sanottih, että se on niin kuin naisihmini. Hänellä on reähät, jouccenella niin kuin naisella. Jotta sentäh ei. Ei, ei, ei… Tai Pekka sanou: sitä ei pie tappoa, ei. Se niin panalla iänellä iäntäy. Ei, ei, ei sitä tapettu.

Skokuna, šanotah, on Jumalan boabo. Miula yksi naini sano: se oli Jumalan boaboinun, konsa oli Jumala syntyn. Ta sitä ei pitäis niisi koskie. Jotta skokunalla on niisi omat vihat. No.

Лебедей нельзя стрелять. Раньше говорили, это очень большой грех. В старину люди говорили, что она словно бы женщина. У нее грехи, как у женщины. Вот из-за этого нет. Нет, нет, нет… И Пекка говорит: ее не надо убивать, нет. Она таким плохим голосом голосит. Нет, нет, не убивали ее.

Лягушка, говорят, божья повитуха. Мне одна женщина сказала: она Бога приняла, когда Бог родился. Вот за это ее не надо бы трогать. Что у лягушек за это [за убийство] своя злоба [гнев, болезнь].

ФА. 3349/4. Зап. А. С. Степанова в 1996 г. в п. Калевала от Леттиевой А. А.

109

Лебедь – это ангел

No sidä ei kossettoa. Sidä sanottii iellä meilä, niikui n’eicyt libo lapsi, ku mladencca libo ken kai ciärähäni.

– Eikä i pesyä?

– Ei, ei, niidä ei kossettu.

– Oliko teilä jouccenia?

– Oli meilä joucenda… Iellä vet sovsem ei annettu jouccenie tappua, ei, meilä ei anettu i sovsem. Sanotaa joucen on niikui angeli, sv’atoi. Ei jouccenie iellä tapettu, ei, meilä ei sovsem jouccenie tapettu. Joucenda oli, kui lähetää… ku pajatetaa poigazien kerala. A toicci mänet sinne keveälä lehtee libo mih lähet, ni sen gnezdan niät, jouccenet siih nurmen randah on pandu mättähilä, jäicät tobiet. “Oi, n’ämä on jouccenen jäicät, ei piä koskie“. Ei niidä annettu, vielä i sorzijen jäiccöjä koskie iellä, što ei pie liikuttua, ni ei tubs nescast’jua.

Ласточку не трогали. Раньше нам говорили, что она как девушка или ребенок, как младенец – ласточка.

– И гнездо?

– Нет, нет, этого не трогали.

– Были ли у вас лебеди?

– Были у нас лебеди… Раньше ведь совсем не разрешали лебедей убивать, нет, нам совсем не давали. Говорят, лебедь – словно ангел, святой. Раньше лебедей не убивали, нет, у нас лебедей вообще не убивали. Лебеди были совсем близко… как пели с птенцами. А иногда идешь там весной за листьями, или за чем еще пойдешь, и гнездо её увидишь. Лебеди их делали на краю луга на кочке, яйца большие. «Ой, это яйца лебедя, не надо трогать». Их не разрешали, еще и утиных яиц [не разрешали] раньше трогать. Не надо тревожить, чтобы несчастья не случилось.

ФА. 2362/15. Зап. Ремшуева Р.П. в 1976 г. в д. Сяргозеро от Евдокимовой К Н.

Фитоморфные образы хозяев леса

110

Живые деревья

Tukat levälleh ei oldu nikonzu. A nygöi kui tukkii pietäh ga… Tukkii ei pidäs nengaleite, en tiije… Enne tukkoa ei käskietty tuulen selgäh peästeä. Tukku gu tuulen selgäh puuttuv, men tiije miittumah puuh puuttuv. Puuttuv sie, on kaksi puudu erästy nengaleite rinnakkai. Sit tuulel sidä lekuttav, vädzäitäv, sit mugagi rubiet elämäh, vädzizemäh. Enne kuolet…

Meijän t’otka, maman sizär, meccäh meni, koivu da leppy oldih (vai Henno hoabu) punaldettuhes nengaleitten. Ei fotkal, died’äl, diedäl meijän, vai tädil lienne, en musta kudoal. Sit sidä kiskoi, kiskoi: “Midäbo, sanou, nygöi riput, et anna?“ Sit i peäzi, lähti. Dai rudzu roiteh: “Sinä minun akal peän leikkait“. Yksi puu jäi seizomah, a toizen häi leikkai. Vot… Dai puut ollah elävät vikse. “Sinä, – sanou, – minun akal peän leikkait“… Enne muga oli…

Волосы распущены никогда не были. А сейчас как волосы держат дак… С волосами так не надо бы, не знаю, но… Раньше волосы нельзя было на ветер пускать. Волосинка как на ветер попадет, кто знает, на какое дерево она упадет. Попадет, а там два каких-нибудь дерева рядом. Ветром их качает, скрипят – вот тогда так и будешь жить – скрипеть. Раньше умрешь…

Наша тетка, мамина сестра, в лес пошла. Береза и ольха были (или осина), обвились между собой. Не у тетки, у деда, у деда нашего, или у тети – не помню хорошенько, у кого. И она ее дергала, дергала: «Что теперь, – говорит, – держишься, не сдаешься?» И отпустило, вышло. И скрип раздался: «Ты моей жене голову отрезала!» Одно дерево осталось стоять, а другое срубили. Вот… И деревья, видимо, живые. «Ты, – говорит, – моей жене голову отрезала!» Раньше так было.

ФА. 3363/5. Зап. Иванова Л. И. в 1997 г. в с. Ведлозеро от Мининой К. Ф.

111

Нарядные елочки как предвестники счастливой жизни

Vot se akku jo kuollun, Judakon Nasfan moamah. Meile vie täs alahan elettih. Se häi sanoo. Hän meccäh lähti. Lähti moarjah, lähti meccäh. Menen meccäh, – sanou, – ga kuuzahikko on, tämän korgevus ollah kuuzahaizet, pienet. No on i suuret puut, ga net pienet puut suurien segas. I net on gu sulkul selgitetyt net kuuzahaizet. Sulku on häi, on gu sulkun ploanoa pedähäizet peäl ploat’t’oa liho min – muga kai net selgitetyt on. Minä, sanou, pöllästyin: “Oi-joi-joi, nu kunna minä tulin. Vierahal moal, da midä nygöi on nenga selgitetty“. Sit minul, mecäs minul rubezin, sanozin, istuimukseh kannol da itkemäh. A mecäs, – sanou, – minä en näi, a minule sanou: “Raha! Älä varaida, nämä minä ozutan sinule elaigan tämän, – sanou. – Kodih mänettö, da tämä voinu loppih, sit rodih kai rahvas selgitetyt nengomih ploafoih da sulkuh, ylen hyvä rodieh elaigu. A varai älä, – sanou, – älä itke, älä varai“…. Sit, sanou, istuin sit, istuin da loppi hän sanondan, da minä kodih d’ärilleh, engo moarjat soan, engo… A kaco, sit jälles voinoa mi hyvä rodih eleä, sulkus rahvasgi käveltäh da villaizes da selgitäh, kaco, kui hyvin… Sen häi kuuli mecäs, meccä sanoi. Se mecänizände sanoi. A häi sanoi: “Minä en näge, a minule sanou: “Älä, raha, varai, en koske sinuuda. A minä sinule sanon: mänet kodih, rubiet, hyvin elät“.

Та женщина уже умерла, мать Юдаковой Насти. У нас еще здесь внизу жили. Это она рассказывала. Она в лес пошла. За ягодами пошла, в лес пошла. Иду в лес, – говорит, – ельник такой, вот такой высоты елочки, маленькие. Но есть и высокие деревья, а те маленькие деревья среди больших. И они словно бы в шелка одеты, эти елочки. Шелк есть ведь, ну словно бы шелк, шелковые платья на сосенках одеты или что – так они одеты. Я, говорит, испугалась: «Ой-ой-ой, ну куда я пришла. На чужую землю. И почему они так одеты?!» Тогда я, – говорит, – села на пенек и заплакала. А в лесу я, – говорит, – не слышу, а мне говорит: «Раба! Не бойся, это я тебе жизнь показываю. Домой пойдете, а эта война закончится, и тогда все люди будут одеты в такие платья и шелка, очень хорошая будет жизнь! А не бойся, не плачь, не бойся», – говорит… Потом, говорит, я посидела-посидела, кончило оно говорить, да я обратно домой, ни ягод не собрала, ни… А потом, посмотри, после войны хорошо стало жить, в шелках люди и ходят да в шерсти, да одеваются как хорошо… Это она в лесу слышала, лес сказал. Это хозяин леса сказал. А она говорит: «Я не вижу», а мне говорит: «Не бойся, раба, не трону тебя. А я тебе говорю: пойдешь домой, будешь хорошо жить!»

ФА. 3024/46. Зап. Ремшуева Р. П. в 1987 г. в д. Святозеро от Моисеевой М. Г.

Локусы хозяев леса

112

Дорога хозяина леса

Minulle ei sluccinuhe, ga saneltih, što tulel mecäs gu magatat da sit gu heijan dorogale puutuu, azuta se salassu da tuli, sit mecänizändy tulou da ottau tulen eäres kaiken, da eäres sammuttau kai. N’yblissäh tulou, mustu nece peäl da n’ybl’ät vai blestitäh. Da hvattiv eäres tulen: mikse hänen dorogal azuit tulen. Sit salassu pidi uuzi laija kunnatahto da sit kohtas vältytä eäres. Segä mecänizändä.

У меня не случалось, но рассказывали, что когда с огнем в лесу спят и если случится на их пути костер развести да шалаш сделать, тогда хозяин леса придет и огонь затушит и шалаш разломает. С пуговицами придет, черное такое надето и только пуговицы блестят. И схватит огонь: зачем на его дороге огонь развел. Тогда новый шалаш надо было сделать где-нибудь, а с того места посторониться. Вот это хозяин леса.

ФА. 3024/51. Зап. Ремшуева Р. П. в 1987 г. в д. Святозеро от Моисеевой М. Г.

113

Лешие идут через дом в каменоломни

Vot minul oli miittuine kummu. Konzu koin täh loain häi, sit minä kolme yödy necis muucaicimmos, sit Annilluo menin. Vieren, sit tulou liiccomah, sit pertih uksi avavuu, sit roih lastu, kaikkie säblätetäh, rovno tyves ollah, lekahtoakseh en voi. Sit Annilluo menin… Sit Pimenän toatto silloi koin gu loadi: enne bokkuperttis ikkunoin oal oli heijän dorogu. Poaksuh kuultih myöhä. Sit koin gu loadi, vieri moata. Moata vieri, sit ruvettih käzin tulemah. Sanoin, sanou, jesli ollen dorogal, otan minä koin eäre, a minuu koskied älgeä. Sanou: “Ole jouta, nygöi peäzemmö proijimah“.

No, sit minul juohtui mieleh unis. Pertih tullah, nu gu ciganat rovno, pienet lapset, soitoloinkel. A ku yön olen jallas, lekahtoakseh en voi. Sit liccoau minuu. Sit minä sanoin: “G’ollen ku dorogal, sit minä koin eäres otan. Libo la eläkkeä synnyttö la minus i työ“. Sanou: “Älä ota, nygöi myö lähtemmö (a kevät oli), myö lähtemmö Suonal“.

Necie Suona on Tulomjärvel, nygöi sie ni hieruu ei ole. Sie heijän on, louhes da kai, heijän tilat. Sit hyö lähtiettih keveäl, a sygyzyl ruvettih tulemah. Tulemah. Sit kui ukses ripuin! Ice: “Svät! Svät!“, iče ristoa ukseh loain. Ukses keägäs, ripuin, a akku lapsenkel tuli, lapsi yskäs itköy… A minä ristoa: “Svät, svät!“ luvin. Sit lähtiettih pihal, necine lähtiettih suu-u-uri arteli, suuri arteli lähti…

Sit minä lähtin, nygöi on, kaco verando, a sit vie toatto oli hengis, muzikku oli. “Älä kaco, – sanou, – jälgeh älä kaco, anna mennäh, dai järilleh otdel’no roitahes kai“. Sit hyö lähtiettih. Sit jälles sidä minuu bloaznitannuh ei… Meccälaizet, karut. Ukses tullah, ikkunah sinne ielleh gu ciganat rovno, soitoloinkel. Sit häi joga yödy minul…

Вот у меня было какое чудо. Когда я дом здесь построила, так три ночи здесь мучалась, потом к Анне ушла. Лягу, и приходит давить, потом дверь в доме откроется, потом дети появятся, всякое балякают, словно рядом находятся, а двинуться не могу. Тогда к Анне ушла. И Пименовых отец когда-то, когда дом построил: раньше под окнами боковой комнаты была их дорога. Часто поздно слышали. И когда дом построил, лег спать. Спать лег, и полезли драться. Говорит: «Сказал: если я на дороге построил, разберу дом, а меня не трогайте». Говорят: «Не беспокойся, теперь сможем пройти».

Ну, и я вспомнила [это] во сне. В дом заходят, ну как цыгане словно, малые дети, с гармошками. Всю ночь не сплю и пошевелиться не могу. И давит меня. Тогда я сказала: «Если я на дороге, то я дом разберу. Либо живите, поместитесь и вы из-за меня». Говорит: «Не разбирай. Мы теперь пойдем (а весна была), мы пойдем в Сону».

А там, в Соне, на Туломозере, там сейчас и деревни уже нет. Там у них, в камнеломнях, там их места. И вот они ушли весной, а осенью стали возвращаться. Тогда как я за дверь держалась! Сама: «Свят! Свят!» Сама кресты на двери делаю. За дверную ручку держалась, а женщина с ребенком пришла, ребенок на руках плачет… А я кресты: «Свят! Свят!» говорю. Тогда ушли на улицу, туда ушли, больша-а-ая артель, большая артель пошла…

Я пошла, сейчас там веранда, а тогда еще отец был жив, мужчина был. «Ты только гляди, – говорит, – вслед не смотри, пусть идут, и все по отдельности будут снова!» Тогда они ушли. И после того раза мне уже не чудилось… Лешие, черти. В дверь идут и в окно туда дальше, как цыгане, с гармошками. И так каждую ночь мне…

ФА. 3362/37а. Зап. Иванова Л. И. в 1997 г. в д. Ведлозеро от Мининой К. Ф.

114

Подземные лесные жители

Meile vot, kuule, necie Pienekse kyläkse sanottih, Pieni Ruga, sie oli – Eläjät nazyvaitihes. Peldo, Eläjien peldo. Sie ainos, sanottih, oldih ket gi Eläjät. Enne vahnas sie musteltih Eläjie, Eläjie – Eläjät oldih. A nägigo ken niilöi Eläjii, vai ei nähnyn…

A sit meijän Ruvas täs, tämä jo on suuri Ruga meijän, a se Pieni Ruga – eläjät kus ollah. A sit Suures Ruvaspäi ku lähtiettih, sie oldih pellot. Sie šanotah ainos kuului: soitettih, pPasittih, svoad’boloi piettih. Minä niilöi ainos ijän kaiken mustan. Sanotah, net ollah mecäneläjät. Mecäseläjät net ollah, moan oal! Ket sie ollah, en tiije ken ollah! Navemo moan oal vai kus, lugietah: Eläjät, Eläjät ollah, sie, kuulu-tah, sanou, soitetah, pläsitah. Sit samaizes kohtas ainos! Sidä kohtoa ainos varatah! Marpovsinakse sanottih sidä kohtoo, Marpovsinan pellot oldih. Sanou: Marpovsinas g’et kerran kuule, toizen kerran kuulet toinah sie, toinah soitoloinkel kävelläh, toinah eigo eletänne! Sidä lugietah!

Mecänizändeä šanotah icekseh. Koinizändy, koinemändy – lugiettih ennen. Mecän– izändät, mecänemändät net ollah, navemo, icekseh.

A sit Eläjät tooze sie nazyvaittih, Pienes kyläs. Eläjät, sie on Eläjän pellot, sit niilöi nazyvaittih: Eläjät. A mit oldih, nägigo ken heidy, vai ei nähnyh niken. A kuulluh niilöi paginoi olen… Hyö sanottih niilöi kamloikse, kamloikse sanottih: kamt svoadboa pietäh.

У нас вот, послушай, там Малая, деревней называли, Малая Руга, там было – жители назывались. Поле, жителей Поле. Там все время, говорили, были жители, какие-то жители. В старину вспоминали жителей. Жители были. А видел ли кто этих жителей или не видел…

А тогда в нашей Руге здесь, это уже Большая Руга наша, а там Малая Руга – жители где есть. Когда из Большой Руги шли, там были поля. Там, говорят, всегда слышалось: играли, плясали, свадьбы проводили. Я про это все время, всю жизнь помню. Говорят, это лесные жители. Лесные жители это, под землёй! Кто это, не знаю! Наверное под землёй или где, говорят: жители, жители есть там, слышится там, говорят, играют, пляшут. В том самом месте всегда. Того места всегда боятся. Марповщина называли это место, Марповщиных поля были. Говорят: в Марповщине если раз не услышишь, в другой раз уже услышишь, вот уже с гармошками ходят, вот уж живут там! Об этом рассказывают.

А хозяин леса, говорят, сам по себе. Хозяин дома, хозяйка дома – рассказывали раньше. Хозяева леса, хозяйки леса есть, наверно, сами по себе…

…И жителями тоже называли, в Малой деревне жители, там их поля, их называли: жители. А кто были, видел ли кто их или не видел никто. Но слышала такие разговоры… Они называли их чертями, чертями называли: черти свадьбу играют.

ФА. 3459/12, 14. Зап. Л. И. Иванова, В. П. Миронова в 2000 г. в д. Лахта от Максимова П. Д.

115

Народ из скалы

Toatto oli metsällä. Hyö viritettih ansat, yötettih puun alla. Huomuksella lähettih kävelemäh. Matattih vähän verran. Koira se kun suoda sidä mänöy kallivon peällä da algau haukkua. Miun tuatto virkki: Berkelekö kando siinä kallivolla, kuda haukkuu. Rubei tulemah kansoa äijän kallivosta. Karu se ozutti sen pahan kaiken, kun proaznikkana lähimmä metsälle.

Отец был на охоте. Они поставили силки и заночевали под деревом. Утром пошли проверять. Прошли немного. Вдруг: собака идет через болото, затем по скале и начинает лаять. Отец мой промолвил: «Какой чёрт принес туда на скалу, на кого лает?!» Стало много народа выходить из скалы! Это чёрт показал всё плохое, раз в праздник пошли в лес.