Помоги проекту - поделись книгой:
82
Встреча на охоте
A siitä kuulehan yksi muzikka poroja mecässä ecciy. Poroja kun ecciy mecässä, ka tulou hänellä jälkeh toini, naverno, tulou toini jälkeh hänellä. Sanou jotta, nu-ka lähettih nyt yhessä, jotta siun porot ollah vot tuola. Läkkä miun kerällä. Šiitä lähetäh hiihtämäh, se iessä, hän jälkeh, se muzikka, suvantolaini. Hiihetäh, hiihetäh, hän jo vaipuu jälessä, niin hiihetäh suksella, no mitä nyt hän ajattelou. Nyt ei ole tolkkuo. “No missä ne on porot?“ – kysyy. “No ne ollah vielä iessä päin, hiihtäkkä vielä“.
No hän jo vaipuu: “Levähämmä“. “No, emmä lepyä vielä, hiihtäkkä“. Hiihtäy, hiihtäy, hän siitä jo hoksuau, jotta nyt eule tolkkuo. Silloin muzikka se ottau ta harehtuu oikein, muistau, jotta nyt eule sto-to… Nyt harehtuu, silloin tuota katou se häneltä iestä. Se yksin siitä jiäy. Šiitä hän jälkie myöten lähtöy jälelläh, jotta piäsis, mistä läksi. Vot se kun ennen sanottih.
А вот, слышь-ка, искал мужик в лесу оленей. Вот ищет он оленей в лесу, приходит другой следом за ним, наверно. Говорит, что пойдём-ка теперь вместе, потому что твои олени вот там, пойдём со мной. И пошли на лыжах, идут, он уже изнемогает сзади, так идут на лыжах. «Ну что теперь? – думает он, – нет теперь толку». «Ну где олени?» – спрашивает. «Ну, они ещё впереди, поехали дальше». Но он уже изнемогает. «Передохнём!». «Ну, не будем пока отдыхать, поехали!» Идёт, идёт, но мужик уже понял, что нет теперь толку. Тогда мужик приходит в большую ярость, помнит, что-то теперь не так. Он в ярости оглянулся, а тот впереди уже и пропал. Один остался. Потом он по следам пошёл обратно, чтобы выйти, откуда пошёл. Вот как раньше рассказывали.
83
На крестинах у лешего
Se oli Pedrizen kylässä, sielä on Pedrizen kylä, tiijättä moozet, sielä iellä vahnassa oli. Meilä akka, meilä susVoda sano. Sanou, lähtöy verkkoloi laskomaa. Verkkoloi laskomaa lähtöy, sanou, ga ei voi venehtä lykätä. Ei voi venehtä lykätä. “Venehen, sanou, ei, sanou, ni hiessä ota“ – veneh vetty äijän. No muzikka, sanou, levähti, sanou: “Kedä, sanou, mie i vuotin, sanou, kaco“. Da miun, sanou, selgäh otti, sanou, da niin vedi, män’ tiijä kusta vedi, kunne vedi. “Vot meilä, sanou, kuomiksi pidäy, hengi sanou. Sanou, sinne on muzikka jo vietty da buitto on lapsen soanun, ni meilä pidäy kaksi kuomoa: ristitoatto dai se akka pidäy“. Muzikka sanou, sinne on… Sanou, muzikka sanou, peädä lekuttau: “Puutumina myö täh“, – sanou. Ni kui sanou. A sielä vahnassah sanottih: hot midä davaidanee, ni elä ota. Elgee otakkoo, sielä jo povozkat ne ollah. Noh. Sanou: “Elgee otakkoo“. Miuda sanou ku otettih, syötettih, juotettih, siidä kyzytää. Lapset ne rissittii molommilla, sanou, anettii meilä käzii, meilä käzillä lapset, sanou. A sielä ruvettii sanou kuottelemah, teälä: “Kunne se akka sai?“ Noh. Kaksi yödä magazin, kolme yödä magazin. Sanou, kui ei lassettoa, ga et lähe, kunne mänet, ku suoloista poikki kunne kando, sanou. Kuotte-lomah, sanou, teälä ruvettii. Ni lykkäi, sanou. Tuli, siih paikkah toi. Yhen otin, suolavakan, sanou. Kuldaranda, sanou, a kai, sanou, sielä, kuldazet elos, sanou, kai on kuldazet. Ni se suolavakka sanou, on tämänmoine, ni se gi yn’n’ä kuldani. Tämän, sanou, yhen otin sieldä, sanou. Tämä muisselgoa, täd’ä kuomii. Kuomiksi, sanou, kuomindoa. Ni sanou siih, kusta paikasta otti, siih paikkah lykkäi. UdiviiteTno tämä vet on. Kaikkie ved oli vahnassah, sielä sanottii.
Это было в деревне Педри. Там есть деревня Педри, знаете, может. Там в старину бывало. Нам женщина, наша соседка рассказывала. Говорит, пошла сети в озеро спускать. Сети спускать пошла, говорит, так не могу лодку оттолкнуть. Не может лодку оттолкнуть. «Лодку, – говорит, – и бес не возьмет», – лодка затянута сильно. Ну, мужик, говорит, и появился, говорит: «Вот кого я ждал, – говорит, – смотри». Да меня, говорит, на спину взял и так понёс, я не знаю откуда понёс, куда понёс. «Вот нам, – говорит, – кума нужна, человек, – говорит. – Туда уже мужика отнесли, и будто ребёнок родился, и нам нужно два кума: крёстный отец и эта женщина нужна». Мужик говорит там… Говорит мужик, головой качает: «Попали мы сюда», – говорит. А там в старину говорили: хоть что давать они будут, не берите. А там уже всякие угощения есть. Но. Говорит: «Не берите». Меня как взяли, кормили, поили, спрашивали. Детей этих крестили. Обоим, говорит, дали нам на руки детей. А дома стали уже искать, к знахарям пошли: «Куда женщина делась?» Но. Две ночи спала, три ночи спала. Говорит, как не пускают, так куда пойдёшь, когда через болота нёс, говорит. А здесь уже колдовать стали. И бросил, говорит. Пришёл, на то же место принёс. «Одну, – говорит, – взяла солонку. Золотой берег там, – говорит, – и вся жизнь золотая, и всё там золотое. И его солонка, – говорит, – такая, она вся золотая. Эту одну, – говорит, – взяла оттуда. Вспоминайте, эту куму. В кумовья, кумовали». И в то место, откуда взял, в то место и бросил. Удивительно ведь всё это. Всякое бывало в старину, говорили.
84
Леший просит перевезти через реку
Meile Iro-t’otka raskazi, što nähtih Fokin rannoissa, en tiije ken. Dai Potkalla icellä, ku lähti kalalla proazniekanna, ni sanou: “Verkoloi rubein kaccomah, veresty kaloa stop proazniekakse, ni kui, – sanou, – joven rannal toas, poikki rannois. Tuli muzikka rannal da keällä viihkuttav: “Tule tänne! Aja tänne!“ Häi ku sinne rubei andamah venehtä ga: “Keänä, – sanou, – perin!“ “Nu da mie, sanou, perin keänin, häin istoudu, sanou: “Minuuda toizella rannalla soata!“ No dai mie, – sanou, – pöllässyin, dai sanou: “Perin, perin keänä!“ Perin keänin, dai venehestä vai lähti, kadoi, ku tuuli otti, sanou. Män’ tiije, kunna mäni. A ice, – sanou, – ynnä karvani kai. Mie ku varavuin, – sanov, – engo verkkoloi kaččonuh, engo nimidä. Se oli, – sanou, – meccähini, naverno“.
Нам тетя Ира рассказывала, что видели у берега Фокиных неизвестно кого. Да и тетка сама, когда поехала на рыбалку в праздник. Ну и говорит: «Сети стала смотреть, чтобы свежей рыбы на праздник, ну, и там на берегу реки, там, на другом берегу. Пришел мужик на берег и рукой машет: „Иди сюда! Греби сюда!“ Она и стала туда причаливать на лодке: „Поверни, – говорит, – кормой“. Ну и я кормой повернула, он сел, говорит: „Меня отвези на другой берег! “ Ну и я испугалась. Он говорит: „Кормой, кормой поворачивай!“ Кормой повернула, и из лодки только вышел, исчез, словно ветер унес. Поди знай, куда ушел. А сам весь в шерсти. Я как испугалась, ни сети не посмотрела, ничего. Это был наверно, леший».
85
Мужики в черных одеждах с блестящими пуговицами
Lähtimmö lehmii, Ogoi-coi neidizenny, Vilojan paltieh menemmö, jongoi on pimei, vähä midä nägyy. Päivy laskenuh, hämyine. Menemmö, sih nouzemmo, Joakoin niitun peäl oli kando. Kannol nouzemmo, kelluo kuundelemah, kello oli meile tobju. A kello kuuluv korven rajakas, poiki pidäv mennä. A sit mecikköh tuldih häi, ozuttau häi: Joakon Ofon’an niitul, olihäi korves plennoit, plennoit vai mit oldih net zakl’uconnoit, – a sit kaco ei olluh. Sit net häi ozuttav meile, što roih neccih, jo ennepäi, vie ei olluh nimidä sit. Sit necie Makoin niittu tulou häi, talvidorogu, myö sie mäil seizommo. Sit tiijethäi: necie matkoau muzikkoa pitkien puun piduhuttu, vai n’ubl’at läpettäy. Sinelit mustat, a n’ubTat vai keldaizet, gu militsiel’oil, vai läpettäy. Ogoi se cidzoi rubei kai mustenemah. Sit sinne matkattih, dai sinne Ofon’an niittuh mendih, Ofon’an saraih. Kaksi vuottu aigoa meni, sih rodiehes zakl’uconnoloin kohtu. Sih häi loaittih aidu. Pidäy häi ozuttoa ennepäi. Vai havahtettihes meijen siirici. A yksikai pidi lehmih mennä, ielleh.
Пошли с сестрой Агафьей за коровами, на вырубку Вилуоя идем, уже темно, мало чего видно. Солнце село, сумерки. Пошли, поднялись, на покосах Яковлевых пень был. На пень встали, колокол слушаем, колокол у нас был большой. А колокол слышен на краю леса, через него надо пройти. И тут в лес пришли, стало казаться, будто на покосах Афони Яковлева в лесу (ведь были пленные, или кто там, заключенные были, а тогда еще не было). И вот они нам привиделись, уже заранее, что будет там, а тогда еще ничего не было. И вот там покос Маккоевых и зимняя дорога, мы на горе стоим. И потом видим, знаешь ли: там идут мужики, ростом с высокие деревья, только пуговицы блестят. Черные шинели, а пуговицы желтые, как у милиционеров, только блестят. Агафья вся аж почернела. И туда прошли, и туда к покосам Афони ушли, в сарай Афони. Два года прошло, и на том месте поселили заключенных. Сделали забор. Надо же было заранее показать! Лишь прошагали мимо нас. А все равно за коровами пришлось идти, еще дальше.
86
– Oliko mecänisäntie?
– Sanottih sitä. I sitä, jotta se on piessä semmoini, jotta se on nappirinta ta kiiltäjät napit ta, pitkävarret sapokat jalassa. Suureksi sanottih. Ka onko häntä ken nähnyn ta onko häntä i ollun.
– Ruatoko pahua?
– Ka ei. Kun ei liene se hänellä paha ollun, ka ei se i piessä pahua matan.
– Были ли хозяева леса?
– Говорили об этом, что это бес такой. Что у него грудь в пуговицах и пуговицы блестят, на ногах сапоги с высокими голенищами. Большой, говорили. Но есть ли он, и кто видел, и существует ли он.
– Делает ли плохое?
– Дак нет. Если ты ему плохо не сделал, то и этот бес худа не сделает.
87
– Muamomkka, vot mie en ole nähnyn, pmazniekkana oli mänty yhteh lampih heinällä, kussa ollah kakkaraiset znacit, a vanha pmazniekka oli se. Sielä kun velli kerätäh niitä kakkaraisie ka kacotah.
– Mitkä ne on kakkaraiset? Liilii, što li?
– No, vejen piällä, lehmällä syöttyä. Hyö kun kacotah, ka kaksi miestä seisou rannalla mussissa vuatteissa, napit kiilletäh. A silloin kuin se toini oli jeretnikka naini, sillä kertua hän harehtu, hivukset piäh noustih, harehtu niin mualla, sihi kavottih siitä, sihi kuin sulettih, kavottih. Niin hyö teräväiseh pois kotih.
– Sanoiko se naini siinä mitä?
– Ka siinä mitä ta luki, no jerestijä luki. A ket oltih kuutessuttih heilä. Mistä tultih, tokko nähtih, rannalla seisotah. Hyö ei nähty tuluo eikä lähtyö, muuta kun nähtih vain, siinä seisottih rannalla, siihi i kavottih, kun kiiltävät napit kahen puolen, mussat kosfumat, mistä se silloin oli kosfumoita ennen.
– Вот я не видела. А мать-покойница в праздник поехала на одну ламбу за сеном, где растут кувшинки. А старинный праздник был. И вот в ламбе собирают эти кувшинки и смотрят.
– Что это такое? Лилии, что ли?
– Да, на поверхности воды коров кормить. Они как смотрят: двое мужчин стоят на берегу в чёрных одеждах, пуговицы блестят. А тогда, вторая женщина была еретичка. Так она пришла в ярость, аж волосы на голове зашевелились, пришла в ярость на берегу. Вот тут и пропали мужчины, словно растаяли, пропали. Тогда они быстренько домой.
– Говорила ли эта женщина чего?
– Ну, что-то читала, эти заклинания читала. А кто были? Это привиделось им. Откуда пришли? Только видели: на берегу стоят. Они не видели ни как пришли, ни как ушли. Кроме как видели, что стояли на берегу, там и пропали. Лишь блестящие пуговицы в два ряда, чёрные костюмы. Тогда таких костюмов не было (у людей).
88
Viessä on emäntä, mecässä on isäntä. Mecänisäntä. Biessat. Ämmö, tuatton; muamo heitä on nähnyn silmih.
Yksi kerta sielä Karjalassa ritua piti… Vot leikatah pölkyt i halatah näin yksipiä, lovuska, lovuska. I tästä luaitah sipok, a tänne pannah kun hiirillä. Kak myselovka. Vot. A lintu se tulou tänne, ritah – sitä mie näin iče Karjalassa… I hän ritoilla käveli i kuulou: semmoni sumu, a ei ole tuulta. A sumu pr’amo hirvie. Hiän teräväiseh kaccou: tuossa on kolvas paksu. Hän kolvahan luoksi juoksi. I peittäyty kolvahan suojah. Kaccou: kun mies matkuau, ni musta kosfuma, hattu piässä, napit blest’assije. I mänöy semmoista kyytie, jotta hirvie. Ei ruohtin akka virkkua, a ämmö meilä ei varannun. Šiitä mäni, proiji. Ja silmät risti ja läksi kotih.
A toini sluucai oli meilä sielä… Ciganat tullah sinne Leipäniemeh, tulou yksi akka, Stepanieksi kucutah. Sanou sielä ciganalla: “Juohata jotta kuin ruveta kolduimah“. “No mitä siula koldostvua?“… “Juohata, kun kaikkie ziivattoja kontie obizaiccou joka vuotta“. “Vot sen, – sanou, – mie teilä juohatan. Siula i Muarie-akalla (ämmöllä miun), työ voitta sen luatie“. I hiän siitä sanou sillä Stepanie-akalla, ämmöllä, jotta mänkyä meccäh. Mimmoset puut, semmoset i eläjät tullah teilä“. Ämmöllä šanotah: “Etkö varaja?“ Ämmö sanou: “En, en varaja“. “No vot, Stepanie, sie lähet iessä, aseita viisi ili kymmenen jiäy, Muarie jälkeh siima. Tokko kun rupietta mitä luatimah, niin ni luatikkua, a elkyä muuh pakinah myöstykkyä“. No siitä, ämmörukka sanou, jotta sitä oli hirvie kaccuo. “No siitä, – sanou cigana, – kymmenen vuotta ei teijän ziivattoja ota kontie“… Kymmenen vuotta proiji, ei kosken kontie ziivattoja…
Ennen niitä oli, ämmö sano. Oli suurta ja pientä, kaikennävöistä. A ihmiset on semmoset: mimmoni meccä, semmoset i ihmiset. Jos on meccä pitkä, ihmini on pitkä. Jos on meccä lyhyt, i ihmini on lyhyt…
A tuattorukalla se oli, Oreijev-ukko Kouvassa eli, kuccu kylyh, jotta ota oma, sanou, mie annan siula kniigan, tullah koirat siun luokse, i sie heilä rupiet työtä antamah, a hyö ruvetah siula imusestvua kantamah. Tuatto sano: “Ennen mie kymmenen kertua käyn korohan kerällä kysymäh, cem miula semmoni leipä! En!“
В воде – хозяйка, в лесу – хозяин. Хозяева леса. Бесы. Раньше бабушка, мать отца, видела их своими глазами.
Однажды там в Карелии капканы держала… Срубят чурбан и расколют с одной стороны. Ловушка, ловушка. И здесь сделают как щипцы, а сюда кладут, как мышам. Как мышеловка. Вот. А птица попадает сюда, в капкан – это я сама видела в Карелии. И вот она капканы ходила смотреть и слышит: такой шум, а ветра нет. А шум прямо страшный. Она пристально смотрит: там толстая засохшая сосна. Она подбежала к ней и спряталась за ней. Смотрит: будто мужчина идет, черный костюм, шапка на голове, пуговицы блестящие. Не видела такого, аж страшно. Не смеет женщина сказать, а она у нас не боязливая. Потом ушел, прошел. Перекрестилась и пошла домой.
А другой случай был у нас там… Цыгане пришли туда, в Хлебнаволок, приходит одна женщина, Степанидой зовут. Говорит там цыгану: «Научи, как колдовать». – «Какое тебе колдовство?»… «Научи, ведь медведь каждый год всех животных обижает». «Вот этому я вас научу, – говорит. – Тебе и Муарие (бабушке моей), вы сможете это сделать». И он сказал Степаниде, бабушке: «Идите в лес. Какие деревья, такие и жители придут к вам». Бабушке говорят: «Не боишься?» Бабушка говорит: «Нет, не боюсь». «Ну, Степанида, ты пойдешь впереди, а Муарие отстанет от тебя шагов на пять или десять. Только как начнете что делать, так и делайте, а о другом не говорите». Ну, потом бабушка рассказывала, что было страшно смотреть. «Ну, теперь, – сказал цыган, – десять лет медведь не возьмет ваших животных». Десять лет прошло, не трогал медведь животных.
Раньше такое было, бабушка говорила. Были и большие, и маленькие, всякие были. А люди эти такие: какой лес, такие и люди. Если лес высокий, человек высокий. Если лес низкий, и человек низкий.
А у отца это было. Старик Арефьев в Ковде жил, позвали его в баню. Говорит: возьми свое, я дам тебе книгу, придут к тебе собаки и ты будешь им работу давать, а они будут тебе имущество приносить. А отец сказал: «Я лучше десять раз с коробом пойду попрошайничать, чем мне такой хлеб! Нет!»
89
Ämmö kun oli nuorena ollun Leviessä lahessa, elän vielä tyttönä. Cenassa oli ukko hänellä. Niin siitä kun tuota hiän läksi sinne. Heilä oli nuotta Ukkohan joukon kerällä. Hänen piti huomeneksilla männä sinne aikaseh, ta meccyä myöti. Oli totta se tie, Cenah sinne. Cenah se tie meccyä myöten. Kun läksin huomeneksella aikasin mänömah sinne, niin miesjoukko, sanou, matkai. Mussissa pitissä vuatteissa ta oikein kiiltäjät napit. Missä oli meccä korkiempi, siinä ne oltih miehet korkiemmat. Missä oli matalampi, siinä oltih miehet matalammat. Ta paistih, vain, sanou, mie en suanun niistä sanoista selvyä. Koivun taaksi mänin ta siinä kacoin siitä sitä kummua. Matattih niin. Kun mänin sinne UkkoTah, Cenajaskah, niin siitä kun hätäyksissäh aloin sanuo. Šiitä oli sanottu vanhemmat rahvas, jotta: “Tuas on Kipri ottan ta nostan mecän väin liikkehellä, minnepä nyt oli tarvis“. Sielä oli siitä sanottu. Ni se ämmö sano, ihan näkövän kyllä. Nu a en tiijä, en tiijä!..
Ta siitä kuultih. Ihan sielä Mölkönvuaralla oli heilä sielä vanha nuottapirtti… Sykysyliä käytih sitä murrekalua vetämässä, jo jäijen kylmännän iellä. Ni sieltä vetämässä, Mölkönvuarasta, mainittih, jotta oli kuultu niitä pahanmiehen pakinoita. Entiset ne nuottamiehet! Ka mie en ole kuullun mitänä, en!
Бабушка, когда была молодая, жила в Левилахте, еще девушкой. В Чене у нее был дед. И вот как она пошла туда. У них был невод с семьей деда. Ей надо было утром идти, рано, и по лесу, в Чену туда. Дорога в Чену по лесу. «Как пошла утром рано туда, и толпа мужчин шла, – говорит. – В черных длинных одеждах и очень блестящие пуговицы. Где лес был повыше, там и эти мужчины были повыше. Где был пониже, там и мужчины были пониже. И разговаривали, – говорит, – только я ничего не поняла из этих слов. За березу зашла и оттуда смотрела за этим чудом. Шли. Как пришла к деду, в Чена, с ужасом стала рассказывать. Тогда люди постарше сказали, что: „Это Кипри взял и поднял лесную силу в движение. Для чего это они потребовались теперь?“ Там так сказали. Это видела, – говорит, – прямо наяву». Ну, а я не знаю, не знаю…
Да об этом и слышали! Прямо там, в Мёлкковааре у них был старый домик для рыбалки. Осенью ходили невод тянуть, уже перед тем как озеро должно замерзнуть. Ну и тогда в Мёлкковааре вспоминали, что слышали разговоры этих «плохих мужчин». Прежние рыбаки это! Но я ничего не слышала, нет!
90
A ämmö sano ihan näkövän niitä mecän miehie, ka en tiijä. Hän kun oli tuota, hänen moamo oli sielä Koterossa, a Leviessä lahessa oli hänen se elinpaikka, tyttönä kun hän oli. I hän kävi sinne Cenah, Koteroh, piettih nuottua ukkohan Juakon kera, sielä niijen Koteroisien kerällä. A muata myöten piti sieltä Leviestä lahesta sinne Cenah kulkie. Aikaseh piti lähtie sinne mänömäh… Niin kun, sanou, matkasin, a se oli niin aikani, jotta päivä alko vasta nousetteliutuo. Nu kun matkasin, sanou, niin kun tieviertä myöten mies, ta niin kaikki oli mussissa vuatteissa ta kiiltäjät napit ta siitä vielä tuota: missä meccä oli matalampi, siinä kohtua i matkalaiset oltih matalammat, a missä oli meccä korkiempi, siinä oltih… Puijen mittaset kun oltih, sanou, ne matkalaiset. Ni siitä kun mänin ukkoTah, nin sanottih: “Nu tuas se on suanun Kipri mecän väjen liikkehellä, tuas on Kipri suanun mecän väjen liikkehellä!“ Sitä sielä ihmeteltih… Cenan Kipri se oli, Cenan Kipri kolduna.
Бабушка говорила, что она видела этих лесных мужчин, но не знаю. Когда она была там, мама ее была оттуда, из Котеры, а в Широкой лахте она жила, когда девочкой была. И она ходила туда в Чену, в Котеру, там держали сети с семьей деда, с котеровскими. А по земле надо было из Широкой лахты в Чену идти. Рано надо было туда выходить… Ну и вот, говорит, как пошла (а это было так рано, что солнце только начинало вставать). «Ну, – говорит, – как шла по обочине дороги, и мужчина, весь в черной одежде и желтые пуговицы да еще: где лес был пониже, в том месте и путники были пониже, а где лес был повыше, там ростом с деревья были эти путники. И вот когда пришла к деду, то сказали: „Ну, Кипри вынудил лесную силу двигаться, Кипри привел лесную силу в движение!“ Из-за этого они показались…» Это был Кипри из Чена, Кипри из Чена, колдун.
91
– Oliko meccähisie nähty?
– Ka oli. Ihan nähty oli. Ta imehnisen näkösie ne muka on, ka omiccottaset: eihän ne ole niin kun rahvas, puhtahat ta tämmösissä vuatteissa, kun semmoset omicottaset, näet.
– Mimmoset vuattiet?
– Tottas tiesi mimmosie heilä on niitä vuatteita ollun, ka ei niillä ollun, niin kun nyt vorssie tietysti, kun mitä sattu, semmoista oli, repalehta ta mitä lienöy ollun. Sitä omitekoista.
– Oliko ne suuret vain pienet?
Поделиться книгой: