Помоги проекту - поделись книгой:
Беда может случиться и с мужчинами. Н. Лесков еще в девятнадцатом веке записал рассказ, как однажды вечером в лесу мужик повстречал лесовика (meccälaine). Тот внезапно появился на дороге и заговорил: «А жаркий сегодня был день…» И именно разговором стал увлекать все глубже и глубже в глухой лес. Мужик ходил за ним целых трое суток, они постоянно разговаривали. Причем «в первые дни мне и в голову не приходило, что я на „худых следах“ (pahoil d’allil), только уже на третий день сообразил, что я не без чуда брожу столько дней, а домой все не попадаю». Спасло мужика только то, что он вспомнил первую фразу лешего, с которой тот начал беседу. И как только он произнес ее, «meccälaine вдруг захохотал и со словами „ты, брат, вижу, и говорить толком не умеешь, а повторяешь раз сказанные слова“, – пошел от меня прочь с криком, шумом, и долго еще слышно было, как ломались деревья под его сильными ногами!»[449] То есть необходимо было замкнуть вербальный круг, как в случаях встречи с Крещенской бабой, как с рассказыванием сказок во время Святок. После того как были закрыты вербальные границы в быличке, мужик вышел из «иного мира» и замкнул и пространственную границу, на первом же перекрестке сняв с себя одежду, «отряс ее старательно, чтобы не занести нечистого домой, и потом, благословясь, отправился домой». Таким образом, человек, проделав необходимые ритуальные действия, освобождается от влияния нечистой силы, и отдает себя во власть Бога.
Часто похищенных людей находят оставленными у каких-либо деревьев. В одной из быличек женщина пошла в лес, увидела впереди двух хозяек леса, которые были в женском обличье, и пошла за ними.
Ее нашли через два дня, засунутой между двумя деревьями, рот был набит мхом (SKS. Е701). В другом рассказе леший унес девушку, посадил под куст можжевельника и заставил молчать, не откликаться на зов ищущих людей. Там ее и нашли (SKS. К201).
Блуждание в лесу в некотором смысле тоже можно трактовать как кратковременное похищение хозяевами леса. Заблудиться в лесу, часто в совершенно знакомом месте, и оказаться на «чужой земле», в ином мире можно в нескольких случаях. Во-первых, если нарушены временные табу и человек пришел в лес за добычей в сакральное время: это воскресенье или церковные праздники (160, 150). Во-вторых, и это самые частые случаи, если переступишь пространственные границы двух миров. По-карельски это звучит: «mecän izändän jällil/dorogal olet; ты на следах/дороге хозяина леса», а чаще «karuloin jällil/dorogal olet; ты на следах/дороге чертей». Считается, что в таком случае человек, сам того не желая и не совершая никаких очевидных для него предосудительных поступков, просто переходит или наступает на невидимую человеческому глазу дорогу, по которой движутся духи-хозяева. В одной из быличек рассказчик пошел за ягодами. Идет обратно, уже деревня видна, он все идет-идет-идет, а дома не приближаются. И только когда он «со злостью» разделся, понял, где находится. На «следах черта» чужое и свое как бы меняются местами (SKS. К221).
В другом рассказе повествуется о дороге чертей-леших, которая проходит через сухой сосновый бор. Это место так и называют «Hijjen kangas» – «сосновый бор Хийси», там всегда и все блуждают (SKS. К221).
Есть несколько способов, чтобы сойти с чужих следов и вернуться в свой мир. Надо раздеться (часто прямо догола), одежду вытряхнуть и даже вывернуть наизнанку, разуться и обувь с левой ноги надеть на правую, иногда – снять носок с левой ноги. Это ритуальное переодевание глубоко символично: иной мир – это «мир-перевертыш», своеобразное «Зазеркалье» и, чтобы выйти оттуда, следует избавиться от его наваждений и признаков. Левая сторона – это традиционно сторона потустороннего мира, часто нечистых духов. Необходимо поменять ее на правую, то есть правильную, соответствующую реалиям человеческого мира (по-карельски это дословно звучит: мир крещеных risti-kanzoin ilmu). В мифологических рассказах XX века даются и еще два, на первый взгляд, взаимоисключающих совета: одни рассказчики рекомендуют громко кричать, ругаться матом (132), другие – помолиться и перекреститься (80, 119, 123). Первое имеет более архаичные корни, его истоки в тех временах, когда мат еще выполнял сакральную функцию, через него человек, с одной стороны, приобщался к «иному» миру, а с другой – показывал свою собственную силу и бесстрашие. Матом и громкими криками часто пользуются в своей практике очень сильные мужчины-колдуны. Стремление помолиться Богу и перекреститься – это уже влияние учения православной церкви; на практике оно ближе женщинам.
Есть и еще одна рекомендация: умыться или протереть глаза (120, 123). В одной из быличек мужчина охотился на белок. Увидел одну на дереве, выстрелил – упало две, как только стал подходить – они ожили и снова на ель. И так несколько раз. Поняв, что дело нечисто, охотник развел огонь, нагрел воды, разделся, вымыл и себя, и собаку, и ружье, обкурил все дымом, только тогда все встало на свои места (SKS. 384/76). Связано это, видимо, с тем, что люди видят и чувствуют, в первую очередь, зрительные изменения: старые знакомые места вдруг видятся странными, чужими и неизвестными. Неслучайно после того, как проделаны все ритуальные действия, очевидцы описывают свое состояние следующим образом: «пелена спала с глаз», «будто светлее стало», «словно мир открылся», «словно стала узнавать землю». Чтобы хозяин леса не злился и отпустил домой, следует выбросить все собранное и вернуться домой с пустыми корзинками, ничего не взяв из «чужого» мира. Рефреном через все заговоры, через все обряды, в которых просят прощения у духов-хозяев, проходят слова: «возьми себе свое хорошее, отдай мне мое плохое». Есть еще один способ, чтобы выйти из лесного укрытия: необходимо через дорогу протянуть красную шерстяную нить и прочитать слова заговора (SKS. К211).
Считается также, что хозяева леса боятся зарослей крапивы (142). Это жгучее растение в данном случае ассоциируется с огнем, домашним очагом (заросли крапивы особенно густы на месте печки разрушенного дома), который всегда служил оберегом от нечистой силы. Исчезают они от произнесения молитвы (81), просто: «Господи, благослови!» (SKS. Е141, К16), или «ереси» (87). Они пропадут, если в огонь бросишь рябину (сакральное дерево), если оглянешься направо, т. е. в сторону человеческого мира (82). Иногда помогает молебен, прочитанный священником (SKS. К201). Чтобы леший не смел войти в лесную избушку, надо громко выпустить воздух из заднего прохода и сказать: «Мой порох сильнее!» (SKS. Е211). Помогает избавиться от хозяев леса и лук или чеснок, средства, используемые для борьбы с нечистой силой многими народами. Их надо просто предложить подошедшему хозяину леса, и он исчезнет (SKS. К47).
На севере Карелии бытовал обряд, с помощью которого можно было сразу обезопасить себя в лесу. Для этого было необходимо на месте, где родился (syntymäsijalla), старым ножом на левой пятке начертить «пятиконечник» (viisikanta) так, чтобы не повредить кожу, и сказать:
В таком случае в лесу никогда не заблудишься, даже если наступишь на следы лесных духов, которые здесь понимаются как нечистая сила: «Черт не может зацепиться за пятиконечник» (SKVR. II. 1090). Данный текст ярко демонстрирует, что хозяева леса уже совсем не обожествляются, им принадлежит «плохая» левая сторона горизонтального пространства. В качестве охранников-оберегов выступают и первопредки (место рождения; мать) и солярно-лунарные знаки (солнце; Большая Медведица – место рождения тотемного медведя), и сакральные бытовые предметы (железный нож), и магический «пятиконечник».
На «дороге» хозяев леса ни в коем случае нельзя останавливаться на ночлег. «У меня не случалось, но рассказывали, что когда с огнем в лесу спят и если случится на их дороге костер развести да шалаш сделать, тогда хозяин леса придет и огонь затушит и шалаш разломает… И схватит огонь: зачем на его дороге огонь развел. Тогда… надо… с того места посторониться» (112).
Помня о том, что в представлении карелов «лес – это ухо», нельзя нарушать и вербальные границы: материться в лесу, громко кричать, петь. Даже думать о плохом нельзя (159), т. к. считалось, что мысль материальна и даже от нехорошей или недоброй мысли может пристать особая болезнь «mecän nenä» – «лесной нос» (или острие).
Болезни, возникающие у человека при нарушении табу и условий общения с хозяевами леса
В карельской мифологии и в целом в мировосприятии древних людей микрокосм (человек) и макрокосм (в данном случае это лес) неразрывно связаны друг с другом некой невидимой цепью. Поэтому нарушение любых табу и условностей, т. е. «поломка» любого звена этой цепи, приводит к тяжелым последствиям. С другой стороны, два мира: свой, человеческий, и иной мир «лесного царства» – отделены друг от друга различными границами (пространственными, временными, вербальными, этическими). И если человек переступает их, лес и его хозяева наказывают провинившегося, насылая особую болезнь: лесной нос (mecän nenä). Перевести слово «nenä» можно и как конец, передняя часть, остриё. Карелы считали, что существует множество различных носов-болезней: леса, воды, огня, ветра, могилы и др.
По мнению К. Астедта, у слова «nenä» в данном понимании можно выделить два значения: во-первых, это некая мистическая болезнь, а во-вторых, некое мифическое духовное существо. Граница между этими понятиями, считает исследователь, очень зыбкая[450]. В карельских верованиях они скорее всего объединены, т. к. сама болезнь воспринимается как некое аморфное живое существо (причем, любая; например, оспу называли Ospiccu Ivanovic, ей даже готовили угощение, прося взамен уйти из дома).
В словаре карельского языка «metsän nenä» объясняется как «болезнь, которая случается от гнева лесного духа-хозяина». Сами носители информации говорят о множестве симптомов, часто совпадающих при различных носах. В Суоярви говорили, что тогда грудь и плечи болят; в Сямозере – что кружится голова; в Суйстамо – что это любая болезнь, приходящая из леса[451]. В Савинове карелы считали, что «нос леса… еду не пропускает (т. е. тошнит, рвет). В лесу есть хозяин. Ему как выкрикнешь что-нибудь плохое, тогда-то и придет» (226). Карелы считали, что носы леса и ветра – «это братья! Братья! Ветер спрашивает у леса. Лес спрашивает у ветра… Поди знай, что спрашивают!.. Если ветер, то голова болит. А если лес к человеку пристанет, тогда тошнит, аппетита нет, то колет в спину, то в какое место, не дает груди дышать» (223).
По мнению карелов, все носы (леса, воды, могилы и др.) взаимосвязаны, и они особенно опасны тем, что «если один нос пристанет, то тут и три пристанет подряд» (229).
Болезни «от носа» называли еще «приходящим» tulomine (224). Часто «плохое» (paha) могло пристать просто от собственной нехорошей мысли, например, от боязни заболеть или сломать руку или ногу.
В Беломорской Карелии, «когда в лесу что-то случалось, просили прощения у „золотого короля леса“. Зуб мог заболеть, руку можно порезать или к ноге „пристанет“. Когда испугаешься, тогда и пристанет»[452].
Болезнь могли наслать и рассерженные хозяева леса. В одной из быличек рассказывается, как на свадьбе колдуны, споря и хвастаясь собственными силами, потревожили и рассердили лесные силы (mecänvägi). После этого молодые тяжело заболели. Знахарю пришлось умилостивлять всех хозяев, но он смог уговорить только одного и тот позволил хотя бы поставить молодых на ноги (SKS. 384/62).
Диагноз, причина и, что не менее важно, изначальное место возникновения недуга устанавливались различными способами. Во-первых, больной, проанализировав пройденный путь и совершенные действия, мог сам догадаться, какого духа-хозяина он прогневал. Во-вторых, он мог увидеть это во сне; часто перед этим следовало произнести особые заговорные формулы. В-третьих, самым радикальным и действенным методом было обращение к знахарю, который сразу же мог начать и процедуру исцеления.
В Приладожской Карелии говорили, что когда глаза, уши или другая часть тела болят, и установят, что это от лесного духа (metsänhaltia), то болезнь называли лесной нос (metsännenä). Для исцеления надо было идти в лес, встать у муравейника. Знахарь брал больного за руку, здоровался с хозяевами леса и девять раз читал заговор, каждый раз отступая на один шаг (SKVR. VII. 4. 2494.) Другой рассказчик советовал после того, как попросишь прощения у «хозяина леса, хозяйки леса, золотого короля леса», девять шагов пятиться назад и только потом повернуться лицом в сторону дома. А если сильно болеешь, надо сделать трижды по девять шагов (Там же. 2482). Подчеркивается, что уходить с места соприкосновения с иным миром надо, не оглядываясь (достаточно вспомнить греческую Эвридику, оставшуюся в подземном царстве, или ветхозаветную жену Лота, превратившуюся в соляной столп). Человек просил прощения у всех хозяев леса, признавая их незыблемую правоту («ваша правда, наша вина»), прося их «забрать ваше хорошее, отдать наше плохое» (Там же. 2479). При этом он осознавал свою личную и всего человечества греховность: «нет дерева, на котором бы не сидела птица, так нет и человека, который не оступился бы» (Там же. 2497). Необходимым условием обряда исцеления было присутствие еще одного человека (toinen mies vierahaksi), прямо во время произнесения заговора предупреждали духов: «Здесь у меня чужой человек!» (Там же. 2497, 2499).
В быличках муравейник часто является сакральным локусом, средо-точением лесной жизни, местом обитания лесных духов и общения с ними. В Южной Карелии считалось, что если болезнь кем-то наслана, надо постараться вернуть ее наславшему. Для этого нужно было поймать лягушку, привязать к ее лапке красную нить, отнести ее к муравейнику с северной стороны и привязать к елочке. И как постепенно будет съедаться лягушка, так и из наславшего болезнь будет выходить душа (231).
В Гимойле, чтобы освободиться от «лесного носа», в бане делали изображение мужчины. Затем с этим изображением надо было, взяв ртуть, идти к муравейнику. Ртуть, как известно, применялась во многих обрядах, ее считали сакральным веществом. Неслучайно в карельском языке ее называют «elävä hobja» – «живое серебро». Ее в качестве оберега клали и под порог, и в нагрудные мешочки вместе с лапками землеройки (по-карельски это «moakondiene» – «земляной медвежонок»), и даже в крупу. Затем у муравейника обращались к «известному лесному королю, сильному правителю леса, всех скал хозяину и гор властелину» и просили простить долги и принять жертвы-приношения: «выпей с вином свою злость, с пивом свое плохое». Потом принесенными подарками (ртуть в тряпице; в двух берестяных коробочках трижды по девять ячменных зерен) делали крест и рассыпали все вокруг муравейника, прислонив к дереву, устанавливали заранее сделанное изображение. Сказав: «Вот тебе подарки, сильный правитель леса!», поворачивались спиной и уходили, не оглядываясь: «Jää hyvästi! Всего хорошего!» (SKVR. II. 868).
Многие заговоры, произносимые с целью исцеления, сохранили самые архаичные пласты верований (правда, они не лишены и христианизированных деталей), в них выздоровления просили у самого дерева, стоя на его корнях:
То, что дерево и сам лес считали живым существом, поклонялись ему, видно из многих обрядов. Во время одного из них брали из лесу ольховые ветки для исцеления. От них отламывали несколько верхушек и бросали через плечо, произнося: «Не приходи, лес, за долгами!» (SKVR. VII. 4. 1844).
Во время ритуала дерево (чаще всего это была ель или сосна) угощали, стараясь задобрить, и одевали в одежду больного, стремясь передать ему недуг. Такой обряд имел множество вариантов в Приладожской Карелии. Например, нужно было взять красные нитки, ольховые ветки, яйцо, черную шерсть, девять хлебных крошек, девять ячменных зерен, девять льняных семян, монетку, все завернуть в чистый носовой платок и отнести к муравейнику. Примечательно, что в комментарии к тексту заговора рассказчик называет муравейник лесным городом (mehän linna). Все участники действа стояли на коленях, при этом больного связывали ольховыми ветками, имитируя связывание самого лесного носа. В конце необходимо было «закрыть три замка» (lukkii kolme liikkuu), то есть прочитать три молитвы (SKVR. VII. 4. 2500).
В другом варианте брали немного вина в бутылочке, делали из олова (металл, фигурирующий во многих карельских обрядах) крест, вдевали в него красную нить (магический цвет, продуцирующий здоровье и жизненные силы). Затем находили перекресток (традиционное место встречи и общения с потусторонними силами), рядом с которым растет низенькая раскидистая елочка и стоит муравейник. В него капали вина, а на елочку (kuusen kaklaan – дословно: на шею елочки; деталь подчеркивает стремление уподобить дерево человеку, елочка воспринимается, как живое существо) надевали крест, кланялись в обе стороны и просили прощения у всех хозяев леса. После этого поворачивались по солнцу (чтобы открыть дорогу в свой, человеческий, мир), чертили крест на земле под ногами и уходили прочь, не оглядываясь пока не покажется дым из труб (и человек окажется под охраной домашних духов и первопредков; отсюда становятся понятными истоки грибоедовского «и дым отечества нам сладок и приятен») (SKVR. VII. 4. 2485).
Иногда делали веник из ольховых веток, завязывали на него красные тряпочки и красные шерстяные нитки и оставляли в лесу. А по ветвям дерева раскладывали пучок льна, трижды кланялись до земли и просили прощения:
Можно было взять льняную одежду и красную нить, обвести ими круг вокруг себя и повесить все на елочку. Рассказчик говорит, что «это оставляли в подарок», и подчеркивает, что идти надо ночью, когда никто не видит и не слышит (SKVR. VII. 4. 2487).
Обращаясь к хозяевам леса, к лесу, просили принять подарки и исцелить «в тот же час, в ту же минуту»: «положи боль в рукавицу, болячки в платок, отнеси в сумку судьи и отнеси весть братьям и сестрам, что долг отдан». При этом вешали на сук пучок льна; информатор объясняет, что лен «гладкий и белый» (se on selgei ta valgei). (SKVR. VII. 4. 2481).
Если лесной нос пристал (mecän nenä tarttui), когда испугался какого-либо зверя, шли на то самое место снова, готовили там стол, раскладывали угощение для всего лесного народа. Больной раздевался, а его одежду вешали на ель, как говорит рассказчик, «делали ель мужчиной» (SKVR. VII. 4. 2478).
Многие заклинания об исцелении начинаются рассказом о происхождении болезни, и только затем следует просьба, требование или угроза изгнать болезнь, причиненную деревом. Помимо слов, брали щепки от дерева, кипятили их в воде, которую потом пили или мыли ею ушиб, рану (ФА 1702/10). Иногда на рану дули со словами заговора, потом дерево много раз кусали, смачивая его слюной, и этой слюной мазали больное место. Весь ритуал, как обычно, проделывали трижды (ФА 1754/4).
В Олонецком районе во время обряда исцеления знахарь связывал веревкой два дерева. Это называлось «связать лес mecän sidou» (ФА 3712), то есть подчинить сам лес и его хозяев воле человека, обладающего особыми силами и знаниями.
Особый ритуал исполняли, когда обнаруживали лесной нос у ребенка. У дороги, которая ведет через лес и по которой когда-либо проносили гроб (символичный путь в иной мир), отрезали ножом и лопатой большой четырехугольный (nellikulmainen) кусок дерна. В нем делали круглое отверстие, через которое продевали ребенка (имитация прохождения через подземное царство, через мир мертвых). И в то же время это своеобразное второе рождение, уже не земной женщиной, а самой глубоко почитаемой матерью-землёю. Карелы говорили: «Что лес нашлет, то земля поправит». Тем самым они признавали верховную власть за «кормилицей матерью-землею moaemä-syöttäizeni». Если ребенок сам не мог проползти, помогали взрослые. В это время читали заговор, призывая маленькую служанку и золотого короля леса «познакомиться и поправить дела». Затем с ребенка стряхивали землю, одевали и так заворачивали, чтобы никто не увидел, как его несут домой (SKVR. VII. 4. 2304).
Один из самых древних вариантов обряда записан в Погранкондушах, в нем просят прощения у самого леса: «Лесной нос» – это болезнь, которая «пристает» в лесу, когда человек чем-то прогневит, обидит лес, его обитателей или хозяев. Тогда в человеке «ничто не удерживается, сильно тошнит и он весь сохнет». В таком случае надо идти просить прощения (pyydeä prosken’n’aa). Произносили:
Причем информатор предупреждал, что ни в коем случае нельзя говорить: «золотой король леса». Прочь отбрасываются и все христианские обращения типа: «всевышний дай… (Отец небесный дай)». Затем кланяются лесу (причем больной стоит слева от знахаря), трижды поворачивают исцеляемого и уходят (SKVR. II. 864).
В окрестностях Туломозера записан несколько иной заговор, в котором древние языческие корни уже сочетаются со стадиально более поздними. Говорится, что «плохое приходит от семян плохого мужчины (имеется в виду стадиально более поздняя ассоциация хозяев леса с чертом. –
В Поросозерском кусте деревень предлагаются иные способы изгнания «лесного носа». Надо было связать друг с другом верхушки двух ольховых деревьев и оставить их на три ночи. А затем прийти и поговорить с хозяевами земли: «Хозяин земли, хозяйка земли, болезнь наславшая» – «Зачем меня связали? Я бы исцелила тебя» –
Еще в одном заговоре просят исцеления и прощения у златокосых хозяев и хозяек леса. Далее человек поясняет: «все мы бунтовали и ходили войной против вас и против друг друга, но мы попросили прощения и пришли к согласию. Простите ли вы все это нам или что надо сделать, откуда нам узнать?» И тогда хозяева леса во сне покажут, что им требуется (SKVR. II. 867).
Карелы многие болезни, случавшиеся с человеком, называли и по имени одного из древнейших лесных божеств, которое позже стало ассоциироваться со злым духом – хииси (hiisi). Сами информаторы объясняют происхождение таких недугов следующим образом: «Хийси – это то, что пристает к человеку и приносит боль, болезни. Есть хийси лесной, водный, могильный, огненный, земляной, и все они пристают к человеку. Везде свое творение (olento): в лесу, воде, земле, в могиле – свой род, свои духи-жители. Они показываются только перед плохим, в другое время не видны. В лесу человек испугается или выругается, тогда пристанет лесной хийси (metsänhiisi). Хийси проклятий (kiron-hiiet) пристают, когда ругаешься. Хийси струпьев (rupihiisi) живет за печкой и пристает от грязи в бане. При гнойном хийси (paisehiisi) вскакивают прыщи, гнойники, фурункулы. Говорят: „Хийси – адский ублюдок, тайный сын Вяйнямейнена“. Это самый плохой. Неизвестно, в какое время он пристанет. Он сидит в задней части печи, ест камни и крупную гальку» (SKS. 344/12348-12350).
Таким образом, когда человек преступает любые границы, будь то пространственные, временные или этические, нарушает различные табу и условия общения с духами, проникает в «лесное царство» неверными путями и с ошибочными целями, он навлекает гнев хозяев иного мира. В ответ они насылают болезнь. И исцелиться, как считал карел, т. е. восстановить физическое и духовное здоровье, можно лишь восстановив прежние добрые отношения с духами, по отношению к которым человек ощущал себя в роли подчиненного. Путь к исцелению был не в лекарственных травах и массаже (которые, безусловно, были тоже известны карелам), а в первую очередь в восстановлении нарушенного равновесия между микро– и макрокосмом, в гармонизации отношений с различными духами-хозяевами, в усмирении их гнева. Именно поэтому главное место в ритуале врачевания у карелов отводилось вербальному аспекту: знахарь договаривался с хозяевами леса об условиях исцеления, произносил особые заговорные формулы. Причем с лесными духами он говорил громко, а во время приготовления заговоренной соли и лечения в бане (от трех до девяти раз) – чаще всего шепотом, практически беззвучно. Возможно, это объясняется тем, что знания были тайные, и передавать их можно было только специально подготовленному ученику, согласному их перенять и нести тот груз ответственности, который накладывался вместе с этим. Важность вербальной стороны обряда исцеления подчеркивал и тот факт, что у знахаря-тиэдойникку во рту обязательно должны были быть свои зубы (хотя бы один), чтобы каждое слово произносилось четко.
Способы вернуть похищенное хозяевами леса
Когда с животными или людьми приключалась беда, то есть когда они были выруганы, по-карельски дословно звучит: отправлены в лес к лешему (mene meccäh/mecäl; meccähini snuu ottas), следовало попытаться вернуть похищенное.
Животное в таких случаях перемахивало через заборы, убегало через пригорки, овраги, ручьи и болота и оказывалось в «ином» мире. Находили его чаще всего словно привязанным к дереву или камню с вытоптанной по кругу тропинкой. Оно словно оказывалось за непроницаемой завесой и люди могли по нескольку раз проходить мимо этого места и ничего не видеть. Следовало как можно скорее обратиться к колдуну-знахарю (tietäjä, tiedoiniekku), в одних былинках указывается срок до трех дней (160, 170, 208, 210), в других – до девяти суток (191, 195, 198). Эти сакральные числа фигурируют практически во всех жанрах карельского фольклора. Само животное могло найтись и позже.
Сильные знахари поздно вечером, после захода солнца (150) или даже ночью (189, 190) шли в лес, иногда на лесной перекресток и вызывали лешего с требованием вернуть животное. И если скотина была у него, он был вынужден выполнить просьбу, так как человек пришел за «своим». При этом колдун говорил громогласно, на равных, иногда обращаясь к хозяину леса прямо по имени (200). «Право сильного, человеческая дерзость не оспоримы для древнего мифологического эпоса»[453]. Иногда знахарь обещал что-либо дать взамен лешему (184). В одной из быличек говорится, что в качестве гостинца надо отнести в лес зуб, а вечером оставить за дверью обувь (133). Существовали для этой цели и специальные заговорные слова (189, 190, 193). Считалось, что необходимо вывернуть наизнанку одежду, молча дойти до леса и сказать специальные слова (201).
Особыми способностями обладали маленькие дети, с одной стороны, самые беззащитные, а с другой – обладающие способностью проникать через незримые границы двух миров. Ребенок мог увидеть спрятанное хозяевами леса, когда это было недоступно взрослому человеку (180). Одним из способов найти пропавшее животное – было, наоборот, помянуть умерших родственников, т. е. обратиться к ним за помощью. Таким образом, проводится связь между миром умерших и миром лесных духов. Поминать полагалось на перекрестке, где в старину хоронили умерших. Некоторые исследователи высказывали точку зрения, что в леших превращались люди, погибшие или умершие в лесу[454]. Помянуть надо было раньше, чем пройдут три ночи с момента исчезновения (SKS. 441/763), тогда хозяин леса не может убить животное, т. к. оно находится под покровительством умерших первопредков. Для этого необходимо было сходить ночью в лес, выбрать три ольхи, растущие недалеко друг от друга, но по обе стороны дороги, срубить их и принести на ночь к двери хлева, а над дверью положить кусочек хлеба (хлеб всегда у карелов считался самой почитаемой едой в доме, это символ богатства и благополучия). После того как рассказчица помянула первый раз, дочь сразу же увидела во сне, что пропавший теленок пасется на осушенных лугах, т. е. на бывшем болоте, где, согласно карельским былинкам, и живут хозяева леса. После второго поминания на перекрестке рассказчица увидела следы теленка: «Есть ведь там, в стороне Еремеевых полей, большой камень, уже через дорогу следы теленочка видны: туда в гору умчался». И снова присутствуют элементы сакральной топографии: камень во многих былинках является как бы дверью в «иной» мир, который часто находится «за горой». Так двухмесячный теленок пробегал в лесу все лето, только изредка показываясь на глаза людям. Когда хозяйка пошла поминать в третий раз, надо было, во-первых, нарисовать прямо на траве, не отрывая ножа, в том углу изгороди, откуда он убежал, пятиконечник (viizikandaine); а над дверью положить засохшую, заплесневелую поминальную пищу. Здесь символична каждая деталь: оберегами являются и нарисованный пятиконечник (по-карельски это viizikandaine, т. е. пятикорневой, пять сакральных лучей уходят «корнями» вглубь «иного» мира; «пятиконечник делают хоть из чего… небольшой он, пять концов по кругу» (185)), и нож, и замкнутая линия на траве, и пища, оставшаяся от поминания покойников (в ней запрограммирована та же энергия, как в магическом мыле, которым обмывали умершего). И только после третьего поминания теленок спокойно «в стадо пришел и спать лег» (161).
Можно было помянуть и с помощью хлебца, забытого в печи. Его клали в ведро с пойлом; после захода солнца шли на вспаханное поле и «поминали, словно покойников. Тогда лес больше не может держать в укрытии. И зовут, пока корова не придет пить» (SKS. К211).
В одной из быличек рассказывается, что коровы были спрятаны лесом уже два дня. Знахарка прошла через три корня и под ними отковыряла отверстия. И в каждое прокричала: «Рпш, рпш, рпш!» Затем палкой на земле начертила три креста и два пятиконечника. Через три часа коровы были дома (SKS. К211).
Еще одним магическим способом для поисков животного был узел Осмо (Osmon solmu). Его мог делать как колдун, так и сами хозяева потерявшейся скотины. Осмо – это герой эпических песен, исследователями он трактуется и как мифический первопредок. В данном случае завязывание узла Осмо можно трактовать опять же, как обращение за помощью к умершим родственникам, к силам мира мертвых. Для этого необходимо было связать верхушки молодых сосенок, чаще всего растущих по обе стороны дороги, и пройти под ними; или убрать этот узел под большой неподвижный камень на перекрестке (186, 187). Сосна для карела всегда считалась деревом сакральным, она являлась способом общения с духами и первопредками (достаточно вспомнить карсикко). Камень на перекрестке также символизирует вход в иной мир. Прохождение под связанными сосенками имитирует само вхождение в этот мир, приобщение к его магическим тайнам.
Иногда для поисков животного использовали и другие, не менее сакральные деревья. Могли связываться в трех местах верхушки двух березок, а сверху на них укладывался камень. Это уже была угроза непосредственно хозяину леса, предстающему в архаичном фитоморфном образе, в его адрес произносились слова: «Если не отдашь мне животное (по масти там сказать и по имени), всю жизнь будешь этот камень на спине носить» (181).
С такой же целью применялась и ольха, но для потерявшейся самки выбирали двухверхушечное деревце, а для самца – одноверхушечное. Его ночью вырывали из земли, делали крест и, пойдя на перекресток, требовали у хозяек и хозяев леса отдать животное. При этом говорящий причислял себя к их родственникам: «покуда вы свои и родные». Если животное не будет возвращено в дом человека, находящийся под покровительством святого Георгия, «тогда вы в деревню не придете: ни за солью, ни за хлебом, ни за чем. И ваша семья разойдется» (189). Эти слова произносили трижды, а затем бросали крест через голову и, не оглядываясь, уходили домой.
Можно было сделать двадцать семь ольховых гвоздей (три по девять) и на перекрестке воткнуть их в землю с угрозой, обращенной к хозяину леса, «выковырять глаза» и ноздри (190).
Чтобы установить связь с существами иного мира-перевертыша, следовало на трех перекрестках сделать в воздухе за спиной левой рукой три креста (191). При этом человек противопоставлял себя хозяевам леса, произнося: «У длиннопалого из рук – вон животное! Отдай крещеному животное!» Иногда и Osmon solmu делали за спиной, при этом остаются висеть два конца веревки, а сверху три «ушка»239.
Знахарю во время разговора очень важно было замкнуть вербальный круг: запомнить первое сказанное слово и признести его последним, только тогда он сможет выйти из чужого мира (SKS. 441/762).
Таким образом, мы рассмотрели, как выглядит «лесное царство» в карельской мифологической прозе. Изучили его персонажей, их функции, мифологическое пространство и время.
Но чтобы картина была полной, необходимо исследовать сюжеты, действие в которых происходит около или в лесной избушке. Персонаж, который в них появляется, тесно соприкасается с образом лешего, а подчас им и является.
Хозяева и посетители лесной избушки
Значительная часть жизни карела проходила в лесу: зимой он там охотился, весной делал пожоги, работал на лесозаготовках, летом заготавливал сено и рыбачил. В летнее время жили в лесу неделями, вместе с детьми, возвращаясь домой только на воскресенье. Мальчиков уже с девяти лет брали на охоту расставлять силки, а девочки с семи лет ходили на рыбалку и на сенокос[455]. А покосы часто были за пятнадцать верст. Поэтому крестьяне были вынуждены как-то обустраивать лесную жизнь, строить временное жилище.
Эти избушки в Карелии назывались по-разному: meccäpertti (лесная избушка), kalasauna (рыбацкая баня), riihipertti (ригачная изба), meccäriihi (лесная рига), meccäsauna (лесная баня), kota (шалаш), metsäkämppä (лесная избушка, времянка), murju (хибарка). Рядом с ними часто стояли отдельные строения для хранения добычи: kalaaitta (рыбная кладовая) или lava (поднятая высоко над землей постройка для убитой дичи).
У каждой семьи (или рода) была своя избушка. Двери никогда не запирались на замок, при необходимости в ней мог остановиться любой путник. Для этого в избушке обязательно оставляли соль, спички, сухие дрова на одну топку[456].
Национальной особенностью архитектурных построек карелов является «природоподражание и традиционность, удивительное понимание единства природы и архитектуры»[457].
Р. Ф. Тароева, классифицируя жилые постройки карел, выделяет пять основных типов. К первому, самому древнему, относится промысловая избушка. Она «состояла из четырехугольного сруба, близкого в плане к квадрату, с небольшим волоковым окошечком, дымовым отверстием в односкатной и двускатной крыше, часто без потолка, с печью-каменкой в одном из углов или же очагом посредине, с нарами по стенам»[458].
Судя по записям исследователей[459], избушки были невысокие, от полутора до двух метров, построены из круглых бревен. Крыша делалась из сухостоя, сверху укладывалась береста, а затем прижимающий настил. В самых основательных строениях был и потолок из расколотых надвое бревен, мха и дерна. Печь могла находиться и справа, и слева от входа. Дымоволок был в первом, иногда во втором бревне под потолком, размером двадцать на десять сантиметров. На ночь его затыкали сеном, мхом или лапником. У дверей была лавка для сидения и полка для посуды и еды. Спали всегда на полу, ногами к печи, подстилая под себя летом листья, а зимой – хвойные ветки, сено. Избушку строить старались у воды, дверью в ту сторону, куда текла вода, чтобы дым шел «по воде». Зимние избушки охотников были пониже, а рыбацкие летние – повыше.
То, что в названиях таких избушек встречается слово «рига», Р. Ф. Тароева объясняет тем, что подобно эстонской и латышской традиции, у карел также рига могла развиться «в сложный комплекс жилого типа»[460]. Слово «sauna» проникло в название в результате уподобления лесной избушки баньке, небольшой по размеру, с проходной дверью и довольно большой каменкой, топящейся по-черному.
Такие крохотные избушки могли быть не только промысловыми, но и просто временным жилищем. Так среди жителей д. Прокколя бытует легенда, что их деревня началась с маленькой лесной избушки, которую построил Прокко (ФА 2390/15).
Таким образом, два главных критерия сказались на формировании образа хозяина лесной избушки (meccäperttinhaltia). Во-первых, то, что промысловая избушка стоит всегда в лесу, в пространстве, чуждом человеку, и посещает он ее только изредка, время от времени. Во-вторых, это все-таки помещение, предназначенное для проживания людей и являющееся первым этапом в развитии жилого комплекса крестьянской усадьбы.
В данной части работы будут рассмотрены персонажи и события, которые происходят не только внутри избушки, но и рядом с ней.
Примечательно, что ни в одном мифологическом рассказе, имеющемся в нашем распоряжении, информант не произносит такого длинного названия как meccäperttinhaltia (хозяин лесной избушки). Его называют как угодно: eläjä (житель), nevidimka (невидимка), ukko (старик), paina-jaine (давитель); а если haltia (хозяин, дух), то подразумевается хозяин леса, а, значит, появляются и такие наименования как vaaranjuoksija (бегущий по горам), metsänjuoksija (бегущий по лесу), pahamies (плохой мужчина), hiessä (бес), piru (черт). Сегозерские карелы говорят, что в лесной избушке может оказаться хозяин леса, но чтобы выгнать его оттуда, надо назвать его «подворник» padvamikka. В большинстве быличек это существо мыслится не столько хозяином, а таким же временным посетителем избушки, как и человек. Неслучайно оно часто спрашивает у людей разрешения заночевать, а сам человек, придя в избушку, топором прогоняет прежних жителей вон. Хотя в некоторых сюжетах явственно видно, кто настоящий хозяин и помещения, и положения, и тогда человеку приходится несладко и остается одно – посреди ночи покинуть домик.
Очень редко существо, стремящееся заночевать в лесной избушке, появляется в зооморфном виде. В одной из быличек вокруг дома ходят и стараются безуспешно проникнуть в него три маленькие рыжие собачки, не оставляющие следов на только что выпавшем снегу и бесследно исчезающие. Это эманация хозяина леса, да и сам рассказчик называет его metsäjuoksija, бегущий по лесу[461].
Иногда это существо остается невидимым, люди слышат только его голос, чаще всего приказывающий уйти из избушки[462]. «Kalasaunalla on eläjät. Karulaiseksi näkymättömäksi rahvahaksi sanotan. В рыбацкой избушке (доел.: бане. –
В другом мифологическом рассказе к голосу присоединяется еще и невидимая рука, которая цепляется в волосы охотника, остановившегося в избушке, что заставляет его по дождю в темноте пробежать двадцать верст до деревни (SKS. К31).
Чаще всего хозяева-посетители лесной избушки предстают перед человеком в антропоморфном виде. Случиться это может и во сне, и в бодрствующем состоянии.
Иногда его характеризуют просто как старик (ukko) или не оставляющий следов и бесследно исчезающий мужчина (mies)[463]. Посетитель избушки является и в образе охотника (232). Это может быть и мужчина в черной одежде с белыми пуговицами (237). В одной из быличек рассказывается, как старый охотник поужинал, перекрестил двери и лег с собакой спать. «И тогда собака начала как бы беспокоиться, словно страшно собаке, под меня нос засовывает, прячет. Что это! И слышу, говорит, как будто разговаривают на улице. Ну не знаю что, словно разговор. Тогда говорит, пошел, встал, перекрестился, открыл дверь, сел на порог. Смотрю: там есть большая кочка, на этой кочке сидят трое мужчин. И синие одежды надеты, синеватые. А те белые собаки сидят между ног каждого мужчины. Те собаки, что днем навстречу пришли. И я, говорит, не знаю, куда они исчезли, куда растаяли. На него и не посмотрели, и внимания не обратили, а так исчезли» (239). Из этого текста видно, что мало того, что мудрый охотник ведет себя очень смело, как подлинный хозяин избушки. Он еще обращается к помощи умерших предков: во-первых, осеняет крестом дверь, а во-вторых, садится на порог, тем самым отдавая себя под защиту первопредков. И странные посетители в синеватых одеждах (цвет иного мира), делая вид, что ничего не видят, бесследно (в соответствии с законами жанра) исчезают, «тают», в темноте.
В другом рассказе посетители лесной избушки появляются в образе двух девушек со «странно длинными ногтями». Они стучат по крыше и просят дать красный сарафан. И опять же рассказчику помогает крест: он осенил их крестом, и посетительницы пропали. Длинные ногти персонажей свидетельствуют об их жизненной силе[464]. Красный цвет сарафана, который они просят, говорит о желании увеличить свою жизнеспособность.
Иногда в лесной избушке видят «большую старуху izo mummo», которая пытается задушить человека (241).
В некоторых былинках акцент делается на отдельных деталях внешности. И эти детали всегда гипертрофированны, как, например, необыкновенно длинные ногти в предыдущем сюжете.
Это может быть огромный рот. Охотник, сидя у лесной избушки, готовит ужин. С другой стороны костра подходит toisipuolinen (с иной стороны? с иного мира? другая сторона?), широко открывает рот, пытаясь испугать человека, и спрашивает: «Видел ли рот больше?». Но охотник, как и подобает настоящему мужчине, не испугался и выплеснул котелок в рот: «Ел ли похлебку горячей?» Посетитель убегает в лес, крича: «Рот обжег! Рот обжег!» (SKS. Q1601)250.
Иногда появляется существо с огромными зубами. В одной из быличек это сначала собака, которая потом перевоплощается в мужчину, зубы у которого уже «до груди» – «ryndähässäh» (SKS. Е211). В другом рассказе охотник уже лег спать, вдруг смотрит: «в избушку вползает, вдвое согнувшись, в дверь входит, вползает, зубы длинные, и так на мужчину того…» (236).
Порой существо, живущее в лесной избушке, одноглазое. Охотник, подойдя к домику, сразу понимает по поведению собаки, что что-то не в порядке. Она заходит в помещение «задом наперед, и скулит, и лает так, что страшно делается». И вдруг он замечает, что в дверной щели «глаз поблескивает… Мужик хватает ружье и стреляет в этот глаз». А потом во сне видит: «Хорошо тебе, – говорит, – что выбил мне глаз. Сейчас мне придется вон уйти из этой избушки. Я все время здесь мешал» (234). В некоторых былинках, наоборот, глаза очень большие: мужчина увидел у двери в лесной бане (metsäsauna) существо, у которого «глаза, как зеркала» (SKS. Е101).
Все события происходят в лесной избушке после захода солнца, поздно вечером, или ночью. Изредка это раннее утро, еще задолго до рассвета. То есть время, когда наиболее активна нечистая сила, духи и хозяева всех стихий и пространств. Есть этому и более простое объяснение: человек попадал в эту хибарку только с единственной целью – переночевать. Поэтому застать здесь хозяев иного мира днем он сам просто не мог. Видел человек их и наяву, и во сне. По многих былинках как бы одна часть действия разворачивается наяву, но другая – во сне, причем порядок действия может меняться. Так, в одном из рассказов мужчина видит рядом с избушкой шумную, играющую и поющую компанию в хорошей одежде, в испуге прячется за старой сосной.
А потом во сне ему говорят: «Если бы не спрятался за старой сосной, с нами бы пошел!» (238). В другой былинке двое мужчин одновременно видят одинаковый сон. Приходит старик и говорит: «„Вы построили дом на моей дороге. Надо убрать вон!“ Когда они рассказывают этот сон остальным, никто не верит, и их поднимают на смех. В следующую ночь все вскакивают от ужасного треска, выбегают на улицу и видят, что избушка передвинулась на два метра от прежнего места»[465].
Иногда подчеркивается, что события происходят в сакральные промежутки времени. В одной из быличек рыбак в субботу вечером остановился в стане, поел, уснул. Вдруг просыпается: перед огнем стоит высокий мужик и греет руки, только в темноте пуговицы блестят. Погрел, поклонился и ушел молча. «Это была их дорога, но их не надо бояться, невинных он не тронет» (SKS. 384/49).
Пространство, в котором происходят действия, можно также охарактеризовать вполне однозначно. Избушка, естественно, стоит в лесу, т. е. на территории, враждебной и чуждой человеку. Иногда указывается, что непрошенные лесные гости появляются с северной стороны. А север в мифологии – это «плохая» сторона, где человека могут ждать только неприятности (по аналогии с «левым», «чужим», «нечистым»).
Самое страшное может произойти, если избушка оказывается построенной на дороге лесных хозяев, тогда лучше сразу подчиниться их требованиям. Однажды мужчина заночевал в стане. Вдруг просыпается, слышит: говорят. Двое спорят. Один хочет выбросить его: «Приходит и ложится на дороге!» Второй говорит, что уговорит мужика самого уйти. И тронул Илью за ногу. Илья встал и молча ушел под ель, даже огня не разжег. Тогда второй в благодарность перенес к нему костер целиком. Утром Илья первым делом стан разобрал и построил под елью, где спал (SKS. 384/50).
Поделиться книгой: