Помоги проекту - поделись книгой:
В одной из быличек похищенной девушке удается вернуться домой, в свой, человеческий мир, только войдя в копну сена, из которой идет дым. Как объясняет информант: потому что «она поставлена с молитвой». Примечательно, что у девушки при этом сгорает вся одежда, и родители находят ее голой – то есть присутствует некий инициационный момент, человек заново рождается для своего мира (157). Интересно, что, например, ительмены считали дымящиеся горы жилищами мертвых[417].
Люди, забранные в иной мир, все видят и слышат, что происходит в мире человеческом, видят, что их ищут, а сами остаются невидимыми. Хозяин леса встретил парня, собирающего ягоды. Схватил его, посадил на спину и понес через леса, болота, горы. Предлагал поесть, но так как парень все время отказывался, его вынуждены были оставить на болотной кочке. Его искали всей деревней. Парень все видел и слышал, но «не мог ответить, рот был на замке» («ei voinut ilmaista itseään, suu oli lukossa»). И только когда знахарь, прочитав заговоры, разрушил злые чары (vihat) хозяина леса, парень смог откликнуться. «Näin poika pääsi takasin ihmisten ilmoille. Так парень смог вернуться в человеческий мир» (SKS. К201). В другой быличке девочка рассказывает, что ее увел с горы в иной мир старик. Она слышала и видела, что ее ищут: тетя трижды прошла мимо, даже лукошком задела, брат с собакой проходил мимо, но сама она оставалась невидимой для человеческих глаз (SKS. 384/61). Сами хозяева леса подчас тоже незаметны для человека, слышится только их голос, и даже невидимая рука лешего может вцепляться в волосы (SKS. К31).
Карелы верили, что иные миры видимы для маленьких детей, они видят их, как свой, то есть у них совершенно особое восприятие реальности-ирреальности, для них не существует пространственно-временных границ. Считалось, что ребенок, не достигший трехлетнего возраста, обладает даром предвидения и может невольно предсказывать будущее (в современной детской психологии есть понятие дети индиго). Поэтому дети могли увидеть и людей, находящихся в лесном укрытии: «…когда ребенка возьмешь, то ребенок быстро увидит. Маленький ребенок, тот увидит, а постарше нет» (180). Видимо, поэтому, считая маленьких детей способными жить в «ином» мире, лесные жители чаще крадут именно их. Хотя имеет значение и то, что дети наиболее беззащитны перед проклятием и нарушением любых табу.
Часто людям, побывавшим в «лесном царстве», запрещено что-либо рассказывать о чужом мире (SKS. К201).
Похищенным людям (чаще всего это дети) в том измерении кажется, что их кормят пирогами, печеньем, а на деле оказывается, что когда их отпускают домой, карманы полны шишек, иголок и помета. Такую трансформацию ярко характеризует пословица: «Плесень – это хлеб дьявола». Неслучайно в одной из быличек, чтобы найти потерявшееся животное, советуется помянуть лешего заплесневелым хлебом (161). В другом рассказе мешок с золотом, предложенный человеку лешим, на деле оказывается полон осиновых листьев (SKS. К47). Иногда дети вспоминают, что им давали «хлеб, молоко, только грязное, но я пила»; или «есть давали лошадиный помет словно. Но я не ел» (SKS. 384/61, 60).
Примечательно, что человеку по своей воле невозможно не только попасть, но и увидеть иной мир. Это происходит, только когда того пожелают хозяева леса. Когда человек является только сторонним наблюдателем иного мира или появления леших, их разговор человеку непонятен. Их речь оказывается знакомой только тогда, когда они непосредственно обращаются к нему сами. На одном языке они разговаривают и с колдунами.
Практически во всех быличках хозяева леса или внезапно предстают перед человеком или идут навстречу ему. Эта разнонаправленность движения человека и лесных обитателей принципиальна: они должны разойтись в разных направлениях и стараться не пересекаться друг с другом, как практически не пересекаются и их параллельные миры. Более того: табуированы и попытки человека оглянуться назад, видеть лешего со спины запрещено.
Обыденная жизнь хозяев леса практически не описывается в мифологической прозе. Известно, что у них есть дом, скот: они часто путешествуют на лошадях и пополняю! свои стада, забирая коров у людей. Иногда их видят идущими большими компаниями, справляющими свадьбы. У них есть дети; в одной из быличек хозяин леса журит колдуна за то, что тот пришел на разговор слишком поздно: «Зачем пришел, сопляк, так поздно сюда. У меня уже дети спят» (203). Соответственно, есть и жены, но лесные хозяева не прочь найти невесту и в людском обществе. Лешие обладают совершенно неимоверной физической силой и быстротой передвижения. У них острое зрение, они прекрасные стрелки в своих охотничьих угодьях. Но особенно у них развит слух, они тотчас же готовы откликнуться на любое проклятие и завладеть обещанным. У лесных жителей бывает разное настроение. Они то злы, то добродушны, то раздражены, то заливаются хохотом. Они могут наслать на провинившегося человека особую болезнь «mecän nenä» («лесной нос»), В одной из быличек рассказывается, что колдун грозит не пустить хозяев леса «ни за хлебом, ни за солью в деревню» (190). Они очень ценят такую человеческую пищу, как яйца. В мифологии это главный символ зарождения жизни, карелы считали, что «одним яйцом можно накормить сорок покойников». А леший однажды за три яйца три года пас стадо пастуха, знающего колдовские секреты. Лесные обитатели нагоняют на человека огромный страх: «Агафья вся аж почернела!» (85), «А я от страха там уже почернела» (77). У лесных хозяев есть имена, их может знать, например, колдун. Во время разговора он обращается к лешему, как к старому знакомому: «Пинти-Пянти, скажи, где корова?» (200). В Приладожской Карелии записаны былички, в которых хозяин леса весною валит деревья[418]. Хозяева леса охотятся в своих владениях (SKS. Е141). Они могут забирать молоко у коров, обруганных хозяйкой (SKS. К16), похищать свадебные обереги у патьвашки (SKS. G1201). Леший помогает маленькому пастушку, испугавшемуся его, и пригоняет вечером стадо в деревню (SKS. К47). В одном из мифологических рассказов говорится, что «их места» – там, за деревней, в каменоломнях: они весной туда уходят, а осенью возвращаются по своим дорогам (113). В другом мифологическом рассказе создается совершенно противоположный образ лесного царства: там все золотое, там жизнь золотая, там золотой берег, и похищенной женщине даже удается забрать с собой в мир людей золотую солонку (83). Здесь возникает параллель с райским золотым городом из Библии.
Опираясь на мифологическую прозу, можно составить четкое топографическое описание местонахождения мира лесных хозяев.
Человек попытался обезопасить себя от неожиданных «гостей», проведя совершенно определенные границы. Они двух видов: во-первых, возведенные человеком, а во-вторых, естественные, природные. К первым можно отнести вспаханную землю, забор, железную дорогу, а ко вторым – водную преграду, гору.
Наиболее безопасным местонахождением человека, безусловно, считалась сама деревня. Сразу за ней, вокруг нее находились поля, возделанная, вспаханная земля, которую человек с позволения хозяйки-матери земли (moaemä) взял себе в пользование. Таким образом, эта земля принадлежит людям, и никто другой на нее претендовать не может. Неслучайно, уходя в лес, карелы просили защиты у матери-земли: «Мать-земля-кормилица, благослови, и смотри, и береги меня в лесу… Лес бережет, и земля бережет» (219). Сегозерские карелы тоже считали, что хозяева леса и земли поддерживают между собой связь: так, чтобы летом медведь не задрал коров, нельзя было «ранить» землю бороной, т. е. везти ее по дороге сучьями вниз[419]. Женщины-знахарки, если и ходили на разговор с лешим, то чаще останавливались для этого именно на краю поля, где еще земля была обработана, тем самым как бы обезопасив себя на своей территории, куда леший не имел права входить. «…C хозяином леса она разговаривала…Не знаю, почему ей надо было поле, да еще надо было, чтобы поле было вспахано. Смотри, иногда ведь бороновали и оставляли, а ей надо было после вспашки, чтобы вспаханный след был. В другом месте она не колдовала» (150). Только самые смелые колдуны-мужчины не опасались пойти на встречу с лесными обитателями прямо на их территорию, в лес.
К тому же вся деревня с полями часто была обнесена забором, являвшимся еще одной дополнительной границей. В одной из быличек Игнат с сыном пошли на ламбу. Спокойно дошли до лугов, но как только перелезли через дыру в заборе, сын пропал (SKS. 384/60).
Во второй половине XX века недалеко от некоторых деревень была построена еще одна преграда для лесных обитателей – железная дорога: «К краю железной дороги подошел, за горой там, к железной дороге подошел и как обратно рванул» (161).
В заговорах, обращенных к хозяевам леса, также четко подчеркивается граница, разделяющая «мир людей» и «лесное царство». Им советуется объезжать поля и не приближаться к домам и хозяйственным постройкам: «aja peltoloin peritse, elägä huonehien lähitse!» (SKVR. II. 951).
Хозяева леса практически никогда не переходили эти, возведенные человеком, границы. Исключением являлись случаи, когда люди сами нарушали словесные табу-границы, и, проклиная детей или животных, добровольно отдавали их в руки леших. В одной из быличек рассказывается, как хозяйка, рассердившись, выругала месячного теленка, да еще в воскресенье: «Вот и услышал, тут был с ухом! И как теленок туда рванул, через забор, и другой, и третий, туда в лесок убежал… Ведь пошла искать следом, но даже следов не видно! Чудо чудное!.. Вовсе следов нет!» (161). Таким образом, вербальные границы оказываются даже важнее пространственных. Значимость словесных границ подтверждается не только Библейским «Вначале было Слово» и тем, как магией Слова Господь сотворил весь земной мир, но и примерами карельской мифологической прозы. Нарушение людьми первых позволяет «другой стороне» беспрепятственно нарушить вторые: хозяева леса на полях и через несколько заборов забирают теленка себе. Ночью прямо со двора леший мог похитить ребенка (SKS. Е701). Опасными считались такие места, как кладбища (SKS. К17). Можно было встретить лешего у бани (SKS. К47), именно оттуда он тоже мог похитить ребенка (SKS. Е901).
Опасно человеку самому даже непроизвольно нарушить пространственные запреты. Например, ступить на дорогу хозяев леса или перейти через их следы – тогда непременно заблудишься, если даже находишься совсем рядом с домом: «Ягоды смотреть пошла, через изгородь перелезла. Ходила там да все. Стала возвращаться, перелезла через забор – не на то место выхожу! Вроде и раньше туда ходила не раз, а не могу, уже на заборе сижу: в какую сторону мне сейчас идти?!.. Говорят, через следы хозяина леса ходишь» (123). «Ермолаева бабушка прямо на своем подсечном поле, дома видны, она летний день вокруг того поля ходила. Говорит: иду, иду, иду, иду, и сюда и приду. Сяду, посижу: ну сейчас надо бы туда пойти. Только там кружусь» (121).
В исключительных случаях сам хозяин леса может прийти в запретную для него в обычных условиях зону. К черным ригам, стоящим на самом краю деревни, ходили гадать о будущей жизни, которую предсказывал леший (221). Колдун мог разговаривать с ним у ворот сарая (179). В одной из быличек украденную девушку вернули прямо в дом, откуда и взяли (148). Есть рассказ, как трижды по ночам прямо под окна дома сын хозяина леса приходил звать обратно девушку, возвращенную колдуном. Она была его женой и даже родила в лесу ребенка (142).
Часто слышали и видели хозяев леса, работая на поле. При этом сам леший оставался в лесу и не мог причинить зла человеку, защищенному на вспаханной земле (SKS. КЗ, К17, К47). Встречали леших и у забора, границы, которую он также не смел перешагнуть, но, хлопая в ладоши и смеясь, предвещал беду для человека (SKS. Кб). Как-то рассказчица, возвращаясь из леса, увидела у изгороди мужчину и женщину (большие, с длинными волосами). Она положила руку на забор, и они повторили движение. Не растерявшись, она перекрестилась и перекрестила забор – существа (olennot) тут же пропали (SKS. К47).
В очень многих былинках естественной границей двух миров выступает гора. Человек или животное попадает в иной мир, перейдя через горы или холмы. В одной из быличек женщина с дочкой собирала ягоды; оставив девочку на горе, сама пошла посмотреть, что есть дальше. Тут-то к ребенку подошел старик и, пригрозив: «Пойдем со мной и молчи, а то убью!», взвалил на спину и понес (SKS. 384/61). Владения лесных хозяев под горой, за горой, очень редко – на горе. То, что местность, где происходят события, гористая, подчеркивается и в географических названиях, например Keynäsvaara (131), Elokivaara (130), Pacasmägi (178) – «vaara» и «mägi» означает «гора». В. Н. Топоров пишет, что в мифологии гора «выступает в качестве наиболее распространенного варианта трансформации древа мирового. Гора часто воспринимается как образ мира, модель вселенной, в которой отражены все основные элементы и параметры космического устройства»[420]. В Беломорской Карелии говорили, что одним из названий лешего (metsähine) было «бегущий по горам» (vaaranjuoksija). Рядом с одной из деревень стояла гора высотой с длинные деревья, там жили «бегущие по горам». На ее вершине была яма с водой, как котел, а вокруг ямы – ели. Говорили, что из этой ямы леший воду пьет[421]. Таким образом, проведя параллели, можно попытаться найти разгадку, почему в большинстве мифологических рассказов о хозяевах леса фигурируют такие объекты как камень и дерево (пень). Если гора, являясь таким же символом, как мировое древо, олицетворяет собой макрокосм, то камень, и, соответственно, пень – это микрокосм. Деревья, особенно хвойные, почитались карелами как сакральные топосы, в которых живут лесные духи. Так, в одной из быличек леший уносит девушку и сажает ее под куст можжевельника, где она молча проводит все время, не смея откликнуться на зов ищущих ее людей (SKS. К201). Мужчина, охотящийся с помощью магии, именно под елью оставляет жертвоприношения (вино и яйца) для духа леса (SKS. К31). Под елью уже мертвым находят похищенного младенца (SKS. К201). Наиболее яркой иллюстрацией того, что камни и дерево – это локусы леших, являются былички, в которых описывается, как потерявшееся животное на протяжении многих дней, как привязанное, ходит вокруг одного камня или дерева и при этом остается невидимым для человеческих глаз. Корова трое суток «ходит вокруг камня. На красивой вырубке, на сухом месте корова круг вытоптала, по колено в землю углубилась, и ходит по кругу» (210). «По одним корням деревьев ходит, земля до черноты истоптана, все деревья искусаны» (179). Коровы и бык неделю «вокруг дерева ходили, всю землю съели» (138). Корова «у дерева стоит и ходит вокруг дерева, никуда не уходит, даже уже тропинка есть… Не может уйти, ее лес спрятал, что-то с ней случилось, что она никуда не может уйти. Если бы не погадали, она бы там и умерла, никуда бы не попала» (200). То, что гора и дерево в данном случае идентичны, подтверждается и тем, что во многих языках «понятия горы и древа (леса) передаются словами общего корня»[422].
Подчас рядом с большими камнями теряются и люди. В одной из быличек женщина набрала брусники, поставила кошель на камень, отошла чуть в сторону и – «петухи поют, а выйти не могу. Черт не пускает на верные следы». Только раздевшись и расплетя косу, она смогла вернуться в свой мир (SKS. 384/59).
Неслучайно в одном из мифологических рассказов говорится, как хозяева леса-черти возвращаются осенью с летнего места жительства, каменоломен (113).
В одной из быличек рассказывается, что однажды хозяева леса забрали мальчика, выруганного бабушкой. Пошли его искать, зовут: вроде бы голос отвечает из-за камня. Обойдут камень: нет никого. Когда его все-таки нашли там (после ритуала, проделанного колдуном), его карманы были полны ягод. Ими кормили его «тети и дяди», рядом с которыми он спал (ФА 3712).
Иногда у камня (или пня), являющегося входом в «иной» мир, происходит разговор колдуна с хозяевами леса: «Антип прошел еще немного… У дороги был камень. И там поднял шум. Там он кричал, так страшно кричал, что лес как будто качался» (208). Знахарь или пастух во время первого выгона вокруг большого камня обводят животное, часто вожака стада (216). Прямо на камень усаживает колдун пришедшую с ним женщину (202). Стоя на пне, Агафья видит идущих по лесу «мужиков, ростом с высокие деревья» (85). Когда заблудишься в лесу, надо так же подойти к «дверце» из иного мира: «пришел, скажем, к пенечку, надо тебе раздеться», проделать весь ритуал – «и тебе сразу дорогу дает. Ты пойдешь, выйдешь прямо на дорогу. А так блуждаешь, в том же самом месте ходишь, дорога рядом – попасть не можешь» (134). В одной из быличек говорится, что лесной хииси обитает на болоте: это мужчина, весь в пуговицах (nyblikkähäine miehi). Когда он спрятал животных, знахарь встал на большой камень в лесу и произнес: «Какой камень, такая и кила у черта!» (SKS. 440/775).
В рунах Лемминкяйнен собирает «мудрые» слова для заговоров и песен, встав на кочку или на большой валун[423]. В одной из быличек женщина ставит корзинку на пень, а через некоторое время ее там не оказывается, и находится корзинка только на следующее утро на том же месте. Во время обряда первого выгона скота савиновские карелы три утра подряд в качестве оберегов клали на порог хлева кочергу и лопату для пирогов (предметы, связанные с очагом, с домашними духами и первопредками), чтобы корова через них переступала. А топором обводили круг вокруг стада, причем окружность не должна быть замкнутой (чтобы молоко не уменьшилось). К тому же топор клали и на порог хлева острием на улицу, стремясь таким образом отрезать от коров все плохое, что могло им встретиться в лесу, и призносили: «Камни, пни, плохое леса – пусть топор все отрежет от невинного животного». Камни и пни здесь являются эманацией самих лесных хозяев.
Особое почитание пней отразили и русские паремии: В лесу родились, пням молились; Жила в лесу, молилась пенью. Среди русского населения существовал старинный обряд, проводимый на пне: «Необходимо срубить осину, чтобы она упала верхушкой на восток, нагнуться и промеж ног позвать: „Дядя леший! Покажись не серым волком, не черным вороном, не елью жаровою; покажись таким, каков я!“ Зашелестят листья, как от ветра, и он явится». В Олонецкой губернии бытовал несколько иной ритуал. Надо было срубить сосну так, чтобы она сломила две осины. Встать на эти осины лицом на север и сказать наверх: «Лесовик-великан! Пришел к тебе (имярек) с поклоном, заведи с ним дружбу!» По этому договору мужик отдавал ему в кабалу свою душу, а леший обязывался помогать в охоте, охранять его стадо[424].
Под неподвижный камень на перекрестке дорог необходимо было положить и магический узел Осмо (Osmon solmu) с требованием, чтобы леший освободил животных из своего укрытия (186).
В финских мифологических рассказах встречается сюжет, в котором хозяин леса мстит осквернителю камня, служащего обеденным столом[425].
В нескольких былинках рассказчики говорят, что иногда сама спрятанная корова видится людям камнем, т. е. животное находится прямо у входа в «чужую землю» (196). «А там, где наш дом стоит, подальше на пригорке, колокольчики коров слышны, да и видны: свои поля были через озеро, колокольчики слышны, коровы на полях. Туда придут – нет коров. В камни превратились».
Однажды хозяева леса спрятали нетель. Старик долго искал ее, а потом сел на камень отдохнуть. Он посидел, построгав при этом прутик, и ни с чем вернулся домой. А позже знахарь, проделав необходимые ритуальные действа, обнаружил пропажу. Когда старик пришел на указанное место, он нашел нетель уже сдохшей, а на ее спине были те самые выструганные им щепочки: животное привиделось камнем (175). Интересно, что у айнов особые антропоморфные палочки (инау), сделанные из стружки, выполняли двоякую роль во многих культовых церемониях, в том числе и во время медвежьего праздника. Они, во-первых, являлись жертвенным подарком богам, а во-вторых, были посредником между человеком и духами, передававшими просьбы людей божествам через языки-стружки. Ф. Депрерадович сопоставлял инау с восковыми свечами в православном культе[426]. Возможно, и данная карельская быличка сохранила следы забытого древнего ритуала-разговора с первопредками.
В одном из мифологических рассказов говорится о том, что «коровы из одного дома остались в лесу и находились там уже много дней. Тогда хозяин пригласил колдуна и пошел с ним в лес. Старый колдун стал ударять там по камням и пням. Когда они подошли к большому камню, то увидели около него коров и, кроме того, много бесовских солдат. Старик произнес заклинание, и тогда солдаты исчезли, и хозяин получил коров обратно. Коровы съели весь мох на том камне» (НА 11/91)[427].
Таким образом, гора (камни) и отдельное дерево (пень) маркирует собой границу между мирами, вход в него. А сам мир расположен внизу, под горой и даже под деревом. Таким образом, происходит и вертикальное деление пространства на верхний и нижний мир. Верхний мир – это мир небожителей, богов, достаточно вспомнить самые известные библейские (Синай) или греческие (Олимп) мифы. «Если божественные персонажи связаны с вершиной горы… то отрицательные персонажи… обычно связаны с низом горы и даже с ее внутренностью, уходящей в подземное царство»[428]. Примером может служить почитание пяти гор в китайской мифологии, у подножия одной из них, Таймани, находится вход в загробный мир.
У многих народов бытовали представления о самих камнях как об обители бога или духов. Были священные камни, к которым обращались как к оракулам; их поливали маслом и приносили иные жертвы, чтобы добиться расположения[429].
Широко известны английский Стоунхендж или кавказские дольмены. Камни-сейды, служащие местами поклонения, особенно были распространены у саамов. Встречаются они и у карелов. В Сегозерье рядом с д. Мууярви есть камень две сажени высотой и полторы сажени в длину, лежит он на четырех камнях поменьше. В той же деревне на высокой скале находятся три пудовых камня, а на них – четвертый. Их называют «камни Хийси; hiiden kivet» (SKS. N1122). Нарушившему временные границы может привидеться лесной народ, выходящий прямо из скалы (SKS. Е351).
Рассказывали о лешем (toisipuoline), который всегда охотился именно на горе. На этой горе было очень много птиц. Как-то охотники пошли в лес. Слышат: кто-то стреляет, но никого не видно, да и убитых птиц не могут найти. Тогда они на каждый выстрел стали говорить: «Господи, благослови!» После этого они нашли очень много птиц, а леший остался ни с чем. В конце концов ему пришлось уйти с этих мест (SKS. Е141).
В южнокарельских эпических песнях встречается такой топоним, как Тапиомяки (гора Тайно), к которой идет Марьятта, мать Иисуса[430].
В документах уездных судов Приладожской Карелии за 1675 год сохранилось любопытное дело, повествующее о том, как карелы в д. Баранова Гора, собираясь в еловом лесу на большом холме под названием Коровья Гора, приносили жертвоприношения хозяевам леса, чтобы в летний период они охраняли домашний скот. Крестьяне варили молочную кашу, потом кто-нибудь залезал на дерево и созывал духов на обед. А в расщелину опускали куриное яйцо[431], по мнению древних карелов, любимое лакомство и духов-хозяев, и умерших предков. Считалось, что за одно яйцо леший готов пасти стадо коров все лето, и одним яйцом можно накормить сорок покойников.
Практически никогда духи-хозяева леса не живут в сухом светлом лесу. Наоборот, лес темный, дремучий, с высокими деревьями, часто сухими или поваленными. Чаще всего это ели или сосны, деревья, которые растут на карельских кладбищах и на которых чаще всего делают карсикко как связующее звено с миром духов-хозяев леса и воды или с загробным миром первопредков. Есть сведения, что у финно-угорских народов существовала традиция исповеди дереву[432]; у выкопанной в лесу елочки исповедовался колдун[433]. В качестве священной рощи, в которой все принадлежит хозяевам леса, и даже ягодки нельзя сорвать человеку, и где колдун общается с лешим, упоминается можжевеловая, дерево, сакральное во многих культурах. Хвойные деревья, являясь вечнозелеными, тем самым олицетворяют саму жизнь. Но хвойный лес, в котором живут хозяева леса, полон сухостоя и бурелома, это место, где чувствуется дыхание смерти и темноты. Изредка упоминается ивняк (162) и ольшаник (192, 204), деревья также воспетые еще в карельских эпических песнях и обладающие магическими свойствами. Ива в традициях некоторых народов даже выполняет функцию мирового древа, она также является символом жизни, возрождения (Вербное воскресенье).
Боится леший крапивы, растения жгучего, которое сопоставимо с огнем, древним оберегом против любой нечистой силы. Так, в одной из быличек рассказывается, что похищенную лешим девушку находят в зарослях крапивы, а «он не может идти в крапивные заросли, крапивы боится» (142).
В карельской мифологической прозе одно из основных мест пребывания хозяев леса – болото, находящееся за холмом или под горой. Причем часто человек видит леших сверху вниз, сам оставаясь стоять на возвышенности, а они – внизу. На болоте или у болота пропадают домашние животные (161, 163) и дети (153, 150), по болоту идут хозяйки леса (77), здесь часто теряют ориентацию взрослые (120). У болота видят лесной народ, выходящий из скалы (SKS. Е351). Похищенного мальчишку леший сажает на болотную кочку (SKS. К201). Порой события могут происходить и на лугах или покосах, которые чаще всего находятся в низменных местах, а иногда являются просто осушенным болотом.
В похоронных плачах говорится о том, что «душа умершего проходит через непроходимые леса и топкие болота, в которых притаились змеи»[434]. Змеи здесь ассоциируются с душами умерших первопредков; но с ними связан и образ злой лесной старухи-колдуньи Сююятар, являющейся их матерью (в сказках и заговорах).
По своей функции в карельской мифологической прозе близкой болоту оказывается земля, а точнее углубление в ней, яма, как бы выход в подземное царство. В сказках ямы и углубления тоже являются входом «в иной мир»[435].
То, что лес и земля – две взаимосвязанные стихии, подчеркивается в одной из быличек. «Если лес спрячет корову или какое животное, тогда оно землю будет есть. Не может двинуться. Оно в одном месте, животное, когда лес спрячет. В одном месте, он землю съест по колено, пока не освободят… Не привязано, а двинуться не может, не может уйти… Лес прячет, лес прячет. Земля держит» (172).
Потерявшихся животных часто находят в различных ямах, в которых их прячут хозяева леса. «Там в Олонце были пологие места и канавы были большие, а края канавы глиняные», в ней теленка и нашли (181).
«Яма у самой дороги, корова в яме – мимо ходят, а не видят» (173). Именно «под корни дерева» в лесу надо произнести заговорные слова, чтобы леший вернул животное (201). Есть и еще один способ: ольховые гвозди (магическое количество – три по девять) на перекрестке (традиционном месте встречи человека и духов, где пересекаются не только видимые дороги, но перекресток является и точкой пересечения самих двух миров) воткнуть в землю с угрозой выковырять глаза и ноздри (190). В одной из быличек рассказывается, что «знахарь вызывал на разговор „того“, так говорят, что „того“… Он идет оттуда, тот мужик, и как будто из-под земли говорит, бормочет» (203). Знахарка, пойдя искать спрятанных коров, под корнями трех деревьев выковыривает отверстия и кричит в них: «Pruu, pruu, pruu», приказывая лешим вернуть животных (SKS. К211).
В коми-пермяцкой мифологии тоже «в лесу выделяются места, маркированные присутствием духов – пни, деревья, холмы, низменности»[436].
Немалое значение при описании места обитания хозяев леса принадлежит реке, которая сама по себе является важным мифологическим символом и элементом сакральной топографии. В. Н. Топоров пишет, что в мифах многих народов река часто выступает, во-первых, «в качестве некоего стержня вселенной, мирового пути, пронизывающего верхний, средний и нижний миры». Во-вторых, она несет в себе пограничные функции, она «рубеж между этим и тем, нижним миром, между своим пространством и чужим»[437]. «Иной» мир лесных духов находится за рекой (163, 77), ручьем (151) или проливом (138). В него можно попасть, перейдя через мост (144). Аналогичную роль пограничного пространства играет озеро (152) или ламба (97, 120, 192). Часто хозяев леса видят на берегу водоема (87, 84). И вообще они поддерживают связь с духами воды, к примеру, знают, что именно те попытались пополнить свое стадо, забрав корову у людей (196). Девочка, которая была в лесном укрытии, рассказывала, что ее «на коровьей шкуре унесли через реку» (SKS. 441/634).
Встречаются былички, в которых лесные обитатели живут на острове. Этот объект часто маркирует собой иноземное пространство и в других фольклорных жанрах. Так, в волшебных сказках именно там находится тридевятое царство, дворцы-замки-избушки «иного» мира. В мифологической прозе на островах часто теряются или туда уносятся лешими дети и девушки. В одном из рассказов лесной зверек уводит за собой детей, а они, даже слыша голоса зовущих их взрослых, вынуждены беззвучно идти за ним: «…ручей, дерево через него повалено, и что? Некоторые взрослые перейти не могут, а они перешли! Туда следы идут!.. Потом там еще, не знаю, двести или триста метров, маленький островок. И еще туда, на остров вброд перешли. И там на острове нашли» (151). В другой быличке рассказывается, что на острове потерялась девочка, ее искали две недели: «Я каждый день вижу: вы меня ищете… но нельзя было ничего говорить. Меня, – говорит, – взяли на белом коне. Ягодами кормили» (152). Именно на острове забранные в иной мир дети видят прекрасные дома с городской мебелью, гладкие и широкие дороги, «места, которых и в помине нет у нас» (SKS. 364/60).
В подавляющем большинстве случаев в характеристике места обитания хозяев леса присутствует комплекс параметров. В одной из быличек теленок перепрыгивает через три забора, убегает на край поля, а затем, перейдя через гору и через железную дорогу, попадает на болото (161). В другой – рассказчица идет по берегу реки, обходит заводь, поднимается на очень высокую гору и внизу на болотце замечает идущих хозяек леса (77). Рассказывали, как выруганная девочка прямо от крыльца побежала на Ригачную гору, оттуда на Крестовое болото, где ее ждали «тети и дяди» (150). Однажды женщины заблудились, идут, «только сосны и ели все длиннее», пришли к берегу озера, попали на Коверское болото, «а там ламбы видны и острова» (120).
Таким образом, сакральная топография еще раз подчеркивает близость духов – хозяев леса с нечистой силой, подземными обитателями, с миром мертвых.
Но совершенно особым почитанием пользовались некоторые сакральные топосы в лесу, в первую очередь это муравейники. Именно рядом с ними и непосредственно на них совершались многие религиозно-магические обряды. Для поднятия лемби следовало умываться мылом, определенное время пролежавшем в муравейнике; красоту девушке гарантировал трехкратный плевок в муравейник (точно так же, как умывание грозовой водой, скопившейся в углублении большого камня). «Самый лучший способ» поднятия девичей славутности заключен в следующем. В летние Святки в ночь перед Ивановым днем в лесу на развилке трех дорог срывают вершинки трех березок: девять на одном перекрестке, девять на другом, девять на третьем. С трех чужих полей собирают девять ржаных колосьев, по три с каждого, и плюс девять веток иван-чая. Из всего этого делают веник и трижды в течение Святок парятся: перед Ивановым днем, посередине святочного промежутка и перед Петровым днем. Затем уносят этот веник на муравейник, который обязательно стоит за изгородью, в лесу, у обочины дороги по правую руку. Надо развязать прут, которым завязан веник, поставить его стоймя, верхушками вверх, в муравейник: «пусть муравьи ходят»[438]. Существует еще один интересный обряд поднятия лемби, подчеркивающий внутреннюю взаимосвязь духов земли и леса (яма под корнями ивы и муравейник, являющийся городом-домом лесных жителей) и даже воды. Девушка с матерью или другой женщиной идут в лес, «отыскивают муравейник и неподалеку от него густой куст ивы. Затем девушка роет посредине муравейника яму; раздевается донага и становится в вырытое углубление. Женщина подает ей воду, и она обливает себя. Между тем в кусте ивы должен быть сделан ход с той предосторожностью, чтобы при этом не повредить корней ивы. Облившись водой, девушка должна пролезть сквозь куст нагая. Потом она одевается и идет домой»[439].
На муравейнике проводили ритуалы исцеления. Например, чтобы вернуть болезнь тому, кто ее наслал, следовало привязать к маленькой елочке, под которой находится муравейник, красной ниткой за лапку лягушку (231). Летом запрещалось трогать муравейник, чтобы лесной зверь не проник в стадо, которое по завету с пастухом он должен охранять (214). Хозяин леса по настойчивому требованию знахаря возвращает людям девочку, оставляя ее на муравейнике (83). Встречаются сведения, что муравейник вообще является излюбленным местом обитания «лесного народа», который на встречу со знахарем может являться в образе муравья[440].
Функции хозяев леса в карельских былинках
Рассматривая функции хозяев леса, прежде всего следует указать, что они рачительные и заботливые хозяева своих угодий. При этом следует отметить, что они бережно относятся не только к лесным зверям и птицам, но чаще всего и к домашней скотине. «Животных он не трогает!
Он, наоборот, охраняет животных» (81). За какую-то помощь или услугу он может наготово убить зверя и принести человеку (98). Это одна из самых древних функций, которая отчетливо видна в заговорах и эпических песнях, но уже отходит на второй план в мифологической прозе. Объясняется это тем, что в карельских былинках хозяева леса обожествляются лишь в незначительной степени, они очень близки к такому персонажу, как «черт», и часто даже идентифицируются с ним не только по внешним, но и по внутренним признакам.
Для того чтобы охота была удачной, и хозяева леса разрешили пользоваться своими кладовыми, необходимо было их угостить, задобрить. «То слышала, что когда убивают оленей в лесу, то сварят большого оленя, накормят лешего. Сварят или жарят там, в лесу, убьют и дают одно животное лешему» (220). Идя в лес на охоту или за грибами-ягодами, всегда полагалось спросить разрешения у лесных жителей. Многие охотники владели и магическими приемами, и колдовскими секретами и, чтобы запугать соперника, могли попросить помощи у лешего, чтобы тот сам напугал второго охотника или заставил его ружье стрелять мимо цели (96). При благополучном развитии отношений хозяин леса мог даже предложить охотиться вместе. Но опять же эта благосклонность не радует человека, а пугает, он воспринимает ее как попытку увести за собой в другой, «иной» мир. В одной из бы личек леший предлагает пойти вместе за оленями: «…пойдем-ка теперь вместе, потому что твои олени вот там, пойдем со мной». Мужик сначала соглашается, но потом, видя с какой нечеловеческой скоростью незнакомец идет на лыжах, вовремя одумывается, «что нет теперь толку», и начинает «в большой ярости» ругаться. «Оглянулся, а тот уже и пропал впереди. Один остался» (82). В другой быличке хозяин леса, приняв человеческий облик, тоже позвал на совместную охоту, они настреляли огромное количество птиц. Уже это обилие поразило охотника, но странности начались, когда они пришли вечером в лесную избушку. Попутчик заставляет сгибать голову каждой птицы обязательно под левое крыло и в левый глаз втыкать щепочку. Мужик, заподозрив неладное, не слушается и все делает наоборот. А попозже идет в лес за дровами, срубает рябину и кладет ее в топящуюся печку. А «он боится рябины, когда рябину в огонь положишь, рябина как затрещит, он этого боится, бес… как рябина разгорелась и как пошла пищать: пии-пии-пии. Он как вскрикнет: „Смотри, съел, приятель, меня!“ Он как выскочит из избушки в дверь, собака следом. Птицы, которым положена была в левый глаз щепка и под левое крыло загнута голова, все следом за ним полетели. „Идите! Возьми птиц и все, только сам уйди прочь“, – мужик говорит. Рад от него избавиться. И он собрал других птиц в мешок и бегом домой» (232). В этом мифологическом рассказе сплелись и архаичные и более поздние представления. Предпочтение, отдаваемое левой стороне, как и ярость и ругань в первой быличке, свидетельствуют о близости духов-хозяев леса к нечистой силе, поэтому рассказчик и называет его бесом. Но с другой стороны, оказывается, что хозяин леса, представ перед охотником в антропоморфном виде, вдруг перевоплощается в рябину, дерево, почитаемое у карелов (его называют священным в эпических песнях, а ягоды служат оберегом от нечистых духов). Фитоморфность, полное слияние с лесом, синкретизм – это один из самых архаичных признаков хозяев леса. «Лес его прячет, прячет обязательно. Если бы его лес не прятал, то он многих бы людей напугал. Его прячет лес» (81).
В старину охотники для духа леса делали три капкана, не прикасаясь к ним топором. Из них ничего нельзя было брать, вся добыча принадлежала лешему. В одной из быличек охотник отправился расставлять силки, но успел очень мало, так как начался дождь. Он пошел обратно в избушку и увидел, что в силках, предназначенных для духа леса, глухарь. Он решил взять его себе. Сварил кушать, а сам все боится последствий нарушения запрета. Перекрестил дверь, лег спать. И вдруг слышит: кто-то ходит вокруг избушки, затем со злостью распахивает дверь, невидимая рука вцепляется в волосы, и голос произносит: «Отнеси глухаря обратно!» Охотник, испугавшись, раздетый выпрыгнул из избушки и двадцать верст, в темноте, под дождем, бежал до деревни (SKS. К 31).
Но человеку не только опасно нарушать условия договора. Сама охота при помощи магии может иметь печальные последствия. Одному такому охотнику его «стрелки» даже ночью не давали покоя, требуя работы. Ему приходилось заставлять их по ночам вить веревки из песка (SKS. Е 561).
Лесные жители распоряжаются не только зверями и птицами, но и всем, что растет в лесу. Когда заготавливали древесину для постройки дома, строго соблюдали пространственно-временные границы и спрашивали разрешения на рубку у хозяев леса, чтобы ничто плохое из «иного» мира не пришло в дом, в мир человеческий. «В лес надо бы идти, перекреститься, когда первый раз идешь. Хоть своими словами сказать. Раньше знали, что сказать. Я как не говорила, вот и не умею по лесу ходить. Я в лесу ничего не умею. А люди пойдут, уже шепчут, уже говорят: „здравствуй“ да „прости“, да что там говорят. Да: „Дай мне добра (добычи) в летнее время! Спасибо!“ А как пойдешь последний раз осенью, всегда: „Прости, ты дал мне добра (добычи)“. Так надо бы. Мы, как глупые, забываем просить прощения, лес и прячет» (218).
Если чем-то обидишь хозяина леса, надо вернуть все его дары. Например, если перейдешь через его «дорогу» и заблудишься, «все надо выбросить вон, если есть грибы или ягоды, выбросить надо. Жалко, дак если не можешь попасть… Пусть потом он это собирает. Отстанет тогда» (130). Особенно трепетно надо относиться к почитаемым местам. Рассказывали, что в Лахте мужик нарубил дров в священной роще, «потом очень тяжело заболел, тогда даже вон дрова в лес увез… на том конце ничего брать не надо. Ну, там ельник да болота» (118).
Особые отношения были с хозяином леса у пастуха. Они заключали между собой договор, чтобы леший запретил своим зверям (особенно медведю) трогать животных, принадлежащих человеку (202, 88), и сам пас коров все лето (215). Этот договор заключался на весь пастбищный период, а иногда даже на несколько лет вперед. Пастух при этом должен был соблюдать множество запретов: «…ягоды он мог есть только из шапки, а не прямо с куста, ему нельзя было здороваться за руку, брать яиц из птичьих гнезд, убивать змей… Чтобы не разгневать хозяина леса, пастух не мог рубить деревья топором (костер он разводил из валежника или сухостоя), спать в лесу под деревом (ему разрешалось спать только на лужайке, подложив под голову камень). Как правило, пастух оставался неженатым. За столом ему подавали еду в отдельной чашке, а ел он всегда собственной ложкой; хлеб он ел только от начатого каравая. Пастух всегда шел в баню со свежим веником, которым еще никто не парился, и мылся один. После бани он надевал выстиранное белье, спал на отдельной постели, всегда один»[441]. Непременными атрибутами пастуха, к которым никто не имел права прикасаться, были длинная плеть или батог, кошель и духовой инструмент. Это могла быть гибкая берестяная дудка. Иногда tuohitorvi делали из ольхи, а затем оборачивали берестой. Могла быть и liru, ее корпус делали из ольхового дерева, а язычок из можжевельника. То есть все инструменты, которым придавали магическое действие, делались из священных деревьев[442]. При этом есть сведения, что пастушескую трубу после изготовления год держали в муравейнике, одном и самых сакральных мест, в котором, согласно самым архаичным карельским верованиям, и обитает хозяин леса. Таким образом, инструмент становился средством общения пастуха с лесными духами. А иногда заговоренную трубу вообще все время хранили в муравейнике (или в хлеву под навозом), а в быту использовали лишь дубликат[443].
Перед первым выпуском коров пастух обязан был совершить особые ритуальные действа в лесу, принести хозяину леса жертвоприношение (часто это были вино, табак, яйцо). Лесные жители обязывались пасти за это коров и не пытаться напасть на них. Даже медведь был поставлен в такие строгие рамки, что «колокольчик у коровы лапой тронет, а корову не тронет». Но иногда пастух сразу обещал одну из коров лешему взамен сохранности остального стада. Обязательства были и у хозяев коров: колдун или пастух «круг вокруг стада обведет и скажет: „Ни на вспаханную землю не ходи, ни через забор не поднимайся, вокруг иди!“ Нельзя было босыми ногами и без платка на голове корову отпускать» (202). При этом хозяйка, чтобы животное всегда приходило домой, перед первым выгоном скармливала корове особый хлебец с запеченной шерстью, мазала между рогов сажей и всегда выпускала из хлева с особым сакральным прутом, которым благословляли животное еще в Вербное воскресенье. В Войнице хозяйка весной с утра в хлеву трижды обводила коров специальным туеском, в котором была особым образом еще осенью испеченная картошка, пресные лепешки и икона Богородицы. Затем она выгоняла скотину на улицу, брала в правую руку подойник, наполненный водой, в левую – серп и туесок и дважды обходила стадо по солнцу, один раз – против него. Информаторы объясняют, что серп нужен, чтобы коровы не уходили далеко, ведь серпом режут только рядом, в поле. При этом хозяйка просила Миеликки, «прекрасную хозяйку леса, таинственную лесную жену» с этого момента «привязать своих собак», т. е. запретить своим зверям подходить к домашним животным (SKS. 346/14903, 15104). Во избежание различных лесных напастей нельзя было гоняться за жеребятами с недоуздком (159).
Есть рассказы, в которых нечистый просит у пастуха купить корову, и после этого она бесследно пропадает (SKS. 441/761). В одной из быличек леший помогает маленькому пастушонку, испугавшемуся его при встрече и убежавшему домой, и вечером сам приводит стадо в деревню (SKS. К47).
Если в мифологической прозе коров пасли лесные духи и сам лес, то в заговорах этот круг шире[444]. Во-первых, во время первого отпуска, стадо обводили топором и горящей лучиной и говорили: «поставим иву в пастухи, черемуху – в домой приводящую». Если из них пастухов не получится, то в одних случаях звали на помощь лесную «маленькую деву», в других – медведя, в третьих – «шесть чертей (perkeleitä), седьмым плохого мужа», и наконец, – звали творца (Luoja) или святого Власия (pyhä Ulassie Kormelittsa). Таким образом, продемонстрирована трансформация взглядов от тотемизма через политеизм и почитание духов низшей мифологии до монотеизма и православия.
Иногда люди за защитой обращались к первопредкам, например, чтобы медведь (эманация хозяина леса) не разорял посевы, для этого надевали на пугало нестиранную одежду покойника (SKS. 75/3880).
В некоторых мифологических рассказах хозяева леса выступают в роли предсказателя. Им ведомо будущее человека и человеческого мира. Иногда само их появление предвещало что-то плохое: «не перед хорошим показываются» (127), но здесь взаимосвязь совсем не такая четкая, как в быличках о хозяевах воды, появление которых практически всегда ассоциируется с бедой. Хотя в некоторых быличках однозначно говорится, что увидеть лешего, особенно смеющегося и хлопающего в ладоши – к беде: например, муж истратит все деньги (SKS. Кб, К47).
Иногда о будущей жизни ходили гадать в ригу, самую дальнюю постройку на крестьянском дворе. Она стояла уже на границе между человеческим и лесным миром и, видимо, поэтому в ней было возможно присутствие лешего, а не только хозяина риги. Об этой традиции рассказано в одной из антибыличек, в которой вместо лешего гадающую девушку пугает спрятавшийся там мужик. «…Идут туда, в дверь риги в темноте протягивают руки… В дверь, дверь приоткрывали и руку протягивают, что какую руку он там протянет… Если холодную дает, что тот умрет. А если шерстяную дает, это как бы счастье. А теплая рукавица – это жизнь хорошая будет… Ну, лешим его называли. Вот такое чудо: леший придет и что хочет, то и делает» (221).
Встреча с хозяевами леса предвещает какие-то изменения. Однажды две сестры пошли искать коров на вырубку, за ручей, на гору. Уже были сумерки, после захода солнца. И встав на пень (который являлся точкой пересечения невидимой пространственной границы), вдали на покосах увидели: «идут мужики, ростом с высокие деревья, только пуговицы блестят. Черные шинели, а пуговицы желтые, как у милиционеров, только „блестят“. А через два года на том месте поселили заключенных. „Надо же было заранее показать!“» (85).
Прообразом будущей жизни человека может оказаться своеобразная картинка «чужой земли», небольшая «экскурсия» в «иной» мир, которую может устроить хозяин леса. В одной из быличек мать рассказчицы пошла за ягодами и попала в ельник, а там маленькие елочки и сосенки «словно бы в шелка одеты». Она села от удивления на пенек (снова именно пень является эпицентром проникновения в параллельный мир!) и услышала голос: «Раба! Не бойся, это я тебе жизнь показываю. Домой пойдете, а эта война закончится, и тогда все люди будут одеты в такие платья и шелка, очень хорошая будет жизнь! А не бойся, не плачь, не бойся!» «…Это она в лесу услышала, лес сказал. Это хозяин леса сказал!» (111).
В другой быличке еще во время весенней посадки из лесу появляется существо (olento) мужского рода и предсказывает, что будет хороший урожай (SKS. К47). Еще в одном мифологичеком рассказе мужчина, распахав поле в лесу, поздно вечером идет домой. Из лесу выходит мужик и несколько раз просит: «Спроси у меня чего-нибудь!» Но карел молча дошел до деревни. Здесь леший вынужден был уйти восвояси, бросив напоследок: «Эх ты, глупый мужик, ничего не спросил, а я бы тебе всю жизнь предсказал!» (SKS. КЗ). Молчанию крестьянина можно найти два объяснения. Во-первых, это способ обезопасить себя от попадания в «иной» мир. А во-вторых, возможно, это влияние церковного учения, по которому любое гадание – грех.
Но в большинстве мифологических рассказов леший выступает в роли похитителя. Он иногда крадет свадебные обереги у патьвашки (SKS. G1201) или отбирает молоко у коровы, которую проклинает хозяйка. В одной из быличек рассказчица говорит, что повстречала у реки целую толпу чертей-леших. Те стояли и разговаривали: «Куда пойдем?» «Пойдем в Хае на ночь. Мария даст молока!» (SKS. К16).
В рассказах последних лет на первый план вышла функция лесных хозяев как похитителей домашних животных. Это многочисленные былички о так называемом «лесном укрытии mecänpeitto». Эти сюжеты часто свидетельствуют о снижении былого почитания мифологических персонажей. Неслучайно именно в таких сюжетах человек, пусть и обладающий особыми знаниями, демонстрирует свою силу и заставляет лес чаще всего вернуть похищенное. Хотя для простого крестьянина авторитет леших непререкаем.
Во многих былинках леший выступает в качестве похитителя людей. Обычно это женщины и дети, а особенно часто – девочки или девушки.
Одной из целей их похищения являются поиски невест в ином мире (возможно, это отголоски архаического сватовства в чужом роде). В подавляющем большинстве случаев это происходит, когда родители ругают, проклинают своего ребенка, тем самым отдавая его во власть нечистого, хозяина леса. Нарушаются вербальные границы. Чаще всего похититель появляется в антропоморфном виде, это или мужчина, или дедушка, или «тети и дяди» (144, 149,150). Иногда это зооморфный образ лесной собаки (153) или белой лошади (152); а порой – просто что-то неведомое, непонятное уводит детей в лес (151, 148). В таких случаях похищение происходит в любое время (чаще всего как раз в наиболее безопасное дневное) и в любом месте, прямо там, где произнесено проклятие (это может быть и лес, покос, мельница, и даже самые защищенные пространства – двор, крыльцо дома). Однажды потерялась девочка пяти лет. Нашли ее только через три дня. Она была вся во мху, он был воткнут даже в уши. Лежала, уткнувшись лицом в кочку, накрывшись платком. Носили ее «очень большие мужчины. Это была лесного мужика (metsämiehen) работа!»[445]
Лесные жители практически никогда не обижают похищенных детей. Они носят их по своему миру, кормят пищей, которая там им кажется нормальной (ягоды, хлеб, калачи, печенье), а на деле оказывается шишками, опавшей хвоей да навозом. Иногда подчеркивается, что было бы хорошо не есть эту пищу, тем самым не приобщаться к чужому миру, чтобы легче было вызволить человека из плена. В Сямозерье рассказывали о случае 1907 года. Во время сенокоса на острове девушка ушла в лес и – пропала. Обратились к знахарке, она взяла нитку, у печки навязала на ней узелков, что-то шепча, и сказала: «Наташа у плохих в руках. Надо идти на тот остров, где она пропала. Только молчите, ничего не говорите». Пришли в лесок. Колдунья нашла испражнения Наташи, стала ножом шевелить их и читать что-то. Было совершенно безветренно, и вдруг поднялся такой шум, ветер, деревья до земли гнулись. Внезапно этот ураган стих, подняли голову, а Наташа сидит на березе, голову наклонила на грудь, словно спит. Ее молча сняли с дерева. А на следующий день она рассказала, что только она сходила в туалет, пришли трое мужчин в черном с блестящими пуговицами, взяли ее за руку и привели в огромный дом со множеством комнат. В одной все сидели за длинным столом, уставленным всевозможной едой (ягоды, яблоки, конфеты, пряники), и стали угощать. Но рядом сидел старик, он все толкал Наташу пальцем в бок и говорил: «Не ешь, милая.
Если только съешь что-нибудь, то здесь останешься. Тогда тебя отсюда не выпустят. А если не будешь есть, то голодную тебя не будут держать, отпустят. Хоть как терпи, не ешь, как бы ни уговаривали!» И Наташа не стала ничего трогать. Все присутствующие были в хороших черных одеждах, женщины одеты, как жены господ. А в комнатах – столы, диваны, зеркала. Наконец, девушку усадили на плетеный стул – вот в этом месте ее и нашли. «Откуда на Кода-острове такой дом?» – все удивлялась потом Наташа. Это было место, на котором очень часто терялись люди, а по ночам были слышны звуки песен, плясок, игры на гармони. (SKS. 384).
Чаще всего удается найти похищенных детей здоровыми и невредимыми, хотя они уходят очень далеко от дома, умудряются перейти через овраги, речушки и оказываются на островах или на болоте. В таких случаях следует как можно скорее обратиться к колдуну. И тогда поиски увенчаются успехом, или даже сам леший принесет украденных в то самое место, откуда взял (иногда даже прямо в дом). Порой леший проявляет необычайное внимание к детям. Как-то муж с женой пошли на сенокос и взяли с собой младенца. Женщина ушла домой пораньше доить корову. А муж забыл ребенка в лесу. Женщина с плачем бросилась его искать. И, прибежав на покос, увидела, что леший (metsine) укачивает ребенка в люльке и приговаривает: «Мать не взяла, отец забыл!» Он отдал младенца матери невредимым (SKS. К47).
Ребенок, потерявшийся в лесу, абсолютно беспомощен, полностью во власти хозяев леса, которые, впрочем, никогда не обижают детей. Неслучайно есть такое поверие, что они оказываются в колыбели Хийси (hiidenkätkössä); а возвращенные домой рассказывают о похожей на мать женщине, приносившей им еду[446].
Чаще всего похищает детей, проклятых матерью, хозяйка леса. В таких случаях спасительным оказывается нательный крестик. Однажды лесная хозяйка унесла братика с сестренкой, не поспевавших за родителями. Так как на мальчике был крест, его она не смогла далеко унести, и на третий день его нашли невредимым. А девочку искали очень долго, а когда нашли, она никого не узнавала (SKS. К201).
Бывают и трагические случаи. Например, в одном из рассказов младенца нашли мертвым под елью (SKS. К201). В девятнадцатом веке была записана быличка о том, как мать, торопясь летом уйти на работу, «сгоряча выпалила» плачущей, не отпускающей ее маленькой дочке: «А леший бы лучше тебя взял!» Девочка пошла в дом, но, возвратясь вечером с работы, мать почувствовала, что «она не настоящая дочь: „метчяляйне“ подменил дочь и на место ее подсунул одну из своих прислужниц». Ее выселили в темный чулан, кормили там «и до самой смерти глядели на нее, несчастную, как на исчадие лешего». Как-то зимой, будучи на лесовывозках, мать всю ночь сидела у костра, не в силах заснуть. Это было воскресное утро, уже начало светать. «Вдруг я услышала шум от едущих по снегу саней. Через некоторое время из лесу выехал на черной высокой лошади мужчина, одетый в приличное платье: на нем был тулуп, крытый черным сукном, с черным же барашковым воротником; на голове хорошая бобровая шапка, точь-в-точь как у приказчика. Рядом с ним сидела девушка, также очень хорошо одетая». И женщина узнала в ней свою дочь Агафью, которую унес леший. Дочка рассказала, что у нее уже и ребенок есть, что живется ей с мужем хорошо. «Мы с ним все ездим по лесу, и иногда только, когда есть захочется, заглядываем в деревни и города. Кто положит что-нибудь из съестного без благословения, то мы с ним и съедим, а на место кониный навоз подлатаем». Агафья скучала по дому и даже предложила матери способ спасти ее от власти лешего: снять крест и скорее накинуть его ей на шею. Но мать так испугалась, что не успела ничего сделать – и сани умчались[447].
Сто лет спустя аналогичный рассказ был записан уже на севере Карелии. Леший унес проклятого сына. Через много лет отец уже поздно вечером ехал на санях. Вдруг лошадь остановилась. Он оглянулся, а на запятках стоит мужик, потерявшийся сын, и говорит: «Мне жить хорошо, только я там не хозяин. Мне что скажут, то я и делаю. А тебя я видел очень часто, только маму не вижу».
В одной из быличек рассказывается, как мать в сердцах крикнула на младенца: «леший тебя возьми!» Ребенок после этого больше не рос, только плакал день и ночь и в три года был, как полугодовалый. Приглашенный на помощь знахарь сказал, что ребенка подменили, и обратный обмен совершить нельзя, так как младенец был еще не крещен. Чтобы обезопасить жизнь ребенка, следовало еще в день рождения взвесить его на ольховом безмене (SKS. Е901). Особенно беззащитны были не только некрещеные, но и беззубые дети. Их ни в коем случае нельзя оставлять одних, в крайнем случае, надо положить под колыбель веник. Нельзя беременной женщине спать на животе. На нем всегда должна лежать рука, своя или мужа. В Вокнаволоке рассказывали, что таким образом унесли ребенка у Авдотьи, только шрам на животе остался (SKS. Е931). Опасным местом для детей считалась и баня. Как-то раз мать выругала ребенка за то, что он покакал на пол. Он стал чахнуть день ото дня. Пригласили знахаря, он приготовил заговорную воду, положил ребенка на порог. И именно на пороге, одном из самых сакральных мест любого помещения, обнаружилась подмена – девочка тут же превратилась в осиновое полено (SKS. Е901). В другой былинке подменили ребенка, положенного в бане на скамью. Он и не рос, и не ходил. Через много лет отец встретил настоящего сына в лесу, тот передал привет матери (SKS. Е901).
Сюжеты с подмененными детьми встречаются и в карельских народных сказках. Такие дети обычно не развиваются ни физически, ни интеллектуально. А когда подмена обнаруживается, оказываются просто поленом, обрубком дерева.
В одной из быличек на покосе пропала девушка. Год ее не могли найти. А следующим летом знахарка сказала, что девушка обнаружится на том самом месте, где пропала. И на самом деле, придя на покос, мать услышала голос: «Ма-а-ма, ма-а-ма, приходи, возьми меня, мамочка, я твоя Аннушка!» И девушку смогли спасти, потому что она спряталась в крапивных зарослях, в которые не смог зайти ее муж, сын лешего. Он поздно вечером приходил под окна и звал ее обратно к плачущему ребенку. А на третьи сутки расколол (halgai – как полено!) ребенка пополам и половину забросил на крышу.
Т. А. Новичкова пишет, что «„обменами“, „обменышами“ считались дети с врожденными или приобретенными во младенчестве серьезными телесными уродствами и психическими отклонениями. Так в народной культуре проявилась вера в изначальное телесное и духовное совершенство человеческой природы. Все, что ей угрожает – от злых сил: водных, домашних, лесных и прочих духов»[448].
Таким образом, оказываясь в ином мире, человек живет хорошо, но очень скучает по дому. Он там в неволе и стремится вырваться из-под чужой власти. Но помощь может прийти только из мира людей. Не случайно считается, что спасти из неволи может нательный православный крест, тогда человек снова попадает под покровительство Бога и в созданный им мир. Мифологическая проза подчеркивает, что свобода выбора у человека есть только в своём мире, но надо стараться не переходить границы: пространственные, временные, вербальные, этические и любые другие. Как писал Павел в Новом Завете: «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною» (1 Кор. 6:12).
Еще об одном важном условии удачного поиска детей говорят многие былички. Знахарь подчас точно описывает место, где будет оставлен ребенок: «Сегодня найдешь, сидит у берега на камне». Но предупреждает: «Только забирай молча, с молитвой» (SKS. 384/60).
Взрослых лесной хозяин уносит очень редко. Одноглазый леший, которого одновременно называют и чертом (piru, karu), может прятать женщин и в лесу, и унести прямо с крестьянского двора (138). Обычно это является результатом проклятия или наведения порчи, спасает тогда лишь обращение к очень сильным знахарям. Иначе похищенных люди могут даже увидеть, но не смогут помочь и забрать с собой. Необходимо, чтобы хозяин леса сам вернул на то же место, с которого взял (137).
Поделиться книгой: