Помоги проекту - поделись книгой:
Архаичными являются и сюжеты, в которых хозяева леса изображаются спереди похожими на человека, а сзади – на трухлявый пень, еловую кору, на ель, покрытую лишайником, и т. и. Чаще это относится к женским персонажам, которые спереди очень красивы, а сзади – уродливы в человеческом понимании, но тем самым они сохраняют в себе самые древние фитоморфные черты. Иногда в лесу встречают девушку в женской одежде, она доит коров и, пятясь, убегает, не желая показаться человеку со спины. Такие образы остались зафиксированными только в финских архивах, сохранивших наиболее старые записи, сделанные до XX века[379]. В Южной Карелии встречаются рассказы о том, как в лесу к охотнику, ночующему у костра, приходит лесная дева – спереди красивая, а сзади как чурбан. Под Олонцом и в Беломорской Карелии рассказывали, что в лесу человеку может явиться лесная хозяйка (metsänemäntä). Она в женской одежде, но ни в коем случае не хочет показываться сзади. А в Южной Карелии подобным образом видели и духа леса (metsänhaltija), здесь подразумевается уже мужской персонаж. Пастухи, охотники, сборщики ягод встречали его в облике человека: спереди как мужчина, а сзади волосатый, как еловый пень, покрытый бородатым лишайником. В Приладожской Карелии и сама дева леса сзади могла быть похожей на ольховую ветку, и, к примеру, прекрасная коса, подаренная хозяином леса, при пристальном взгляде на лезвие превращалась в еловую ветвь[380].
Судя по указателю Л. Симонсуури[381], в Приладожской Карелии записаны мифологические рассказы, в которых хозяева леса предстают в самых разнообразных зооморфных видах. Это глухарь, тетерев, лось и медведь, самые крупные и почитаемые карелами птицы и животные.
В быличках XX века человек встречает лесных духов в образе своего тотемного предка – медведя. В одном из рассказов (98) женщина, собирая ягоды, вдруг видит, что ей навстречу идет хозяин леса, медведь. Его внешний вид не описывается, отмечается только одна характерная деталь: он прихрамывает. А хромота – это один из признаков существ иного мира. Женщина очень пугается. Вообще состояние испуга – это неотъемлемая характеристика человеческого восприятия в быличках о лесных хозяевах. К примеру, в рассказах о святочных героях позиционируется, что, идя с ними на контакт, бояться ни в коем случае нельзя. В быличках о водяных часто присутствует доля любопытства, а подчас самый обычный человек может даже противостоять им, прогоняя прочь. В рассказах же о леших иного чувства, кроме страха, у людей не возникает. Объясняется это в первую очередь тем, что, например, Крещенскую Бабу и Сюндю человек ждет только во время определенного годового цикла (Святок), он готовится к их встрече, а чаще даже провоцирует ее с целью узнать будущее; при этом он окружает себя различными оберегами (магический круг, железные предметы и др.). С хозяевами воды человек часто встречается в ситуациях, когда каждая сторона находится на своей территории: человек – на земле, водяные – на воде или на пограничных территориях (мостки, камень, берег). С лешими же встреча происходит исключительно на их территории, абсолютно чуждой и даже враждебной самому человеку. И если в русской мифологической прозе леший может наведываться на территорию, обжитую человеком, и даже заходить в дом, в карельской традиции это полностью исключено, кроме как в сюжетах о похищении детей: границей для него служат изгородь, начало вспаханной земли. Именно поэтому, человек, попадая в лес, чувствует себя полностью беззащитным, находящимся во власти лесных хозяев, и его всегда преследует чувство страха.
Так происходит и в данной былинке: женщина пугается, но хромающий медведь догоняет ее и просит вытащить из лапы занозу. Женщина вытаскивает ее, пытается снова убежать. Но она полностью во власти хозяина леса: он усаживает ее, положив на колени камень, и она безропотно сидит двое суток, пока медведь ищет, чем отблагодарить свою спасительницу. Возвращается он с коровьей ногой, скидывает камень, кладет взамен «подарок» и отпускает домой. При этом рассказчик называет примечательную деталь, которая указывает на то, что медведь в данном случае не просто хозяин леса, но и тотемный первопредок, знакомый с обычаями человеческого рода: он кланяется женщине в ноги и уходит.
Во многих мифологических рассказах медведь совершенно четко называется полноправным хозяином леса, с которым пастух заключает завет (99, 100).
Иной образ медведя представлен в быличке (202), рассказывающей о том, как пастух устроил женщине встречу с хозяином леса. В иерархической лестнице карельской деревни пастух занимал совершенно особое, почетное место, наряду с колдуном-знахарем и бабкой-повитухой. На весь пастбищный сезон он заключал особый договор с хозяином леса, при этом сам был вынужден соблюдать множество запретов, но и леший обязывался не трогать коров. При этом часто считалось, что у хорошего пастуха не он сам пасет животных, а именно лесной хозяин, который очень часто ассоциируется и предстает в образе медведя. Стадо остается как бы внутри неприступного магического круга, который пастух обводит во время первого выгона скота. А леший четко соблюдает указанные ему границы: «Ни на вспаханную землю не ходи, ни через забор не поднимайся, вокруг иди!» Ритуальное действие, подкрепленное сакральным словом, имеет несокрушимую силу. Привел пастух женщину в лес, усадил на камень и вдруг… «Вдруг» – это совершенно особая временная маркировка «иного мира» (точно так же, как «камень» – маркировка локальная). В иное временное и локальное измерение, в котором можно встретиться с жителями этого мира, можно проникнуть именно «вдруг» – идея внезапности, молниеносности говорит, с одной стороны, о призрачности любых границ, а с другой стороны – об их независимости от человеческой воли, человеческого сознания. В данном рассказе неожиданно появляются («подкрались как будто») два медвежонка, начинают обнюхивать дрожащую женщину, и вдруг она видит, что «сидит третья, большая, напротив». А рядом беззаботно гуляют коровы, они словно не замечают медведей, ибо в быличке это не просто лесные звери, а пришельцы из иного мира. И медведи коров не трогают, как позже объяснит пастух: «Сказал ведь: не бойся. Никто тебя не тронет. Колокольчик у коровы лапой тронет, а корову не тронет». В этом рассказе подчеркивается могущество пастуха-знахаря, подчинившего себе лесную силу, заключившего с ней договор «о ненападении». Не случайно и медвежата сначала кажутся женщине похожими на собак, на домашних животных. Но в то же время следует помнить, что в мифологии собака – не столько друг человека, сколько медиатор между мирами, и в этом ее главная роль. В конце концов, медведица, трижды прорычав, уводит медвежат, а женщина сможет подняться с камня, только когда придет пастух: кто открывает «дверцу» в иной мир, тот и должен ее закрыть.
Духи леса могут предстать и в образе волка. В Сямозерье (июль 2008 г., экспедиция РГГУ в д. Трофимнаволок) записана былинка, рассказывающая о том, что при нарушении каких-либо табу (например, если пастух убивает любого лесного зверя) хозяин леса является во сне в виде трех волков. Неслучайно и в карельских сказках волк как тотемный предок (наряду с медведем и щукой) выступает в качестве одного из помощников главного героя. В одном из сказочных сюжетов Иванов сын накрывает волчат кафтаном от посыпавшегося града, а волк в благодарность помогает ему добраться к сундуку, в котором схоронены «печали девушки» (ФА 20/4). В фольклоре многих народов общеизвестным является сюжет о превращении целых свадеб в волков (SKS. 76/3988).
Иногда хозяева леса предстают перед человеком в виде собаки. Такая «лесная собака» (mecän koira) уводит девочку в лес, при этом ластится к ней и «хвостом зазывает, зазывает, зазывает» (153). В одной из быличек рассказывается о том, как поссорились два охотника, не понаслышке знакомые с охотничьей магией (96). Один «испортил» ружье товарищу. И когда тот в результате, выстрелив пять-шесть раз, все равно не смог попасть в белку, он решил отомстить: прямо посреди ночи «вызвал» к костру собаку. Незнакомая собака появилась прямо из леса, черная с белой шейкой. Черный цвет, как известно, признак нечистой силы, очень часто именно в таком цвете в фольклоре всех народов видят леших. «Степан говорит: „Не шути, отправь вон эту собачку!“ Испугался! „Ну, если еще раз мимо выстрелю, еще не то придет, еще другое придет, подожди!“ Оба, значит, они были колдунами, оба знали. „Не трону я больше тебя, стреляй, только отправь это вон!“ Вася там снова, не знаю что, сказал, и собачка эта исчезла, ушла вон! А это, говорит, была правда, ночью, да так поздно, огонь горит посредине, и он позвал собачку! Говорит: „Придет собачка!“ И пришла, – говорит, – черная собачка, вокруг огня только ходит вот так, белая шея… Раньше такое вспоминали!»
В Бабгубе дед Емельян по дороге к лесной избушке встретил трех неизвестных собак, «белые, у каждой красные ленты на шее на такой широкий узел завязаны… А моя собака хоть и смелая, в разных переделках бывала, а трется между ног, поскуливает. Тут я понял: неспроста. И эти собаки пробежали мимо, даже не взглянув, как будто нас с собакой и не было»[382]. Последнее замечание очень важно. Хозяева леса, полностью ассимилированы с лесом, не хотят, чтобы их видели, да и сами стараются на людей обращать как можно меньше внимания. Карелы говорят, что «лес… полон нечистой силы – „метчяляйжид“. Но мы не каждый раз видим ее, а не видим потому, что у лесовика есть особенная способность: принимать рост, равный высоте тех деревьев, подле которых он стоит… Да чтобы и было… если бы у лешего не было такого свойства, тогда и в лес-то не вышел бы никогда, на каждом шагу торчал бы он – „худой“ и пугал бы своим видом „крещеных“ – „ристиканзуойд“»[383]. Эта мимикрия выгодна обеим сторонам, чтобы разные миры оставались параллельными и лишний раз не пересекались, не подвергая опасности жителей обеих пространств: путь в иной мир строго охраняется, и попасть туда можно или обладая тайной силой, или нарушив запреты, или по воле хозяев «иного мира». Друг дает деду Емельяну совет, что «надо было между ног сплюнуть», и тогда собаки бы исчезли. Данное замечание, видимо, можно трактовать как совершение негативного действия, направленное на сам центр, или дверцу, через которую удалось проникнуть в «иной мир». Дед Емельян, видимо, наступил на «плохие следы» («pahat jället»), которые оставили хозяева леса и через эти следы проник в чуждое пространство: плевок должен был закрыть «дверцу». Плевок между ног символизирует, видимо, и фаллическую силу мужчины, всегда являющуюся орудием борьбы с нечистыми. Во время лечения некоторых болезней (например, падучей, эпилепсии) следовало положить больного на порог или крышку подпола (сакральные локусы, связанные с культом первопредков, мертвых), накрыть его венчальной скатертью, а знахарка (или знахарь) вставала над ним, расставив ноги, и прозносила: «Где новых делают, там старых лечат».
Обращает на себя внимание и деталь, которая подчеркивалась во многих сюжетах: то у собачек белая полоса на шее, то красная лента, повязанная узлом. Белый цвет, как известно, – символ существ «иного мира», чаще несущих позитивную оценку, вот и в данном сюжете белые собаки (каковых практически не было у карел, лайки были рыжими или черными) не представляли никакой опасности для человека. Красный цвет ассимилирует в себе жизненную силу, могущество. Полосы и ленты на шее, видимо, можно трактовать по-разному. В какой-то мере – это аналог пояса, который, как известно, «представляется замкнутым кругом, символизирующим вечность, поэтому препоясывание персонажа – знак приобщения его к вечности»[384]. Во-вторых, эта круговая полоса – аналог магических акциональных и вербальных кругов, которые человек для своей защиты использует, например, во время гадания или разговора с лешим; это символ защищенности. В-третьих, существует общеизвестная теория, что лешие произошли от умерших или погребенных в лесу. А так как в лесу, т. е. за церковной или кладбищенской оградой погребали только некрещеных и, чаще, самоубийц, то это, возможно, своеобразная отметина, напоминание об удавке на шее первопредка.
Но «лесные собаки» могут представлять и опасность для человека. Это происходит, когда нарушаются какие-то запреты. «Посмотри-ка, мне в лесу навстречу собака прибежала, и не укусила, только облаяла, да об ногу ткнулась. Я сказала на том месте: „Сволочь! Гад!“ А потом: „Караул!“, домой не попаду, опухло, а как больно! Потом надо было ходить прощения просить три вечера» (ФА 3385/5-7). В лесу вообще запрещено материться и даже громко разговаривать, петь, а здесь матом обругали самого «хозяина леса» или его посланника – и сразу последовало наказание. На юге Карелии (Вешкелица) рассказывали, что у лешего есть собака, которая лает коротким лаем и может указать место клада[385].
Иногда собаки являются просто спутниками «хозяев леса». Охотник, сидя в лесной избушке, уже поздно вечером слышит собачий лай, а потом раздаются выстрелы. «А раз вечер, так темно, как увидишь в темноте, куда стрелять?» И в конце концов выстрелы приближаются, и в избушку заходит сам хозяин леса уже в мужском обличии (232). В финских мифологических рассказах у лешего есть коровы, которые поднимаются из земли и уходят в нее[386]. Возможно, с целью пополнения своего стада хозяин леса уводит коров у людей.
На более позднем этапе в человеческом сознании образы хозяев леса уже полностью ассимилируются с нечистой силой. Рассказывая былинки, карелы часто так и говорят: «В лесу есть хозяин. Хозяин леса. Бесы. Раньше бабушка, мать отца, видела их своими глазами» (88). Но их продолжают видеть в образе собак, который традиционно совершенно не свойственен такому персонажу как черт, зато присущ лесным хозяевам. «А у отца это было. Арефьев старик в Ковде жил, позвал в баню. Говорит:…придут к тебе собаки и ты будешь им работу давать, а они будут тебе имущество приносить. А отец сказал: „Я лучше десять раз с коробом пойду попрошайничать, чем мне такой хлеб! Нет!“» Здесь две детали указывают на то, что в данном случае этот персонаж явный черт, хотя в начале автор позиционирует его как хозяина леса: во-первых, он вездесущ в мире человека и приходит в баню, на человеческую территорию, чего традиционно хозяин леса ни в коем случае делать не может – он скован границами своего «иного» мира. А во-вторых, принять его награду – равнозначно продаже души, что также идет вразрез с образом хозяев леса: человек с готовностью принимает их нечастые приношения, которые делаются в обмен на какие-то небольшие услуги, как в сюжете с медведем, занозившим лапу.
Хозяева леса могут представать в образе еще одного тотемного животного – лося. В одном из сюжетов рассказывается, как лесные духи наказывают за непозволительное поведение и нарушение запретов: «Тут у нас был случай! Поехали, напились сначала, поехали, разухарились, а за Чуйнаволоком горки есть – лось на машину выбежал. И одному угодило сверху, кабина сломалась, раздавилась, раз лось прыгнул через машину. И в дом сумасшедших попал!.. Надо перекреститься, когда куда пойдешь, обязательно! Я всю жизнь в Бога верила, все время с молитвой уходила» (137).
В другой быличке мальчик, спрятаный лесом на три ночи, рассказывал, что спал между двумя лосями (ФА 3712).
Могут лесные духи появляться и в образе более редких животных. Один из мифологических рассказов повествует о том, как навстречу охотникам выбежал горностай. Они не стали убивать его. А через некоторое время он отблагодарил охотников: когда мужчины шли по мосту, он вдруг снова выбежал навстречу и убил змею, затем повернулся и убежал в лес (SKS. 384/88).
В мифологических рассказах часто появляется и образ лошади. Иногда хозяин леса едет на ней верхом или в телеге, а порой он сам перевоплощается в это животное. В одном из сюжетов девочку увозят «на белой лошади». И она так же, как в предыдущей былинке, видит людей, ищущих ее, но подать голос не может. Белый цвет снова подчеркивает, что это представители иного мира, мира бесцветного и бестелесного, невидимого, каковыми становятся все, кто попадает в него.
В другой былинке мальчик, пробывший в лесу трое суток, рассказывает, что «дядя посадил на лошадь и катал» (SKS. 201). Причем леший не смог унести его навсегда, т. к. у него на шее был крестик.
Практически во всех сюжетах, в которых фигурирует лошадь, указывается на способность лешего бесследно и мгновенно исчезать. Однажды мальчик вышел ночью на улицу, чтобы сходить в туалет. Подошла лошадь, запряженная в сани, и раздался голос: «Поехали со мной». Было очень холодно, а на ребенке не было ни шапки, ни куртки. И в ближайшей деревне он зашел в дом погреться. Там взрослые сразу поняли, что это леший в виде коня (metsine), раз есть лошадь и телега, а наездника нет. Они перекрестили животное, и все пропало (SKS. 701).
Еще одна былинка рассказывает, как мужчина, опять же ночью, шел по лесной дороге. Вдруг подходит к нему лошадь с повозкой, останавливается. Он хотел было сесть на нее, внезапно все пропало, а он оказался сидящим на дороге. «Это был леший», – понял мужчина и в ужасе бросился бежать домой (SKS. К 47).
Может бесследно исчезать и леший в образе молодого красивого мужчины, едущий верхом на коне. Он просит уступить дорогу и тут же пропадает (SKS. К 47).
Зооморфная внешность лесных хозяев иногда трактуется и просто как некий «лесной зверек». Однажды лес спрятал двух детей. Позже, когда их нашли, ребята рассказали, что они прекрасно слышали, что родители их ищут, бегут прямо следом. Но откликнуться они не могли: «Какой-то лесной зверек по лесу бежал, нам надо было следом идти!» Между нашим и иным миром лежит плотная завеса, и жители человеческой стороны не могут видеть обитателей другой.
Предстают лешие в былинках и в орнитоморфном виде: «Harakku se yöl hatsattau. Sanotah: ei se harakku ole. Metsänhaltia. Сорока ночью стрекочет. Говорят: это не сорока. Хозяин леса» (SKS. К 2). В одном из мифологических рассказов хозяева леса попеременно предстают то в виде высокого мужика Ивана, то странных сорок, то громких голосов. Однажды потерялся в лесу жеребенок, хозяйка пошла со знахарем на перекресток. Знахарь стал звать Ивана. Пришел очень высокий мужик и ответил, что у него жеребца нет, но надо спросить у других. Вдруг один за другим стали приходить мужчины, спорят, кричат, но ничего не понять. Пришла хозяйка домой – до вечера сороки в окно заглядывали. А знахарь сказал, что жеребенок найдется на берегу реки или ручья. Пошли они на стан, и всю ночь в лесу голоса шумели, кричали. Людей от беды только молитвы спасли, а жеребенок утром нашелся там, где и сказал знахарь (SKS. 384). Согласно мифологическим представлениям, облик сороки часто принимают ведьмы[387]. В карельских эпических песнях Ильмойллине говорит девушке, отказывающейся выйти за него замуж:
и заклинает ее «чайкой плакать над волнами»[388]. В вепсской мифологии сорока – тоже птица «нечистая»[389].
Порой хозяин леса перевоплощается в птицу, которую нельзя убить. Однажды мужик пошел в лес охотиться. Вдруг сел рябчик на ель. Охотник стрелял много раз, но птица, не шелохнувшись, продолжала сидеть на дереве. Насилу он смог освободиться от этого наваждения и отыскать дорогу домой (SKS. 384/57).
Иногда на орнитоморфность внешнего облика указывают лишь мелкие детали. В одной из быличек говорится, что заблудившемуся человеку для того, чтобы выбраться из леса, следует выбросить все собранные ягоды: «siitä hiän sieltä n’okikkah; пусть потом он там клюет» (130).
Появление лесных птиц и зверей рядом с человеческим жильем однозначно трактовалось как плохой предвестник. Лисы и белки предвещали пожар. «Глухарка села на крышу: кто-то умрет или беда будет» (SKS. 384/72).
Есть сведения, что «народ леса… показывается умеющему вызвать его в виде… муравья»[390].
В подавляющем большинстве сюжетов лесные жители предстают перед человеком в антропоморфном виде. При этом возникает интересная закономерность. Когда духи-хозяева фитоморфны, т. е. сливаются с лесом и практические незаметны для человека, и когда они показываются в любом зооморфном виде, лесных ли зверей или домашних животных, чувство страха у человека не так велико, как в сюжетах, где они антропоморфны. При этом в быличках, безусловно, превалирует мужская ипостась «лесных обитателей». Карелы и сами прямо говорят об этом: «В воде – хозяйка, в лесу – хозяин» (88). Мифологическая проза о хозяйке воды сохранила более архаичные черты, в ней четко прослеживается связь с древней Матерью Вод, с первотворением, с той субстанцией, в которой проходило сотворение всей земли.
Карелы чаще всего дают следующее портретное описание хозяина леса: «Там идут мужики, ростом с высокие деревья, только пуговицы блестят. Черные шинели, а пуговицы желтые, как у милиционеров, только блестят» (85).
В таких ситуациях в первую очередь подчеркивается рост: «идут такие мужчины, выше деревьев» (207); «мужик большой» (232); «леший – высокий, большой» (200); «два метра длиной» (151); «мужик это, такой здоровый» (81); «мужик высокий, шириной с дорогу» (SKS. 384/69). Иногда это «молодой красивый мужчина» (SKS. К 47).
Во время экспедиции 2011 года в Олонецкий район записана быличка о том, как на встречу со знахаркой приходят мужчины, ростом с деревья «muzikat puuloin piduhut». При этом подчеркивается, что они голые (ФА 3712) – очень редкая деталь, больше свойственная хозяйке воды.
Одежда хозяев леса чаще всего представляет собой шинель с одним или двумя рядами блестящих желтых пуговиц. Но встречаются и такие ее варианты как: черный костюм (88); черная длинная одежда (89); «черное такое надето» (112); «куртка до сих пор» (204); «халаты надеты» (139); «в черном таком, шерстяном, одежда черная» (81); «мужчина в черных и красивых одеждах» (144); «на ногах черные сапоги с длинными голенищами» (86). При этом в каждом тексте подчеркивается, что на груди блестят желтые или медные пуговицы – это неотъемлемая черта в антропоморфном изображении хозяев леса (77). Блеск пуговиц, их желтый цвет – это символы того архаического образа, когда леший воспринимался как божество леса, воплощение всего позитивного, объект поклонения для человека. Неслучайно одним из способов победить черта считается выстрел именно такой желтой пуговицей. Это можно воспринимать и как символ богатства древнего божества (золото лесных кладовых – это звери и птицы), напоминание о золотых монетах, и вообще о золоте. Это и традиционный магический оберег – круг.
Черная одежда и черные сапоги также глубоко информативны. Во-первых, это уже более поздняя во временном плане маркировка, несущая в себе негатив, подчеркивающая как из божества духи леса постепенно приближались к образу черта (именно в таком виде: в шинелях с пуговицами карелы видели чертей). Черным одеждам карельских лесных хозяев можно противопоставить белые хитоны греческих богов, которые тоже были щедро расшиты золотом. Во-вторых, черная одежда и сапоги были совершенно не типичны для карельского крестьянина: он ходил в сапогах с некрашеными белыми голенищами, и в сером, своего приготовления, сукне[391]. Автор указанного очерка делает интересное примечание: «жившие у них (у „каш“, так карел называет не только черта, но часто и хозяев леса) рассказывают, что они ходят постоянно голые и только, надо полагать, являясь в общество людей, они принаряжаются, – и принаряжаются „по-господски“, в черное, чтобы, так сказать, пустить пыль в глаза корелу».
В текстах XX века карелы дают такую характеристику одежде лесных хозяев и им самим: это мужик, но «совсем на человека не похож» (97), «и на человека он похож, но по-своему» (91), «тогда таких костюмов не было» (87), это «очень плохой мужчина» (SKS. К 2), или «молодой парень странного вида» (SKS. К 47). Иногда отмечается, что одежда рваная, нечистая, «своеобразная одежда» (91).
В нескольких текстах подчеркивается наличие шапки. Иногда это обычный головной убор: «смотрит: будто мужчина идет, черный костюм, шапка на голове, пуговицы блестящие» (88). Но порой рассказчик указывает на очень важные детали: «…оттуда из лесу идут такие мужчины, выше деревьев… и шапки островерхие» (207). Островерхие шапки, как, к примеру, заостренные уши у скандинавских гномов – это признак жителей «иного мира», часто признак нечистой силы. Согласно карельским верованиям, шапка нужна была знахарю и его ученику и во время передачи сакральных знаний. Сибирские шаманы считали, что их магическая сила сосредоточена в шапке[392].
И. Лесков в конце XIX века писал, что «лесовик – метчяляйне, по воззрениям карелов, представляется высоким мужчиной, одетым в военное платье: на голове у него красная фуражка и вся одежда в медных блестящих пуговицах, оттого-то он иногда называется „нюбликез“ – пуговичник»[393].
Иногда головные уборы белые, как у представителей иного мира: навстречу выходят трое высоких мужчин в черной одежде и белых шапках (SKS. К 47). Появление белого цвета может служить маркировкой подземного мира, мира мертвых. В старину именно белый цвет был знаком печали и траура, и это до сих пор сохранилось в карельских верованиях. Карелы считают именно белые одежды своеобразным пропуском в мир мертвых: «В светлой одежде надо хоронить. Если похоронишь в темной, ему придется ходить, пока не побелеет. И в носках обуви надо сделать дырки» (ФА 3344/13). Иногда подчеркивается просто несоответствие облачения пришельцев одежде карела: девушку уносит большой черный мужчина в хорошей одежде с белым воротником и «русской шапке» (SKS. К 201).
В одном из сямозерских текстов описан интереснейший образ хозяина леса: «Я видел, что он там ходит с палочкой, далеко ходит. А близко я не видел. Мужик это, такой здоровый, одетый, одежда вся шерстяная… В лицо я не видел. В черном таком, шерстяном, одежда черная, шапка такая мохнатая. С палочкой, палочка в руке, палочка у него такая, поблескивает лишь. Поблескивает, ходит» (81). «Мохнатая шапка», «шерстяная одежда» – это, во-первых, признак жизненной силы, могущества, а во-вторых, богатства (именно будущее здоровье и материальное благополучие обещало рукопожатие волосатой руки во время гадания). А поблескивающая палочка в руке – это с одной стороны эквивалент блестящих желтых пуговиц, а с другой, – это напоминание об одном из библейских чудес Божьих, расцветшем посохе Моисея; это царский посох или палочка святых старцев, т. е. символ и всемогущества, и святости.
Исключительно редко в былинках указывается на то, что одежда хозяина леса подпоясана (SKS. К 47). В большинстве же рассказов нет никакого упоминания о поясе, отсутствие которого так же является признаком нечистого[394]. У карелов эта деталь в одежде была необходима и служила одним из постоянных оберегов. На севере Карелии после крещения на ребенка надевали рубашечку, поверх нее пояс и вешали на шею крестик, т. е. сочетали древние языческие и более поздние христианские обереги. Некрещеного ребенка не опоясывали. Взрослому человеку не следовало долгое время оставаться без опояски; пояс оберегал от злых духов, причем это касалось и живых, и мертвых[395]. Левая пола одежды всегда запахивалась на правую: «по представлениям карел, застежка на правой стороне была только на одежде нечистой силы – лешего»[396].
В характеристике внешности хозяев леса карелы отмечают те особенности, которые, с одной стороны, указывают на портретное сходство их с человеком, а с другой – все детали подчеркнуто гипертрофированы. И эта аномальность сразу удаляет лесной народ от крещеного человеческого рода в иной, потусторонний мир. Если это глаза, то они обязательно «большие» (232), «очень большие» (SKS. К201). А ночью видят деда, у которого длинные волосы и борода, а «глаза с кофейные кружки» (SKS. К47). Иногда у повстречавшихся в лесу просто один глаз посреди лба (196). Пальцы на руках всегда длинные, его так и называют иногда – длиннопалый (191). Иногда это девушки «со страшно длинными ногтями» (SKS. К47).
Порой обращается внимание на зубы, они железные и особенно заметны, когда леший смеется (76). Во время экспедиции 2011 года к карелам-людикам записана быличка о встрече с хозяевами леса. Женщина собирала ягоды; вдруг видит: горбатая старуха занимается тем же. А когда та поворачивает голову, женщина замечает огромные зубы, и в ужасе убегает прочь (ФА 3712). Как известно, горбатось и хромота – признаки хтонических существ.
В былинках часто подчеркивается, что «вода – это глаз», она все видит, а «лес – это ухо», он все слышит, любое человеческое слово, поэтому карелы запрещали в лесу смеяться, кричать и даже громко разговаривать, чтобы лишний раз не тревожить лесных обитателей, старались быть в чужой среде как можно незаметнее. Отсюда и в портретной характеристике леших указание на наличие ушей, а чаще просто метонимия: «Вот и услышал, тут был с ухом!» (161). «А лес – ухо: не надо много разговаривать, все услышат. Народу в лесу много, разговоры услышат. Хочется поговорить, тихонько говори. Лес – слышащее ухо» (222). Говорится и о том, что у лешего – огромный рот, раскрыв который, он пытается испугать человека (SKS. Q1601).
Иногда внимание акцентируется на повышенной волосатости лесных хозяев, причем на голове волосы чаще всего белые. Этот цвет в данном случае можно характеризовать как стремление к бесцветности, бестелесности, невидимости, хотя чаще он выступает как символ святости и чистоты. «Но будто по два метра, длинные, и будто белые волосы…» (151). «Died’oi oli suuri muzikku, pardu oli tännesäh. I pardu oli hänel valgei. Дедушка был большой мужик, борода была до сих пор.
И борода у него была белая» (149). «Mainitah, meccähini on pitkä, suuri ta karvani ta suuren parran kera. Говорят, леший – высокий, большой да волосатый, да с большой бородой» (200). «У него волосы до колен, а сам он голый» (SKS. К47).
Очень редко в карельской мифологической прозе появляются сюжеты, в которых хозяева леса предстают в женской ипостаси. Судя по указателю Л. Симонсуури, в финских архивах есть записи, сделанные в Южной и Приладожской Карелии, где появляется образ лесной девы, лесной девушки (metsänneito, metsänpiika). Исследователь указывает два сюжета, распространенных у карелов: «лесная дева, metsänneito, сушит платья – одежда, которой успеет коснуться человек, достанется ему» и «лесная дева является у костра ночующего в лесу», чтобы согреться – «спереди красивая, сзади как чурбан»[397]. В Южной Карелии встречаются также былички, в которых эротическая лесная дева (lemmenkipeä metsänneito) поднимает подол, просится погреться у костра и заняться любовью; человек стреляет или бросает в нее горящую головню; она убегает, обещая отомстить. В Беломорской Карелии этот же персонаж предлагает свою любовь; мужчина предостерегает ее, что сейчас загорится юбка; она в награду дарит медведя-лесную кошку или лося-лесную свинью[398]. В финской мифологической прозе сюжеты, в которых хозяева леса фигурируют в женской ипостаси, широко распространены, и чаще им свойственны две функции: или соблазнительницы охотников или дарительницы. В записях карельских быличек сохранились только отголоски этой традиции, хотя, к примеру, карельские руны богаты женскими образами хозяев леса – в них есть и хозяйка Тапиолы, и дочери Тапио.
В одной из быличек похищенная лесными хозяевами девочка рассказывает, что там «тети и дяди были» (150; ФА 3712). «И даже женщину видели», – добавляет другой рассказчик (81). Редкий образ хозяек леса описан в рассказе заблудившейся женщины. Она стоит на горе и видит: «…идут две женщины высокие. Казачки раньше, если помнишь, казачки носили, здесь были оборки, и здесь были оборки. Высокие штиблеты такие, в старину были штиблеты с длинными голенищами и здесь на шнурках – такие штиблеты на ногах. Одна была очень, вот в мой дом бы не поместилась, такая большая женщина… А другая поменьше, косы такие ниже задницы. Казачки те надеты, длинные подолы, как цыганки раньше ходили, так. Очень быстро идут по болоту, невозможно ведь никак так быстро идти, как они шли. Совсем невозможно идти» (77). И необыкновенно высокий рост, и нарядность одежды, и высокие штиблеты, совершенно незнакомые крестьянкам, и необычайно быстрая ходьба – все свидетельствует, что это существа нездешнего мира. Иногда в лесу видят девушку и парня в синих рубахах (SKS. К2), женщину в короткой рубашке (SKS. К47). Порой хозяйка леса босая, в красной юбке (SKS. К47). Тунгудские карелы рассказывали о пастухе, который пас стадо с помощью лесной женщины (mecänakka): она большая, с подоткнутым спереди подолом, рядом с ней черная корова с блестящей шерстью (ФА 3439/25).
Яркость при изображении хозяев леса не присуща карельской мифологической прозе. Только изредка появляются они, к примеру, в синих одеждах (этот цвет характерен для существ иного мира): «Хоть верьте, хоть нет, я видел трех очень высоких мужчин, одетых в синие одежды»[399]. Богатая цветопись сохранилась только в карельских заговорах и эпических песнях. Она, скорее всего, была свойственна более древним текстам, когда хозяева леса считались богами и не несли на себе того негативного оттенка, который присущ уже мифологической прозе второй половины XX века.
Поражает то разнообразие и портретных характеристик, и одежды, которое присуще финским лесным персонажам. Как пишет П. Виртанен, они могли быть мужчинами и женщинами; очень большими и маленькими, «высотой с пень»; старыми и молодыми; с длинными черными, белыми, седыми, слегка рыжеватыми, золотистыми волосами; длинноносыми; белоногими; длинно– и редкозубыми; с длинными ногтями; уродливыми и красивыми; растрепанными; морщинистыми; с бородой из лишайника; без задней половины (takapuolattomaks). Случалось встретить и лесную деву: спереди красавица с золотистыми вьющимися волосами, а со спины – как куча хвороста или как дно осинового гроба. Часто спину хозяев называли пустой, полой, корытообразной, похожей на выдолбленную старую сосну или доску, или просто плохой. Хозяева леса старались не поворачиваться спиной к человеку, а повернувшись, сразу исчезали. Причудливыми по цветописи были и одеяния финских мифологических персонажей: их видели в белой одежде, в синих шелках, в красивом зеленоватом, в голубых и красных, в разноцветных платьях, в красных юбке и переднике. Очень редко (так же, как и в рассказах карелов) они представали перед людьми обнаженными, и это были былинки с налетом эротизма, к примеру, о лесных девах, пытающихся соблазнить охотника[400].
В финской мифологии встречаются рассказы, как при нарушении человеком временных границ (например, поздно вечером в субботу), может показаться красивая молодая женщина в хорошей одежде, а спина «как заросшая мхом еловая кора». В таких случаях необходимо сразу, благословясь, уходить из леса. Иногда такая дева даже может страшно закричать и поднять юбку. Избавляться от лесной девы (mecän-neicyt) можно, выстрелив хлебной крошкой через огонь[401]. Красивая девушка в яркой или белой шелковой одежде с распущенными волосами может заигрывать с задержавшимися в лесу на ночь мужчинами. Чаще ее можно встретить в березняке, она может подойти прямо к костру – это предвещает удачу в охоте. Только нельзя трогать ее и давать ей руку, надо молчать и не отвечать на ее вопросы[402].
В Вокнаволоке бытовал интересный ритуал поиска человека или животного, укрытого лесом. Если в нем главной была лесная хозяйка, то находили пробку-затычку, сучок из березового пня, и говорили: «Если не отпустишь „моих“, будешь до конца жизни полный живот носить, а отпустишь – освобожу»[403].
Способы передвижения и акустические проявления лесных духов
Передвигаются хозяева леса чаще всего пешком, и практически всегда они или идут навстречу человеку, или он видит их впереди. Разно-направленностью движения еще раз подчеркивается, что пути человека и лесных обитателей должны расходиться, а их редкое пересечение – из ряда вон выходящее обстоятельство, результат нарушения тех или иных табу. Хозяин леса практически никогда не пойдет вслед за человеком. Наоборот, преследуя свои цели, он может попытаться увести человека в свой мир, откуда могут вызволить только сильные знахари, обладающие тайными знаниями и храбростью противостоять лесному духу. Иногда лесные духи могут идти на лыжах (82). В некоторых мифологических рассказах они едут на лошадях (верхом или на телеге) – это, вероятно, уже более поздние варианты, потому что именно в них образы хозяев леса наиболее близки к образу черта.
Не всегда хозяева леса явно предстают перед человеком. Порой встреча с ними преподносится как некое атмосферно-акустическое явление: «крутит, словно туман какой, шумит, шумит… на крыльце склада бочки только гремят… словно бы темный шар такой двигался ночью» (94).
Иногда предвестником их появления является ветер: «Как стал звать этого хозяина леса! Тут подул очень сильный ветер! Даже, говорит, деревья так гнулись! Это так ему показалось! И пришел, говорит, мужик, ростом с высокие деревья…» (204).
В одной из быличек рассказывается, как мужчина находился в лесной избушке, и вдруг послышался ужасный шум. Он не испугался и через отверстие в двери выстрелил на улицу. Тут же поднялся крутящийся смерч, который перенесся через озеро. Во сне охотнику привиделся леший, который объяснил, что он со своей компанией был поражен смелостью человека и убрался прочь (SKS. К 17).
Среди населения Вятской губернии бытовало такое поверье: «…леший никогда не ходит просто, а спереди и сзади его всегда сопровождает сильный ветер, и по направлению ветра можно заключить, куда именно держит он путь». При этом он не оставляет следов, потому что заметает их вихрем, укрывает листьями[404]. Неслучайно лешему приписывают все явления в лесу, вызываемые порывами ветра: свист, вой, он проносится вихрем, расшатывает кровлю и распахивает дверь в лесной избушке. Образ лешего соотносят с ветром многие народы: «германцы признавали ветер лесным духом»; а словаки считали, что в священных рощах обитают боги и девушки ходят «слушать духа, который шелестом колеблемых ветром и опадающих листьев прорицает будущее»[405].
Ветер – это не что иное, как движение воздуха. Как пишет М. Б. Мейлах, воздух вместе с огнем, являясь одной из фундаментальных стихий мироздания, «соотносится с мужским, легким, духовным началом в противоположность земле и воде, относящимся чаще всего к началу женскому, тяжелому, материальному»[406]. Карельские мифологические рассказы полностью подтверждают эту точку зрения: хозяева водной стихии чаще всего женского пола, а хозяева леса (чье приближение предвещает ветер) – мужского. «Ветер как взвихрение воздуха большой мощи, сам по себе ассоциируется в мифологиях с грубыми, хаотическими силами… Однако как дуновение-дыхание ветер связан и с противоположного характера представлениями. Так, сильный ветер (ураган, буря) является вестником божественного откровения, – Бог отвечал Иову из бури, в грозе и буре получает откровение Иоанн Богослов»[407]. Так же и хозяева леса, являясь ветром (или вместе с ветром), начинают разговор с человеком. В одной из быличек леший просит женщину перевезти его на другой берег, а когда просьба исполнена, он «из лодки только вышел, исчез, словно ветер унес» (84).
Мотив ветра часто встречается и в Библии: «Всех пастырей твоих унесет ветер» (Иер. 22:22); «ветер унес их» (Дан. 2:35); Господь «прострет руку Свою… в сильном ветре» (Ис. 11:15); «от четырех ветров приди дух» (Иер. 37:95); «понесся на крыльях ветра» (2 Цар. 22:11). В Священном Писании чаще всего ветер сопровождает приход Духа Святого. Например, в день Пятидесятницы перед Его нисхождением «внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом» (Деян. 2:2). Таким образом, и мотив появления хозяев леса вместе с ветром (или в виде ветра) можно считать одним из самых архаичных в мифологической прозе, когда еще лесные духи почитались, как боги, и несли в себе только позитивную окраску, исчезающую на поздних стадиях.
Часто лешие появляются бесшумно и беззвучно, совершенно внезапно, неслучайно один из информаторов говорит, что разговор лесных жителей можно услышать только в тихую погоду (117). Но иногда их появление может сопровождаться и громкими звуками. «Мы были за грибами в Паловааре. Грибов набрали, сели кушать, на тропинке сели. Сидим, едим. Вдруг тетка говорит: „Ой-ой-ой! Послушайте только, дети!“ Грохот такой, ну думаешь: кто-то по дороге едет на чем-то. Как будто на танке. Грохот в лесу! „Собирайте котомки, поднимайте на спину! Бегите прочь! Хозяин леса идет! Хозяин леса идет!“ Нечистый был! Ой-ой-ой, был огромный! Он был метра три или больше! Нечистый! Нечистый!» (78).
Как видим из данного примера, такие обитатели леса наводили на человека не столько чувство почитания, сколько огромного страха, и это все сближало их с образами черта, нечистого. «И вот она капканы ходила смотреть и слышит: такой шум, а ветра нет. А шум прямо страшный. Она пристально смотрит: там толстая засохшая сосна. Она подбежала к ней. И спряталась за ней. Смотрит: будто мужчина идет, черный костюм, шапка на голове, пуговицы блестящие. Не видела такого, аж страшно».
Есть ряд быличек, в которых хозяева леса уже практически неотличимы от образов бесов. Это сюжеты, в которых их видят двигающимися целыми компаниями, веселой гурьбой с песнями, гармошками и плясками. У карелов такое видение чаще всего называется: «karun svoad’bat» – «чертовы свадьбы», но в данных рассказах главных героев часто называют именно хозяевами леса (119, 77, 127).
Порой лесные обитатели появляются со смехом и хохотом, явно в хорошем расположении духа, случается это, когда они что-то забрали у человека и тот теперь у них в зависимости (150). Ночью можно услышать их «дикий хохот, пение и унылое завывание»[408].
Иногда хозяева леса остаются аморфными, незаметными, а человек слышит только их голос. Это также (как и ветер) одна из характеристик «божественности» образа. Библейский Бог тоже практически всегда невидим, но изредка человек слышит Его голос. В мифологических рассказах это порой является ответом на слова колдуна, разговаривающего с хозяином леса. «Пошли в лес. Он говорит: „Оставайся на маленьком расстоянии, и если услышишь, ничего не говори и не бойся!“ Пошли. И говорит: „Только назад не смотри!“ „Чего это ты начал у людей коров укрывать?“ Он говорит Антипу: „Я свое забираю, что они обещали, я и беру!“» (210). В сюжетах, в которых хозяин леса выступает в качестве прорицателя, невидимый голос может обращаться прямо к обыкновенному человеку. Однажды женщине привиделись в лесу елочки и сосенки, одетые в шелковые платья. Она испугалась, и вдруг раздался голос: «Не бойся, раба, не трону тебя. А я тебе говорю: пойдешь домой, будешь хорошо жить!» (111).
Примечательно, что когда существа из двух параллельных миров вступают в контакт, как в двух выше приведенных случаях, или когда хозяева леса похищают людей в свой «иной мир», их разговор понятен человеку. Но когда люди оказываются сторонними случайными наблюдателями, речь «незнакомцев» оказывается непонятной: «Где лес был повыше, там и эти мужчины были повыше. Где был пониже, там и мужчины пониже. И разговаривали, – говорит, – только я ничего не поняла из этих слов» (89). «Прислушался – ничего понять не могу»[409].
Таким образом, непреодолимыми для человека в обычных условиях оказываются не только пространственные и временные границы, но и вербальные, разделяющие два мира. С другой стороны, «границы между человеческим и нечеловеческим зыбки и непрочны»[410], и синкретичность мира с мифологической точки зрения заключается как раз в возможности взаимопроникновения (при соблюдении определенных обстоятельств и условий) двух миров и существ, их населяющих. Человек может трансформироваться в природные объекты, а силам природы присущи те или иные антропоморфные признаки и качества.
Время в карельских былинках о хозяевах леса
Время в мифологической прозе совершенно особое, оно движется и подчиняется своим законам и имеет свои, особенные, характеристики.
Так, появление и исчезновение лесных хозяев очень часто характеризуется внезапностью. Они совершенно необъяснимо возникают перед человеком как бы из ниоткуда и уходят в никуда. В одной из быличек старый охотник Емельян (Omelie) так и говорит: «Мне часто случалось видеть и слышать такое, во что сложно поверить, еще сложнее объяснить». И далее рассказывает, как проснулся ночью от испуганного поскуливания собаки и непонятного бормотания на улице и увидел трех очень высоких мужчин в синих одеждах. Он стал смотреть на незнакомцев и «не видел, как они уходили, прямо тут же исчезли, ушли туда, откуда пришли»[411]. Еще в одном мифологическом рассказе охотник-колдун, чтобы напугать товарища, прямо посреди леса поздно ночью вызвал лешего в образе черной собаки: она появилась у костра, а «Вася там снова, не знаю что, сказал, и собачка эта исчезла, ушла вон» (96). В другом случае женщина видела, как на берегу лесной лам-бы стояли двое мужчин в черных одеждах: «Вот тут и пропали, словно растаяли, пропали… Не видели, ни как пришли, ни как ушли. Видели только, что стояли на берегу, там и пропали» (87).
Внезапность характерна и моментам попадания и выхода человека из «чужого» мира. Много рассказов о том, что люди ходят по лесу, по очень знакомым местам, часто совсем рядом с домом и внезапно, «вдруг», понимают, что заблудились. После долгих блужданий, безрезультатных попыток выйти на знакомую тропинку, они вынуждены проделать ритуальный обряд переодевания – и так же неожиданно, «вдруг», место оказывается знакомым (130). «Словно мир мне открылся!» (131).
Еще одной характеристикой мифологического времени является некая «перевернутость» показателей. Человек, попав в «иной» мир, ощущает его темноту, беспросветность. И, наоборот, вернувшись в свое измерение, чувствует и видит, что вдруг «светло стало». Хотя для мифологических лесных жителей их мир тоже по-своему светел. Так, в одном из рассказов охотник был поражен, что хозяин леса черной ночью видит, куда стрелять: «Ночью раз стреляет и попадает, дак ведь нормальный ночью не попадет!» (232). Знахари практически всегда ходили на встречу с лешим только поздно вечером, после захода солнца, или ночью, когда все люди уже спят.
Мифологическое время и движется с иной скоростью. Во многих рассказах подчеркивается быстрота передвижения лесных обитателей: «Очень быстро идут по болоту, невозможно ведь никак так быстро идти, как они шли… Никак нельзя, никакому человеку нельзя, ни Спартаки, никто не смогли бы следом держаться, так они шли! По болоту, а болото-то мягкое!» (77).
Судя по карельским мифологическим рассказам, человек неожиданно мог встретиться с хозяевами леса в любое время суток: и утром, и вечером, и днем, и ночью. Быличек о дневных встречах больше только потому, что человек сам чаще в лесу бывал именно тогда. То же самое можно сказать и о сезонности их появления. О летних происшествиях чаще рассказывают женщины, потому что, к примеру, сбором грибов и ягод мужское население занималось меньше. О зимних встречах, в подавляющем большинстве случаев, повествуют мужчины-охотники, и они очень часто происходят или в позднее вечернее или уже в ночное время, когда человек отдыхает в лесной избушке. В весенне-осенний период столкновения с лешими практически не происходили.
Указания на лиминальные периоды времени (праздники, воскресенье, полдень-полночь) нечасты. И встречи в такие временные отрезки происходили только в результате нарушения табу и, таким образом, были закономерны, а соответственно, очень опасны. Карелы категорически запрещали походы в лес в праздники или после захода солнца. Это время считалось особо опасным, вся власть тогда принадлежала хозяевам «иного» мира, и в лесу царили их законы – человек там был лишним. Ночью леший мог унести человека прямо со двора (SKS. Е701), именно в это время чаще всего слышали «свадьбы леших» и они появлялись в образах детей, птиц (SKS. К17). В полночь видели, как леший (бородатый дед с огромными глазами) идет в баню (SKS. К47). Время после захода солнца было особенно опасно для маленьких детей, они были полностью беспомощны перед проделками лешего (SKS. К201). Видели перебегающего дорогу хозяина леса и в полдень (SKS. К2). В одном из рассказов «мать-покойница в праздник поехала на одну ламбу за сеном… А старинный праздник был». И встретила там лесных духов. Хорошо, что с ней напарницей была колдунья, которая мощью своей ярости смогла противостоять их силе, иначе все могло плохо кончиться (87). В другом случае мать в Пасху выругала двухлетнюю девочку. Та тут же с радостью была забрана хозяином леса, и только колдун смог вернуть ее от заливающегося хохотом лешего (150). Однажды в праздник мужики пошли в лес на охоту. Ночь провели под деревом, а утром вдруг из близлежащей скалы повалил народ: черт-леший «показал все плохое» (SKS. Е351).
Считалось, что хозяин леса чуток к нуждам человека: он мог простить того, кто пришел в лес за ягодами в сакральное время, например, с целью накормить детей. Иное дело, если шли с желанием наживы. В одном из сюжетов девушка, никого не слушая, пошла за ягодами в пятницу перед Ильиным днем: не терпелось купить бусы, которые привезли в магазин. Ей навстречу пришел седой старичок: «Ты зачем сюда явилась?» Узнав же о цели, он бросил в нее посох, который тут же превратился в змею на шее. И только в бане, когда девушка раздевалась, змея на время уползала в оставленную в предбаннике одежду (SKS. 384/3880).
В одной из быличек рассказывается, что можно повстречать лешего и во время совершенно особого лиминального периода – Святок. По-карельски эти две недели от Рождества до Крещения называются Syn-nynmoan aigu, т. е. время, когда земля принадлежит Сюндю, особому мифологическому существу. В одной из быличек слушающие его предсказания стояли на коровьей шкуре, предварительно обведя вокруг нее круг железным предметом. А хвост остался вне круга. Леший (metsine) зацепился за него и утащил всех. Так никого и не смогли вернуть.
Считалось, что домашних животных нельзя первый раз выпускать в лес в дни, граничащие с сакральным воскресеньем, в субботу и в понедельник (SKS. 346/15031).
Не было никаких запретов только для самых сильных колдунов. Они-то как раз ходили навстречу с лешим только после захода солнца, уже этим показывая свое могущество. Иногда подчеркивается, что это должно происходить именно в полночь (ФА 3712). Во власти такого колдуна был не только «нечистый» обитатель леса, но и само время, опасное для простого человека, не несло никакой угрозы и было подвластно ему. Хотя и здесь оно было частично регламентировано определенными рамками: считалось, что чем раньше обратишься за помощью к знахарю, тем проще ему будет договориться с лешим. Крайним временным отрезком были девятые сутки: после этого человек или животное, посланные или взятые хозяином леса, полностью переходили в его собственность (НА 5/465а), «никуда тогда уж их больше не отпустит» (195).
Локус «лесного царства» в карельских мифологических рассказах
Мифологическое пространство в былинках, с одной стороны, устроено совершенно особым образом, а с другой – существует много точек пересечения, сближающих два мира, человеческий и мифический, материальный и духовный. Лес в фольклоре осмысляется по-разному. Как пишет Н. А. Криничная, это «одновременно и… преграда, и… путь в загробное царство»[412]. В.
Во-первых, это нарушение определенных табу, строгих границ, разделяющих жителей двух миров: вербальных, временных и пространственных. К вербальным запретам (которые в человеческом понимании являются в первую очередь морально-этическими) относится проклятие. Слов «meccähini ottas» («леший бы тебя побрал»), «mene meccäh» («пошел к лешему») ни в коем случае нельзя произносить ни по отношению к животным, ни к человеку. Иначе они тотчас же будут восприняты хозяевами леса, и те придут за обещанным (которое с момента произнесения проклятия принадлежит уже не человеку, а им) и заберут в свой мир. В одной из быличек женщина никак не могла поймать месячного теленка и в сердцах воскликнула: «„А какого лешего убегает! Бегай за ним!“ Вот и услышал, тут был с ухом! И как теленок туда рванул, через забор, и другой, и третий, туда в лесок убежал, на край поля Трошшиевых. Ведь пошла искать следом, но даже следов не видно! Чудо чудное! Куда делся?» (161). После того, как человек нарушает словесное табу, для хозяина леса перестают существовать все возведенные людьми границы, он забирает теленка прямо с картофельного поля, перейдя через несколько заборов, и бесследно уводит к себе. Примечательно, что невидимым для человека становится не только само животное, но отсутствуют даже его следы, точно так же, как не оставляет следов и сам леший. В другой быличке хозяин леса даже колдуну долго не хотел отдавать отправленную к нему девочку, мотивируя это тем, что ребенок уже принадлежит ему, раз мать добровольно словами послала его в лес: «Мать ведь сама отправила!» (150).
Опасно нарушать временные запреты: наказаны болезнью или похищены будут те, кто вторгается в лесное пространство по праздникам, воскресеньям, ночью.
Относится это и к табуированным пространственным границам. Если человек случайно наступал на невидимые следы хозяев леса, он тотчас попадал в неведомый ему мир, даже если только что находился в совершенно знакомом месте и совсем рядом с домом. Опасно было присесть на дороге лесных духов, а тем более развести костер: тотчас появлялся хозяин и гасил его, а охотника прогонял прочь, или человека настигала особая болезнь mecän nenä (лесной нос). В окрестностях многих деревень встречались определенные места, в которых часто блуждали местные жители, прекрасно ориентирующиеся в лесу (теперь их называют геопатогенными зонами).
Во-вторых, в свой мир хозяева леса могли забрать человека или животное по собственному желанию. Чаще всего похищались или дети, или девушки брачного возраста, находящиеся в наиболее опасном лиминальном периоде. Их возврат в человеческий мир происходил с большим трудом, после выполнения особых магических обрядов и самыми сильными колдунами, способными на равных разговаривать с лешим. Наиболее верный способ возвращения в человеческий мир описывается в одной из быличек: для этого необходимо оказаться в месте, освященном молитвой. В мифологической прозе о лесных духах это чаще всего баня или копна сена. В этом сакральном на данный момент месте у похищенного человека сгорает вся «иномирская» одежда, он остается голым и как бы заново рождается, снова становится видимым для людей, и тем самым получает возможность вернуться домой (156, 157). В другом рассказе маленькую девочку спасает молитва ищущих ее людей и васильки, которые она бросала по дороге (147). Примечательно, что васильки по-карельски называются церковными куполами (kirikon kubu), именно на них похожи нераспустившиеся соцветия.
Необычность, в т. ч. зазеркальнось и перевернутость мира лесных хозяев выражается в небольших деталях: в человеческом мире светло, в ином – темно; у нас идет дождь, у них – сухо; у людей – чаща, лес, у хозяев леса – город, дома; то, что у них пироги и пряники, в человеческом мире оказывается навозом и опавшими листьями и т. и. Это и особое течение времени (во-первых, убыстренное, а во-вторых, некая вневременность), считается, что активность хозяев леса приходится на ночь, но они не спят и тогда, когда в человеческом мире день. Хозяева леса не оставляют следов, внезапно появляясь и бесследно исчезая. Они владеют способностью появляться то в фито-, то в 300-, то в антропоморфном виде.
В обычных условиях этот мир совершенно невидим. Но когда человек попадает в него, мир так же предстает в совершенно разных ипостасях. Чаще всего это дремучий лес или заболоченная местность, но иногда может показаться и сухим пригорком, красивой вырубкой. В одной из быличек девочка пошла с теткой коров пасти. «Пошли туда в чащу и заблудились. Ну, бывает там, что заблудишься, много раз. Заблудились, и им привиделся стог сена, как городской дом, большой. Где мы теперь? Не можем выйти, а сами идем. Поди знай, что кажется. Мерещится ведь там». Таким образом, словно открывается дверь в параллельный мир, а в родной закрывается. И только выполнение определенных ритуалов (ругань, молитва, вытряхивание и переворачивание одежды, переодевание сапог с одной ноги на другую и т. п.) позволяет вырваться на свободу. «… Только тогда стало видно. Стали смотреть: казались домами да городом, а сосновый бор да стога сена. Посмотри-ка, как мерещится… Тут и находимся, прямо у дома, а выйти не можем» (119). В другой быличке у женщины было четкое ощущение, что она попала в иной мир: «Я, говорит, испугалась. „Ой-ой-ой, куда я пришла. На чужую землю!“» (111). Попав в «иной» мир, человек полностью изолируется от своего. Многие потерявшиеся дети рассказывали, что они видели, что их ищут, но не могли подать никакого знака. «А порой и людей не слышишь, уши и все закроет» (126). У многих людей возникает ощущение какой-то темноты, необъяснимый страх, а когда они выходят на знакомую местность: «словно мир мне открылся… светлее стало» (131). Словно спадает накинутая пелена: «И с меня словно сняло, и раньше было светло, но словно сняло, открыло весь мир, что как что есть, так и есть» (123). «„Поди знай, где, – говорит, – и деревья не такие, как всегда, ни земли, ни болота, поди знай, где ходил, – говорит. – А ведь когда опомнился, только тогда понял: ведь совсем рядом с деревней нахожусь“. Две ночи мужик рядом находится, ходит туда-сюда, домой не попадет. Есть что-то!» (136).
На «перевернутость» иного мира указывает и то, что для того, чтобы выйти из него, надо вывернуть наизнанку одежду и переобуть обувь с правой ноги на левую. В ином измерении противоположны и многие другие человеческие понятия. Однажды женщине повстречалось существо «все в шерсти» и попросило перевезти на другой берег, приказав при этом причалить обязательно кормой, хотя люди всегда въезжают на берег носом лодки (ФА 3151/34). Леший может принять протянутое находчивым знахарем полено за руку и, здороваясь, так сжать его, что из него закапает вода (203). В том мире даже погода другая, чем в человеческом. В одной из быличек рассказывается о детях, похищенных лешим и оказавшихся в иных природных условиях: «А дожди были, дожди долгие… Они и не промокли, у них и не дождит, и ничего» (144). В другом рассказе леший унес мальчика и девочку. Их искали два дня, стояла очень холодная погода, они были в одних рубашечках, но совсем не замерзли (SKS. К201).
Интересные параллели возникают при сопоставлении «лесного царства» и мира умерших первопредков, который в человеческом понимании также является миром-перевертышем. Неслучайно и Алиса попадает в Зазеркалье через подземную нору (в литературе продолжают действовать те же архетипы, что и в фольклоре). Нивхи рассказывают, что «жизнь в селении мертвых ничем не отличалась от земной, только солнце светило там тогда, когда на земле была ночь, а луна, когда день»[415]. А коряки в день похорон на покойника «левые рукавицы и обувь надевали на праву сторону, правые – на левую, шапку задом наперед… Перед выносом с умершим прощались: перешагивая, как бы отталкивали от себя левой ногой»[416].
Поделиться книгой: