Помоги проекту - поделись книгой:
В мифологических рассказах часто подчеркивается, что избушка стоит рядом с озером, ламбой или чтобы попасть в нее, надо перейти реку (что, в принципе, соответствовало реальности). И именно в сторону этих водных пространств, за них или через них убегают незваные посетители (SKS. К17, К42). Как известно, в мифологии большинства народов река и любой водоем являются как бы природной границей, отделяющей мир человеческий от «иного», или, наоборот, дорогой в «иной» мир.
Есть былинки, в которых избушка (murju) стоит на острове. Причем неведомый голос заранее предупреждает, чтобы туда не ходили, потому что она занята, там уже есть хозяева (SKS. G1341). Остров, что доказано еще исследователями сказок, – самое подходящее место для расположения «иного», чуждого человеку мира. Сама же избушка является маленьким, относительно безопасным островком, освоенным человеком в чужом мире «лесного царства».
И если хозяева иного мира считают себя хозяевами и этой маленькой территории, то они могут расположиться в любом месте избушки. Они могут гнать человека, спящего на нарах вдоль окна (241). Они могут жить в углу и у печи, т. е. в местах, где в доме чаще всего живут домовые, обычно вполне благосклонно относящиеся к людям – хозяевам жилища. Таким образом, как бы подчеркивается близость постоянных жителей лесной избушки (meccaperttin haltia) и к домовым.
Совсем иначе обстоит дело с посетителями избушки, которые только на время хотят зайти в нее. Преградой для них служит дверь и порог. Не случайно во многих былинках неведомые и невидимые существа стучат в дверь, хлопают ею, царапают, стоят около нее, смотрят, но войти не могут (234; SKS. Е101, К16). Двери и порог в мифологии сами по себе являются оберегами для человека, а если еще их осенили крестом или положили топор у порога острием на улицу, то их магическая сила только увеличивалась.
Процесс входа в избушку и поведение в ней было строго регламентировано. Заходили в нее «hyvin siivosti», т. е. очень чистыми, и в физическом, и в моральном плане. Одежда, обувь должны быть максимально очищены от грязи; чистыми должны быть и помыслы.
В первую очередь следовало «tervehtiä pirtti», т. е. очистить, оздоровить избушку, поздороваться с ней, с землей, с духами-хозяевами. Затем попросить прежних жителей уступить место новым:
При произнесении последних двух строк следовало или ударить прутом крест-накрест по земле, или забить в порог топор[466]. Считалось, что именно под порогом живут добрые домашние духи, духи первопредков. Объясняется это тем, что в древности порог являлся местом захоронения. Неслучайно у карелов существовал обычай, по которому во время свадьбы на порог или на чурбан у двери или у печи клали блюдо с угощением для душ умерших родственников, пришедших на свадьбу, так как дальше они пройти не могли[467]. «Пережитком хоронения возле дома является культ порога» и поверьте, что под ним «покоится предок…. хозяин порога». То же самое относится и к очагу[468].
Детали этого ритуала и слова заговора могли варьироваться. В более поздних записях говорят просто: «Старые вон, новые на место» («Гости вон, хозяин на место»), демонстрируя только собственное бесстрашие и забывая более архаичную часть обряда – приветствие земли и ее хозяев. Перед сном осеняли крестным знамением окна и дверь, просили благословения у Христа, делали на двери в трех местах кресты топором, а сам топор клали под порог лезвием на улицу (236, 239, 247, 248, 250). Сами рассказчики объясняют это таким образом: когда в лесной избушке остаешься на ночь, надо «топор под порог положить… Топор кладут с благословением… Ну, наверно, кто придет, топором получит. Чтобы черт не пришел. Для этого кладут топор под порог. Чтобы черт не пришел в лесную избушку. Да… Он не сможет прийти, если топор под порогом… Это будто второй порог» (247).
Н. А. Лавонен пишет, что в верованиях карелов порог явно выступает границей между «своим» и «чужим», внутренним и внешним миром. На нем совершали элементы и родильного, и свадебного, и похоронного, и лечебного обрядов. У многих народов порог являлся обиталищем духов, поэтому это было местом жертвоприношения. «Порог выступает в качестве определенной промежуточной полосы, где могут быть и положительные, и отрицательные силы… первых боялись, ко вторым обращались за помощью. Представления о пороге как границе и как месте пребывания духов не противоречат друг другу. Духи, по народным поверьям, поселялись именно у границ, они не могли перейти отдельные препятствия, служившие своеобразной границей. Этими препятствиями могли быть очерченная окружность, борозда, порог, край проруби, ворота»[469]. Таким образом, и под порогом лесной избушки могли жить духи, помогающие человеку и закрывающие вход в нее нечистой силе.
Существовал и обряд рассыпания соли вокруг избушки. Делать это надо было со злостью, громко выкрикивая: «Старые – вон, новые —
на место» (244). Здесь оберегом выступает и сама соль, продукт, очень дорогой в древности; и магический круг, проделанный вокруг избушки, через который не смогут переступить враждебные человеку духи; и особая злость, демонстрирующая духовную и физическую силу и преимущество «нового хозяина».
Особым оберегом – защитой от злых духов – служил огонь, горящий в избушке или у входа в нее. «Tulen palaessa metsäpirtillä pahamies ei tullut lähelle. Jotkut poltivatkin valkeata metsäpirtin edessä koko yön pitääkseen piessan loitolla. Когда огонь горел в лесной избушке, „плохой мужчина“ не подходил близко. Некоторые жгли огонь перед лесной избушкой всю ночь, чтобы бес держался подальше»[470]. Герой одной из быличек даже не пожалел для растопки собственного лаптя, чтобы не подпустить близко хозяина леса (mecänhaldia), который прошлой ночью выгнал его из избушки (249). Этот обычай, по всей видимости, можно связать с культом мертвых и почитанием первопредков, для встречи которых у многих народов разжигают костры. В данном случае, человек обращается за помощью к почившим родственникам, к духам дома. И в то же время, после того, как закончил варить ужин, надо не забыть снять с огня шест, на котором висит котелок во время приготовления похлебки. Иначе pahamies (т. е. черт) будет варить себе. При этом необходимо сказать: «Пусть варит и ест свое или сохнет!»[471]
Интересным является и ритуал курения смолы в лесной избушке. «В лесной избушке как останешься на ночь, положи топор под порог. „Господи, благослови, Бог Христос!“ Потом если есть смола, смолу зажжешь, положишь в печь. Эта смола задымит, и змеи, и все уйдут прочь. И их как золу положишь, что мы чистые, а это все зола. Если кто чужой приходил – они все зола. Они все уйдут дымом вверх. Так скажешь» (236, 250). Таким образом, предыдущие жильцы, «чужие», ассоциируются со змеями, которые могли и вполне реально находиться в пустой избушке. Так, в Северной Карелии, останавливаясь на ночь в лесных избушках, люди обстукивали топором все ее пространство, «чтобы ушли предыдущие жильцы». Стук был так же действенным способом «изгнания змей», которых в данном контексте могли соотносить с предыдущими жильцами[472]. Н. А. Криничная соотносит почитание змей с анимистическим восприятием, «согласно которому души предков продолжают жить в этих пресмыкающихся»[473]. Так, М. Хаавио объясняет ритуал жертвоприношения священным деревьям тем, что у корней таких деревьев, росших неподалеку от дома, жили змеи-духи. И каждого новорожденного ребенка полагалось принести к такому дереву, познакомить с первопредками и попросить их защиты и благословения[474]. Воскурение любых благовоний играет двоякую роль в ритуалах. К примеру, обкуривание могил в древности ветками священного можжевельника, а позже ладаном, с одной стороны, приятно душам умерших предков, а с другой – отпугивает злых духов, нечистую силу. Достаточно вспомнить поговорку: «Как черт ладана боится». Или то, что «можжевельник в заговорах выступает синонимом порога под землей, в Манале… Можжевеловые кусты – единственная растительность в подземном царстве в сказках»[475].
Действенной для отпугивания нежелательных посетителей лесной избушки является и магия уподобления. Для того чтобы давящее существо (painajaine) не пришло ночью душить, надо портянки на дверь повесить. «Этими портянками пугали давящее существо, что: „Был раньше на тебя похож, был еще и получше, а взяли, отрепали, очистили, расчесали, спряли, портянками сделали. Вот теперь и сегодня здесь!“ Это они ночному кошмару, давящему существу, тогда давящее существо в дом не попадет, слушает» (246).
Боятся злые духи, стремящиеся проникнуть или уже вошедшие в избушку, выстрела. Герой просто может пригрозить старухе, пришедшей душить, что выстрелит – и она уходит прочь (241). Иногда приходится реально стрелять, и тогда человек видит во сне, что или выбил жителю (eläjä) глаз (234), или прострелил ногу[476], или перебил гармонисту пальцы (SKS. К17). В некоторых случаях рекомендуется стрелять с левого плеча сквозь замок (SKS. К17). Действенным считается и иной «выстрел»: громко выпустить воздух из заднего прохода и произнести, чтобы охотящийся хозяин леса не смел войти в избушку: «Мой порох сильнее!» (SKS. Е101).
В очень немногих былинках явственно показывается, что в лесной избушке есть свои хозяева, а человек является только временным гостем.
В Видлице в 1943 году записан рассказ о мужчине, который охотился на лесную дичь и белок. Идет он по лесу. Ему говорят: «Не ходи в хибарку на острове, там чудится!» Но он пошел, истопил печь, разводит себе толокно. Вдруг послышался голос, но никого не видно. «Дай толокна!» Мужчина бросил толокна в угол и сказал: «Ешьте!» А пока он спал, ему отрезали половой член. Пришлось ему идти к врачу, который и зашил рану. Рассказал он об этом другому охотнику. Тот не поверил. «Не веришь, так иди, попробуй!» И второй мужик пошел в эту хибарку на острове. Развел себе толокно на воде, поел, осталось еще полбере-стянки. Раздался голос: «Добрый незнакомец, дай мне толокна!» Мужчина положил всю берестянку в угол: «Ешь досыта!» Лег спать. Вдруг ночью просыпается, слышит голос: «Ой, какой был хороший мужик! Досыта накормил толокном! Сделаем-ка ему второй половой член!» Мужик снова уснул, а утром у него было два органа. Пришлось ему идти и отрезать оба. Однажды зимой ехали мужики с мукой мимо избушки. Началась пурга. И один остался на ночь в избушке. Привязал к стенке лошадь, накормил ее. Были у него с собой ячменные лепешки. Он поел их с маслом. Слышится голос: «Ой, как голодно! Ой, как голодно!» Мужик спрашивает: «Ты человек?» Нет ответа. И он положил в угол печи целую лепешку и сказал: «Ешь, вот тебе целая лепешка!» А когда он лег спать, сам черт (piru) пришел и спрашивает жену: «Еще ли жива?» «Жива! Пришел хороший мужик, положил целую лепешку. Вот тебе еще половина». «Вот, я отблагодарю мужика! А почему он остался на ночь?» «Да другие оставили, потому что повозка сломалась». Утром как проснулся – новые сани стоят да еще два мешка муки сверху! Голос говорит: «Поезжай, я поеду провожать тебя, дорога плохая!» Мужик поехал, а хозяин (haltija) толкал сани. Они приехали домой раньше остальных, которые ехали всю ночь. Пришел мужик домой, а на столе пятьсот рублей. И голос говорит: «Моя жена родила ребенка, но кушать было нечего, от голода умирали. Ты был хорошим мужиком, раз дал целую лепешку. Теперь мы квиты, я вернул тебе долг. Приходи еще в хибарку ночевать!» (SKS. G1341).
Из этого рассказа видно, что хозяином лесной избушки является черт, у которого есть жена и ребенок. В голодное время они не чуждаются человеческой еды, и в то же время сами могут богато одарить «доброго незнакомца». Примечательно, что все посетители кладут еду в угол печи, где, согласно верованиям, живут или души предков, или домовые. Таким образом, нельзя сказать, что «хозяин» избушки (haltija) однозначно принадлежит к нечистой силе, в нем есть и черты покровителя человека, который относитя к нему с уважением и приносит ему достойную жертву.
В целом сюжет о том, как дух лесной избушки просит у человека толокна, а потом взамен одаривает его чем-либо ценным, был достаточно распространен у северных карелов. В Южной Карелии согласно финским архивам бытовал очень любопытный сюжет о том, как в лесной избушке дух жарит на углях лягушку, ест ее и в этот момент приходит медведь. Завязывается борьба, дух обжигается и убегает. Через год он возвращается, заглядывает в избушку и спрашивает: «Еще ли та большая кошка жива?» Ему отвечают: «У нее уже и котята есть!» После этого дух навсегда покидает хижину[477]. Здесь хозяин леса, предстающий в зооморфном виде, оказывается гораздо сильнее духа лесной избушки. То есть образы, впоследствии ассимилировавшие, практически слившиеся воедино, в данном сюжете абсолютно самостоятельны.
В нескольких быличках люди видят, как мимо лесной избушки с пением и плачем проносятся существа в «хорошей одежде», празднующие свадьбу, слышится игра на гармошке. Свидетеля события пытаются увести с собой, но он то стреляет и выбивает жениху глаз, то прячется за сосну – и это спасает человека, о чем и сообщают ему во время сна в избушке. Именно таких существ называют жителями лесного домика: «Kalasaunalla on eläjät. Karulaiseksi näkymättömäksi rahva-haksi sanotan. В рыбацкой баньке есть жители. Чертями, невидимым народом называют» (237; SKS. Q601, К17). Именно такие жители стараются любыми способами выжить человека из избушки. Например, царапают двери и стены, а после выстрела, в результате которого им выбивают глаз, признаются: «сейчас мне придется уйти из этой избушки, я все время здесь мешал!» (234).
Из большинства сюжетов можно сделать вывод, что невидимые человеческому глазу «хозяева» постоянно находятся в избушке. При удачном стечении обстоятельств, если соблюден весь ритуал, они могут разрешить остаться в избушке. Но такие случаи чаще всего остаются нерассказанными, т. к. ничего и не происходит. Когда какие-либо табу нарушены человеком или «хозяин» просто не хочет делиться местом под крышей, происходят в большей или меньшей мере трагические события. Они-то и находят отражение в мифологических рассказах.
Например, «хозяева» запрещают играть в карты. И опять же в роли хозяина выступает черт (piru). Он появляется в виде собаки и скалит огромные зубы: перестаньте! Мужики только смеются. Тогда собака превращается в мужчину, зубы у него уже до груди: «Перестаньте играть в карты!» Мужики бросают карты, и существо тут же исчезает (SKS. Е 211). Здесь совершенно ясно, что черт данной былички не имеет ничего общего с христианским дьяволом, прерогативой которого как раз является картежная игра. Здесь образ гораздо более архаичный.
«Хозяева» избушки очень часто остаются невидимыми и пугают человека, пытаются выгнать из избушки шумом и шуршанием с улицы. В Северной Карелии рассказывали: «Иногда, haltia“ так рассердится, что не дает покоя. Стояла избушка на покосах. Кто-то ходит вокруг и шуршит. Что было – я не знаю, но посреди ночи пришлось уйти!»[478] В следующем случае от бегства спасает только молитва, которую произносит героиня: «Мать с Аксиньей поехали за сеном на болото. На ночь остались в лесной избушке. Мать рано утром проснулась: на улице ходят, ходит кто-то вокруг избушки. Она молится, боится. Будит Аксинью. А ночью снежок шел. Дверь открыла… ходивший исчез: только собака гавкнула. И следов нигде нет. Пошли они на лыжах. Навстречу – три маленькие собачки. Рыжие. Они их погладили. Обратно поехали – нет следов от этих собак. Не знаю, кто это был, что следов не оставлял. Был ли это бегущий по лесу (metsäjuoksija)? А собачки были очень маленькие, рыжие, красивые. И мать через щели двери видела: мужчина ходит. А следов не было»[479].
То есть хозяином избушки может быть и хозяин леса, образ которого рассказчики часто представляют именно как череду перевоплощений: собака – мужчина. Иногда этот хозяин ведет себя очень настойчиво, но человек и тогда находит выход: «Смотрел я силки и заночевал в лесной избушке на берегу Кюпяряйсламбы. Сижу, курю, куртка вместо подушки, постель из сена. Девять-десять часов вечера. Очень холодно – уснуть не могу. Пришла собака, поскреблась, но темно, как деготь. Зажег огонь. Собака походила по куче щепок во дворе – и пропала. Взял лучину и пошел смотреть эту собаку – нет нигде, исчезла. Пошел в избушку. Слышу: мужик ходит с северной стороны, уже по куче щепок прошел, даже слышал, как топор положил у стены. Думаю: может быть, это Игнат идет из другой избушки, которая в четырех верстах. „Заходи!“ – говорю. Нет никого, я испугался. Взял огонь, вышел на улицу, обошел вокруг избушки – нет никого. Тихо, безветренная ночь, небо в тучах. Не слышно шагов. Вошел в избушку, закурил, не сплю. Не идет сон. Волоковое окно было под потолком, заткнуто скатанным в шар пучком ржи. И вдруг как бросит в меня этот шар, чуть не в лицо. Я вскочил. Это уже не шутки! У меня было ружье, я выстрелил три раза. Только когда светать стало, уснул. Во сне мне сказали: „Хорошо, что был смелым мужиком, попал в ногу мне! Я б не тронул тебя!“»[480] Примечательно, что действие происходит в избушках,
которые находятся то у болот, то на берегу ламбы, т. е. в местах, в которых как раз и обитают хозяева леса, и они не прочь сами провести ночь под крышей.
В одной из быличек рассказывается, как хозяин леса (mecänhaldia) просто распахнул дверь и выгнал всех из домика (249). В другой – человеку не дает уснуть назойливая игра на трубе: «никого не видно, а спать невозможно». Охотник вынужден пойти домой, а по дороге встречает лося, которого не может убить. Ночью во сне приходит леший (metsine) и объясняет: «Это была наша лошадь, только в виде лося» (SKS. К42). Эта деталь, возможно, объясняет появление в эпических песнях странного, на первый взгляд, образа лося-коня (hirvi-heboni). Оказывается, животное, которое предстает перед человеком в виде лося, в «лесном царстве» является лошадью хозяина леса.
«Страшный хозяин леса» может жаловаться человеку на огромное количество клопов в избушке: «Так много клопов, так много клопов, что не знаю, где и спать!» А иногда он будит спящих: «Вставай, вставай, старик, будет спать!» И после этого люди, в страхе выбежавшие из избушки, вдруг видят, как на тропу падает старая высокая сосна[481]. Здесь сам леший предстает перед человеком в двух образах: сначала в антропоморфном, затем фитоморфном. Порой нет предела удивлению хозяина леса, когда он, зайдя в избушку, видит там охотника: «Ого! Я крестного брата ищу, а здесь человек!» (237). И судя по тому, что у лешего есть крестный брат, данный образ далек от нечистой силы.
В некоторых случаях леший, осознающий себя полноправным хозяином домика, вынужден идти на крайние меры. Когда человек после троекратного предупреждения остается на месте, он начинает разбирать крышу. И только тогда мужик с молитвой уходит ночевать в стог. А утром видит, что крыша на самом деле разобрана, хотя стояла абсолютно безветренная погода[482].
Хозяин избушки может выступать и в роли давителя, душителя (painajaine): «так сильно давит, что никуда не уйдешь» (241, 246, 236). В таком случае пугали его выстрелом или повешенными на дверь портянками. Могло помочь и шевеление большим пальцем ноги. Это существо являлось чаще всего, когда человек спал или дремал.
Но далеко не всегда существо, которое появляется в избушке или рядом с избушкой, ведет себя как ее хозяин. Часто оно выступает в роли посетителя или даже просителя.
Иногда эти существа сидят просто рядом с избушкой, беседуют, но не предпринимают никаких усилий войти в нее (239). Порой просят еду (SKS. Q1601), одежду (К47) или предлагают вместе пожить и поохотиться (232). Но такая совместная охота далеко не безопасна, так как если потерять бдительность и подчиниться законам хозяина леса, можно лишиться всей убитой дичи. И в то же время охотник обязан соблюдать взятые на себя ранее обязательства. Иначе от гнева лешего не спасут ни стены избушки, ни молитва, ни крест. В старину охотники для mecänhaltia делали три капкана или силки, к которым нельзя было прикасаться топором. Запрещено было и что-либо брать из них: все, что попадется в них, принадлежало лешему. Рассказчик расставил ловушки, но уже начало темнеть и полил сильный дождь. Он пошел в избушку и увидел, что в силки, предназначенные для хозяина леса, попался глухарь. Охотник был очень голоден и решил взять его себе. Придя в избушку, перекрестил дверь, лег спать. И вдруг слышит: кто-то ходит вокруг избушки, со злостью распахивает дверь, невидимая рука цепляется в волосы и раздается голос: «Отнеси глухаря обратно!» Охотник раздетый выпрыгнул из избушки и двадцать верст в темноте, под дождем, бежал до деревни (SKS. К31).
Особую опасность представляет избушка, построенная на «чужой дороге», на пути нечистой силы. Эти места таили самую страшную беду для человека. И иного спасения, кроме как уйти, не было; был ли построен на такой тропе большой дом, крохотная лесная хибарка, или охотники просто остановились или развели костер. Черт ни в коем случае не уступал и не сходил со своей дороги, это было его законное место, и человеку там делать было нечего, спасало только бегство.
Как-то охотники построили маленькую лесную избушку. Пришли туда на ночь. Во сне один мужик видит, что приходит старик и говорит: «Вы построили хибарку на моей дороге; моя дорога проходит здесь. Надо убрать избушку прочь!» Он рассказал этот сон другим, те только посмеялись. На следующую ночь снова пришли сюда же. Только прилегли, избушка затрещала. «Что за чудеса?» Вышли на улицу, а хибарка на два метра сдвинута с прежнего места. «Metsäpirtiä ei saannut rakentaa „vaaranjuoksijan“ (= paholaisen) tielle. Лесную избушку нельзя было строить на дороге бегущего по горам (= плохого)»[483]. Такие дороги чаще всего называли дорогами чертей «karuloin dorogat» (SKS. К16, К17).
При рассмотрении сюжетов мифологической прозы, связанных с лесными избушками и их обитателями, невольно возникает вопрос связи их со сказочными лесными избушками. В русских сказках в них чаще всего живет баба яга, а в карельских – akka (старуха) и Syöjätär (Сюоятар).
Очевидное различие состоит в том, что в быличках эта избушка реальная с обитателями реальными и мифическими, но о тех и других рассказывается с установкой на достоверность, то есть рассказчик ни на минуту не сомневается в реальности происходящих событий. А в сказке – установка на вымысел, и события, и герои – плод фантазии повествователя.
Между тем В. Я. Пропп связывал сказочную избушку с мужскими обрядами, реально имевшими место в древности. Во-первых, это инстатут мужских домов[484], в которых юноши проводили отрезок жизни с момента половой зрелости и до вступления в брак. А во-вторых, это страшный и мучительный ритуал инициации, посвящение мальчика в мужчину [485].
Былички о лесных избушках также почти всегда связаны именно с мужским началом. Во-первых, рассказывают их только мужчины. Во-вторых, только они являются свидетелями или участниками событий. В-третьих, чтобы жить в помещении, на которое претендуют мифические хозяева, и выйти живым (или победителем) из схватки с ними, точно так же, как участникам обряда инициации, надо проявить немалое мужество. Неслучайно, героев таких быличек рассказчики характеризуют не иначе как: «это был безбоязненный старик», «смелости ему не занимать», да и хозяева «иного» мира часто отмечают их храбрость и бесстрашие.
Сказочный лес В. Я. Пропп характеризует как вход в царство мертвых, а избушку – как сторожевую заставу. Причем герою, чтобы войти в иное царство, надо или знать магическое слово, или принести жертвоприношение[486]. Лес в мифологической прозе сам по себе является иным царством, абсолютно чуждым человеку, живущим по законам лесных духов-хозяев. И чтобы переночевать в лесной избушке, человеку так же необходимо знать заговоры и соблюсти необходимые ритуалы, и принести жертвоприношения хозяевам леса, которые часто ассоциируются с нечистой силой и претендуют на проживание в хибарке.
В сказках в лесной избушке хозяйничают всегда женские персонажи. Это главное отличие от быличек, где хозяевами в подавляющем большинстве случаев выступают мужские персонажи. Лишь иногда мы видим, что там живет жена черта, приходят две девушки или душит во сне «большая старуха».
Но следует помнить замечание В. Я. Проппа, что «леший всегда есть не что иное как переименованная яга»[487]. Баба-Яга – «всегда старуха, причем старуха безмужняя. Яга – мать не людей, – она мать и хозяйка зверей, притом зверей лесных. Яга представляет стадию, когда плодородие мыслилось через женщину без участия мужчин… Обряд яги восходит к тотемному предку по женской линии… Именно как предок яга связана с очагом»[488]. Неслучайно и в быличках человек дает еду для голодной хозяйки избушки в угол печи.
В карельских сказках с лесными избушками связаны три женских персонажа[489]. Во-первых, изредка это старая вдова (leskiakka) – мудрая, всезнающая женщина, к которой в критический момент целенаправленно идут за помощью главные герои. Во-вторых, старуха (akka), хозяйка лесной избушки, аналог русской Бабы Яги; она и дарительница, и советчица, но грозится съесть героя; так же и он – родич старухи, но обходится с ней очень грубо. И в-третьих, это Сюоятар – она олицетворение стопроцентного зла, всегда из враждебного рода, всегда приходится злой мачехой героине. Ее детьми являются ящерицы, змеи, мыши, т. е. существа более всего связанные с подземным миром, с которым и ассоциируется царство мертвых. Более того, по мнению К. Крона, этот типично карельский сказочный персонаж был в мифологии карелов змеем-драконом, связывавшимся в представлении народных сказителей с водной стихией[490]. Но сейчас этот персонифицированный образ ассимилировал три сказочных персонажа: яга, ведьма и мачеха[491].
Сказочные лесные избушки, как и в быличках, находятся в лесу за рекой или на острове. Уводит туда героиню белая большая собака. Часто к ней приходит медведь и одаривает золотом. Таким образом, фигурируют два зооморфных персонажа, наиболее часто связанные с образами хозяев леса. Сюоятар или сама сидит рядом с избушкой, или посылает туда героиню в надежде, что ее ждет там смерть[492]. Но судьба девушки, выполнившей все «трудные задачи», всегда меняется к лучшему, неслучайно она в избушке чаще всего прядет (образно – и счастливую нить своей жизни).
Таким образом, в отличие от быличек, в карельских сказках у лесных избушек есть постоянные хозяева – старуха и вдова, и человек даже не пытается выгнать их, наоборот, просит о помощи. Сюоятар чаще выступает как посетительница или сила, направляющая героя к избушке. Несмотря на внешнее сходство, функции строений в жанрах разнятся, точно так же, как функции главных героев. В мифологической прозе эти объекты реально построены человеком, и он претендует на роль единоличного хозяина, а лесные духи в мужском обличье настроены враждебно к нему. В сказках человек является временным посетителем, он полностью согласен с ролью гостя и даже нуждается в помощи хозяек избушек.
Встречи человека с лешим
76
Леший с железными зубами
Mecässä on meccähini… On kuin pität puut, a hambahat raudazet nägyy kun nagrau. Ennen vet’ ylen äijällä niidä varattih, a nyt kun ne koldovstvat kavottih da rahvas rubei cesno elämäh, ei ni näyttäyvy ni midä. A ennen vet i semmoini oli jotta…
В лесу есть леший… Есть как высокие деревья, а зубы железные видны, когда смеется. Раньше ведь очень их боялись, а сейчас как все это колдовство потерялось, да люди стали честно жить, ничего и не видится. А раньше ведь и такое было…
77
Длиннокосые хозяйки леса идут по болоту
Sploavas olles oli buval’seenii: lähtemmö jogi randoa myö menemäh plotinal. I tulou moine luhtu vastah. Luhtas ymbäri pidäv meil mennä. Vie on muidu sie rahvastu. Luhtas ymhäri menemmö, menemmö, menemmö. Hyö lähtietäh enne, minä jeän jällettäväs. Okazivajetsa minul häviey se, minä jo en musta, kunna pidäv mennä jogirandah. Pidäs mennä tänne nenga hurah kädehpäi, a minä menen ainos oigieh kädehpäi. Menin, menin da tulen – ylen korgei mägi on. Vot. I puut pitkät, pitkät moizet. Minä sille mäil nouzen: vuota nygöi nouzen neccih mäiname = "note" eigo jogi nävy, vezi eigo nävy. Dai nouzin sinne mäiname = "note" ei nävy vezi. Vaigu nägyy suon lätikkö. I sie on suol niitetty. Vot suol g’on niitetty i sie okazivajetsa tulou kaksi naizie pitkeä. Kazackat, enne, mustan net, piettih kazackat, täs oldih morfat i netäs oli morfat. Pitkät siblietat nenga, enne vahnas oldih pitkät seäret, siblietat i snurkil täs, – moizet siblietat jallas. Yksi oli ylen, vot minun pertih ei syndynys, moine naini suuri. Smuttiugo minul silmät, vai na samom d’eel’e muga on? Muga minä sie pöllästyn! A toine naine on pienembäine, kasat ollah tänne perzepuolii myöten. Kazackat net peäl, pitkät helmat, gu ciganakat käveltih enne, mugaleite vai. Ylen ravieh mennäh suos, eihäi soa mennä nikui muga, kui hyö mendih. Ni vovse ei soa mennä. Midä nygöi roadoa? Rubien käccomah: hyö mennäh sinne poikki suoh, rubien kaccomah: sit on soabraine. Nygöi, aha, minul pidäy mennä soabraizen tyveh neccih. On kustahto mittumaine tahto jälgi! Engo minä hot’ puutu dorogah?! En puuttune plotinah sumoa työndämäh sinne, ga engo hot’ dorogah puutu! A minä sie pöllästyndeä jo olen mustennuh jöngös. Dai minä puutun sih soabraizen tyveh. On, kacon, jälgi, kävelty on. Dai minä menen sie, dorogastu myöten astun, astun. Kohahtah, tulou kuh pidäs minul mennä roadoh, i se tulov plotin sih… Sit menin sinne plotinal, naizet toizet ruvettih sanomah: “Mibo sinul slucciehes?“ Minä rubein rasskazivaiccemah: vot nengai nenga slucciehes. Sit olin dostalin päivän, en ni voinuh roadoa nimidä. Pöllästyin dai en voinuh roadoa. Se oli enne obiedoa. Jälles tädä voinoa se oli. N’äl’mänjogeh necine lähtet häi ajamah toane, Kukkoilahpäi, sie tulov ravdu sildu. Nu vot. Sit samoizes joves myö sumoa peästimmö täh järveh i järvespäi veimö koselil Videlen jogeh… Naizet net matkattih sinne ielleh meccähpäi, peädy vai nenga curah-toizeh keäneltih, en tiije, nähtihgo minuu vai ei. A minul se veri go smutti minuu, vai na samom dele oli, vai kui, vai varavuin minä mugaleiten… Muite enne nähtih niidy kävelielöi, nähtih niidy mecäs äijy hengie. Enne nähtih, enne, sanottih, nähtih. I enne sie: kaikeh kieleh soitetah daaze, soitetah daaze. Vopse olis häi netäs meijän, ruvetah häi necis, on kaikenmostu soittuo, muga hyö sie joukolleh. I buite nähtäh sie enne mecanizändeä. Nenii tullah vaskinyblis, heboloil selläs ajetah. Enne vahnas sie buite on ozutettuhes, ozutettuhes. A minä sidä en ole nähnyh, a muite net naizet kaksi näin. Net ozutettihes, ihan hyvin ozutettihes, net ielleh matkattih sinne – eihäi soa nikui, ristikanzal ni kudoal ei soa, ni Spartakat niket ei kestettys peräh, kui hyö mendih! Suos! A suo se pehmei! Smuttiu sie, smuttiu! Minä vie terväh peäzin sie!.. Minul oli se sluucei!
Во время сплава были случаи… Идём по берегу реки на плотину. И вышли к заливному лугу. Нам надо его обойти. Там еще народ есть. Идем, идем вокруг луга. Остальные идут впереди, а я отстала немного. Оказалось, что у меня все пропало, я уже не помню, как надо к берегу реки идти. Надо бы идти сюда, в левую сторону, а я все время иду направо. Шла-шла и пришла – очень высокая гора. Вот. И деревья высокие, высокие такие. Я на эту гору поднялась: подожди-ка, поднимусь на эту гору, не видна ли река, вода не видна ли. И поднялась туда на гору: не видно воды. Видно только болотце. А там на болоте косили. Вот на болоте накошено, и там, оказывается, идут две женщины высокие. Казачки, раньше, если помнишь, казачки носили, здесь были оборки, и здесь были оборки. Высокие штиблеты такие, в старину были штиблеты с длинными голенищами и здесь на шнурках – такие штиблеты на ногах. Одна была очень, вот в мой дом бы не поместилась, такая большущая женщина. Мерещится мне или на самом деле так есть? Как я тут напугалась! А другая женщина поменьше, косы такие пониже задницы. Казачки те надеты, длинные подолы, как цыганки раньше ходили. Очень быстро идут по болоту, невозможно ведь никак так быстро идти, как они шли. Совсем невозможно идти. Что теперь делать? Стала смотреть: они идут туда, через болото, а там стоит стожок. Ага, сейчас надо мне подойти к стожку. Есть где-нибудь какой-нибудь след! Не выйду ли я на дорогу?! Если не выйду на плотину, так не попаду ли хоть на дорогу! А я от страха там уже почернела. Ну, я и попала к стожку. Есть, смотрю, следы, ходили здесь. И я пошла там по дорожке, иду-иду. Вдруг плотина показалась, куда мне на работу надо было идти… Пришла на плотину, другие женщины стали спрашивать: «Что с тобой случилось?» Я стала рассказывать: вот так и так случилось. Остальной день и работать не могла. Испугалась и не могла работать. Это было до обеда. После этой войны это было. Туда, к реке Няльме как пойдешь, туда, к Куккойле, там будет железный мост. Ну вот. По той самой реке мы бревна сплавляли в озеро и из озера кошелями отводили в реку Видлицу… А женщины те пошли туда, в лес, голову только так из стороны в сторону поворачивают, не знаю, видели меня или нет. А мне это то ли показалось, или на самом деле было, или как, или испугалась я так. Но так-то раньше видели таких прохожих, многие люди видели их в лесу. Раньше видели, говорили, видели. И раньше там: на всяких языках говорят, играют даже, играют даже. Вообще, вот если бы собрались здесь, разные ведь гармошки есть, так и они компаниями. И будто бы видели раньше там хозяина леса. Приходят такие с медными пуговицами, верхом на лошадях едут. В старину вроде показывались, показывались. А я этого не видела, но тех женщин двух видела. Те показались, прямо хорошо показались, они дальше ушли туда – никак нельзя, никакому человеку нельзя, ни Спартаки, никто не смогли бы следом держаться, так они быстро шли! По болоту! А болото-то мягкое! Кружит там человека, мерещится! Я еще быстро вышла оттуда!.. У меня был такой случай.
78
Огромный хозяин леса
Myö olimmo sienessä Palovoarassa… Siendä keräimö, istuldimmo syömäh, tropal istuldimmo. Istummo, syömmö. Sit ku Potka sanou: “Avoi-voi-voi! Kuulgoa vai, lapset!“ Jumineh on, nu duumaicet: kento dorogoa myöte ajav milletah. Kak butto tankalla. Jumineh mecäs! “Keräkkeä salgut, pangoa selgäh! Juoskoa pois! Mecänizändä tulov! Mecänizändä tulov!“ Niin ku häi oli pahaccu! Avoi-voi-voi oli tobju! Se oli tobju! Se oli metrie kolme navemo libo pitembi! D’ärej! Gu puut! Gu hyppiv! Gu pöllästyimö gu nägimmö! Pahaccu! Pahaccu! Da nikonzu vet Kareelies moista ei olluh! Ku tulimmo, veneheh istuldimmo, niin Potka lugov: “Olemmogo kaikki?“ “Kai olemmo! Kai olemmo!“ Hän sanou: “Mecänizändä oli! Tämänmostu kummoa, – sanou, – vie ei olluh!“ No! Vot oli sit pahaccu! Nägimmo myö kaikki! Nikonzu en unohta sidä sluucaidu.
Мы были за грибами в Паловааре. Грибов набрали, сели кушать, на тропинке сели. Сидим, едим. Вдруг тетка говорит: «Ой-ой-ой! Послушайте только, дети!» Грохот такой, ну думаешь: кто-то по дороге едет на чем-то. Как будто на танке. Грохот в лесу! «Собирайте котомки, поднимайте на спину! Бегите прочь! Хозяин леса идет! Хозяин леса идет!» А какой он был страшный. Ой-ой-ой, был огромный! Он был метра три, наверно, или больше! Нечистый! Нечистый! И никогда ведь в Карелии такого не было! Как пришли, в лодку сели, тетка считает: «Все ли тут?» «Все тут, все здесь!» Она говорит: «Хозяин леса был! Такого чуда, – говорит, – еще не было!» Но! Вот это был нечистый! Мы все видели! Никогда не забуду этот случай.
79
Видели хозяина леса старики
A mecänizändeä harvah nähtih. Mecänizändeä nähtih, ken maltoi hänenkel paista. On šanotah, a minä en tiije, en nähnyh… Minun mustos, hyö jo oldih vahnat seiceikymmenen da kuvvenkymmenen ymbäri starikat. Oligi staruuhoa erähästy, ga oldih jo vahnat. Minä en soannuh niidy tiedeä. Oli, oli!
А хозяина леса редко видели. Хозяина леса видели те, кто умел с ним разговаривать. Есть, говорят, а я не знаю, не видела… На моей памяти они уже были старые, семидесятилетние да шестидесятилетние старики. Были и старухи некоторые, но уже старые были. Я не застала их. Были, были!
80
Хозяева леса мало на глаза показываются…
Se muissettih muin’en, što ozuttau heijät, vain maikahtau, kun matkuau, kun kezätroppie myöte lähetäh vahnemmat, sielä, šanotah, ozuttau, vain maikahtau, kun celovek… Se mecanizändä kävelöy. Maikahtau, ylen vähä silmih ozuttauduu: vain kuin duumaicet, celovek matkuau, maikahtau feräväzeh.
Meccä peiftäy, kun pahalla sanalla otpruavitah meccäh, send’äh peit’t’äy, rubieu pid’ämäh mecässä. Sielä rubieu eTämäh. T’ämä JyrgiEän nado raskazivaicci, heilä oli yhen kerran. “Mäne vain!..“ – sanottih. Ei en’ämbi ni vemiydyn, meccäh kun läksi. Sielä peitti meccä. Ei tule kodih, ei, ei sua kodih suaha. A siid’ä myössytettih, piässettih kodih. A kun ei myössytettäne, sinne i jiäy.
Dai hot kavot mecässä: “Oi, hospodi, auta miula löydyä dorogaini“. I sraazu muissat… A duumaicen, duumaicen, kävelen, kävelen: en muissa. “Oi, Jumalaizeni, muissuta miula se paikka, missä mie olin. “Duumaicet, kun piäh siula ken tuli, sano: “Mäne sinne!“ Mänen, dai tulen. Duumaicet, što ken siima ved’äy sin’n’e, na mesto! Se on Jumalani, aliluija!
Это вспоминали давно, что они покажутся, только промелькнут, словно идут. Когда по летним тропинкам пойдут старшие, там, говорят, покажется: только промелькнет, как человек… Это хозяин леса ходит. Промелькнет, очень мало на глаза показывается, только подумаешь: человек идет, промелькнет быстренько.
Лес прячет, когда плохим словом отправят в лес, вот из-за этого и спрячет, будет держать в лесу. Там будет жить. Эта, юргильская золовка рассказывала, у них было один раз. «Пошла ты!..» – сказали. Больше и не вернулась, как в лес пошла. Там лес спрятал. Не приходит домой, нет, не могут домой вернуть. А потом поворотили, отпустили домой. А если не поворотят, то там и останется.
И хоть потеряешься в лесу: «Ой, Господи! Помоги мне найти дорогу». И сразу вспомнишь. А думаю, думаю, хожу, хожу – не помню. «Ой, Боженька, напомни мне то место, где была». Думаешь, словно в голову тебе кто пришел, сказал: «Иди туда!» Пойду и приду! Думаешь, что кто-то тебя ведет туда на место. Это Бог! Алиллуя!
81
Хозяин леса в шапке и с палочкой
Mecäs toze, šanotah, on. No minä harvah vstrecaicin. Eibo soa sanuo… Eibo rinnal juuri tule, häi ei juuri rinnal tule. Ozuttau sie moizen kuvahaizen, ozuttau, a tule rinnal ei.
Minä näin, što häin sie kävelöy roagaizenkel, loiton kävelöy. A lähel minä en nähnyh. Muzikku on, moine zdoroovoi, suorinnuh, sovat villaizet nenet kai ollah, serst’anoit.
Minä olin necis ryzikas, grivas, necie meile dorogu vahnu matkoau. Sit minä näin, pöllästyin, eäre lähtin kodih, särizin: olgah sie grivat, dai kai oldahes sie.
Po litsu minä en nähnyh. Mustis moizis villaizis, sovat mustat, moine soapku mohnaatoi. Roagaizenkel, roagaine käis, roagaine hänel moine vai läpettäy. Vai läpet-täy, kävelöy. Znaačit häi, ei häi soa tiedeä, siepäigo vai toapäi, vai kuspäi häi on…
Nähtendeä händy nähtih rahvas. No varatah, varatah. No nähtih, kaco, daaze i naistu nähtih…
Мессу händy peittäy, meccy peittäy ob’azatel’no. Händy meccy gu ei peittäs, sit häi gi äijän hengie pöllättäs. Hänen peittäy meccy!
Ziivattoi häi ei koske! Häi naoborot ziivattoi hraniu. Hot’ sanommo, paimoi lähtöy paimendamah, silmät ristiy: “Hospodi blahoslovi hyväh coassuh minuu! Sinä vardoice minuu!“ Koskenuh ei! Naoborot karauuli! Vot miittumat eläljät!
В лесу, говорят, тоже есть. Но я редко встречался… Нельзя об этом рассказывать… Совсем близко не подходит, он не подходит совсем близко. Покажет там такую картинку, покажет, а близко не подойдет. Я видел, что он там ходит с палочкой, далеко ходит. А близко я не видел. Мужик это, такой здоровый, одетый, одежда вся шерстяная. Я за грибами пошел, за рыжиками. Вот там у нас старая дорога проходит. Вот тогда я видел, испугался, обратно домой пошел, дрожал весь: пусть там грибы остаются, и все пусть остается. В лицо я не видел. В черном таком, шерстяном, одежда черная, шапка такая мохнатая. С палочкой, палочка в руке, палочка у него такая, поблескивает лишь. Поблескивает, ходит. Значит, он. Нельзя ведь знать, тут он или там, или где он…
Видеть-то его люди видели. Но боятся, боятся. Но видели, и даже женщину видели… Лес его прячет, укрывает обязательно. Если бы его лес не прятал, то он многих бы людей напугал. Его прячет лес.
Животных он не трогает! Он, наоборот, охраняет животных. Хоть, скажем, пастух пойдет пасти, перекрестится: «Господи, благослови меня в добрый час! Ты береги меня!» Не трогал! Наоборот, караулил! Вот какие жители!
Поделиться книгой: