Помоги проекту - поделись книгой:
Сюндю предсказывает будущее
72
– Synnynmoan aigu zavodivuu Rastavas sed’mois janvar’as da sit cetirnat-satois… Minä iče käin Syndyy kuundelemah. Menimmö dorogutiesoaroil da sit yksi babka lähti meijänkel, nelläi tytöt olimmo. Babka yksi sie lähtöy meijänkel vardoicemah. “Minä, – sanou, – lähten vardoicemah“. Siizman kädeh ottau. Enne piettih stolil pyhkimii, pyhkimen. Myö nelläi sih kuhmistammokseh dorogutiesoaroil. Häi pyhkimen meile peäle cökkeäy, kattau pyhkimename = "note" “Virkoat älgeä nimidä!“ – sanou. “Emmo virka“. Dai myö sie hycytämmö da nyrvemmö: kuulumah rubei, ylen äijäl varoi rubei kroakkamah. I kaikile kuului: varoit kroakettih. I sil vuvvel oli joga hierus pokoiniekka ymbäri järves. A kudai babka kuundeli, ga se otti nyrväi, vikse hänellegi rubei kuulumah, häi nyrväi: “Lapset, noskoa eäres“, – sanou. A sit myö pöllästyksis kodiloih matkaimo, häi provodi kaikkii meidy omih taloloih. Sit tossupäin, jälles sie sanoi: ylen äijal varoit kroakkamah, ga agu midä ei hyveä rodii… A muudu ei olluh nimidä mostu, a pokoiniekkoa oli joga hierus sil tai vei… Naverno supetti häi midä, ymbäri meis käveli ku katoi, ristudorogoil…
– A mibo se Syndy on?
– Ga muga kuuluu se Syndy, en tiije minä, mi voibi olla. Meile ozutannuhes ei, a. Ei nähty sidä… Se on nedälin, Rastavoa vaste on Synnyn päivy, toine on Vieristeä vaste. Sil välil…
Время земли Сюндю начинается с Рождества, с 7 января и потом до 14-го… Я сама ходила Сюндю слушать. Пошли на перекресток дорог да еще одна бабка пошла с нами, и четверо девушек было. Бабка там одна идет нас охранять. «Я, – говорит, – иду охранять». Сковородник с собой берет. Раньше на столах скатерти держали, скатерть. Мы вчетвером присели там на перекрестке. Она скатерть на нас набросила, накрыла скатертью: «Ничего не говорите!» – говорит. «Не скажем!» Ну, мы сидим там и толкаем друг друга: слышно стало, очень громко ворона закаркала. И всем было слышно: вороны каркали. И в том году в каждой деревне вокруг озера было по покойнику. А которая бабка слушала, та толкнула, видимо, и ей стало слышно, она толкнула: «Дети, поднимайтесь!» – говорит. А мы тогда в страхе домой помчались, она всех нас проводила по домам. Потом на следующий день, попозже там говорила: очень сильно вороны раскаркались, лишь бы чего плохого не случилось… А больше ничего такого не было, а покойники были в каждой деревне той зимой… Наверно шептала она что-то, вокруг нас ходила, когда накрывала, на перекрестке.
– А что это за Сюндю?
– Да так, слышен этот Сюндю, но я не знаю, что это может быть. Нам не показывался, а. Не видели его. Это неделя, перед Рождеством день Сюндю, а другой перед Крещением. В этом промежутке.
73
– Pyhäniemessä miula sanottii, Pyhäniemen puolessa sielä, kussa ollou, a Pyhä-niemessä muisseldii. No, myö vet emmä paissun ven’aksi silloin vie midä, ga hyö sanottii. Sanotaa, lähettii Syndyö kuundelemaa t’yt’ot. Lähettii Syndyö vai lienöy koirua haukuttamaa lähettii, totta, hiilet otettii. Sanotaa, hiildä otettii. Lähetää riihen…
No a se briha tied’äy, što lähetää tänäpiänä riihen tagaa koirua haukuttamaa. No, a hiän mänöy, vuota pölTät’t’ämää heid’ä riihee. A riihi oli sielä ahoksessa. No, a hyö lähetää sinne riihen tagaa buitto ku koirua haukuttamaa, sanotaa. No oligo niin, se paistii sielä, meilä roskazittii. Libo moozet heil’ä Starina on se ollun, da miula sanottii se buabuska. Sent’ää myö emmä ni kävellyn kuundelemaa. Sanottii, mändii ku sinne, hiilet poltettii, otettii yskäh ne hiiilet. Pärettä poltetaa. No dai lähettii koirua haukuttamaa riihee. Riiheh ku mändii, sielä kuunnellaa, eigo kuulu koiran haukkuo, eigo ni midä heilä hauku. A tokko vai ne kuundelijat kuullaa: “Sluusaite, hot’ ne sluusaite, a Van’ka zivovo n’et“. Kolme kerdua sanotaa, sanou. Tuldih iäre. Kyzytäh, šanotah: “Midäla t’eilä, viegoi haukku koirane, kusta, kusta päin, midä kuulu?“ “Myö, sanou, kuulima vain sen: “Sluusaite hot’ ne sluusaite, Van’ka zivovo net“. Kolme kerdua, sanou, sano, što eule zivoi Van’ka. A sidä brihua sanotaa Van’kaksi, kucuttii, butto kudama mäni pöl’kät’t’ämää. Jälgee ku händä ei roinnuh brihua koissa, hyö ku sanottii, mändii, ga riihessä on kuolii jo. No vod myö sentää emmä ni kävellyn kuundelomaa, varazima.
В Святнаволоке мне рассказывали, в той стороне это где-то было. В Свят-наволоке вспоминали. Ну, мы ведь ещё по-русски ничего не говорили тогда, а они рассказывали. Говорят, пошли Сюндю слушать девушки. Пошли Сюндю или собачку слушать, но только пошли, углей взяли. Говорят, углей взяли. К риге пошли… А парень знает, что пойдут сегодня за ригу лай собаки слушать. Ну, а он идёт: дай-ка напугаю их в риге. А рига была на поляне. Ну, а они идут туда за ригу, будто лай собаки слушать. Ну, было ли так, а нам рассказывали. Или, может, это сказка была? Поэтому мы и не ходили слушать. Говорят, как пришли туда, угли сожгли, взяли в подол эти угли. Лучину жгут. И начали собачку слушать в риге. В ригу как зашли, слушают там – не слышно ни собачки, ничего. И только эти слушающие слышат: «Слушайте, хоть не слушайте, а Ваньки живого нет». Три раза, говорят, сказало. Пришли обратно. Спрашивают у них: «Ну что у вас, ещё ли лаяла собачка откуда-нибудь? Что слышали?» Мы только то слышали: «Слушайте, хоть не слушайте, Ваньки живого нет!» Три раза, – говорят, – сказало, что нет в живых Ваньки. А того парня Ванькой звали, который пошёл пугать. А парень тот домой не пришёл, они как пошли – а он в риге уже мёртвый. Поэтому мы не ходили слушать – боялись.
Сюндю за хвост таскает
74
Syndyy kuuneltih, sanottih, buite kuuluu, a en tiije kuuluu vai ei kuulu – minä sidä ne ispitala…
Yksi briha tuli da ezmäizikse vie raskazi: “Neicykät, lähtemmö Syndyy kuundelemah“. Minä duumaicen: minä en lähte, minä varoan. Illalla, jo coasun yhtentostu aigoa – enne ei kuulu, sanottih. En tiije, kuuluu vai ei kuulu. Ezmäizekse roskazi segä. Mendih, – sanou, – neicykät Syndyy kuundelemah, istavuttih lehmän nahkal. A se kiertih, stobi ei Syndy ottas heidy, a händy jätettih kierdämättäh, lehmän. Syndy tuli, – sanou, – händäs gu shvafaldi, lähti heidy kyleä myö taskaimah! “Avoi-voi-voi! Minä, kaco, en lähte!“ Ei niken ni lähdetty, ezmäkse gu strassaicci gu!.. A muga sanottih, što kuuluu, ga minä en tiije… Rostaniloil kävyttih… Sanottih što kuuluttih, što kus svoad’bu libo kus, libo pokoiniekku, libo midä predves’ajet… En tiije, mi se oli…
Se ennen Rastavoa, tänäpäi on Synnyn päivy, a huomei jo on Rastavu. Sit on, toine Synnyn päivy on – tänäpäi on Synnyn päivy, huomei on Vieristy. Muga enne lugiettih… Pastettih, tulles pastettih kyrzeä. Minä mustan: mama pastoi kyrzät: Syndy tulou, pideä kyrzeä pastoa. A konzu lähti, sit pastettih kokkoi, sanottih: pidäy sukan n’okat pastoa Syndyl lähtijes, eiga jallat kylmetäh, kunne lähtöy. Kokkoi! Se oli psenol libo hernehel, nenga kokkoi loaittih. Minä mustan, mama sanoi: “Huomei pidäy pastoa Synnyl sukann’okat“. A kyrzeä pastau ga se vroode gu tulou, ga ei jallat kylmetä sit – hattarat, Synnyn hattarat…
Mama net kai obicait pidi: ligavetty Synnyn stobi sil promezutkal pihal ei koattu. Sanoi: “Ligoa pertispäi ne nosit’ pihal“. Tuhkat otettih ga sincois i piettih. A ligaveit tahnuoh koattih. Ei, ei! Sen minä mustan ylen hyvin, mama meijän ylen stroogo sen sobTudala, stobi ei viijä ligoa pihal Synnynmoas.
Сюндю слушали, говорили, будто слышно, а не знаю, слышно или не слышно, я этого не испытала.
Один парень пришёл да сказал: «Девчонки, пойдёмте Сюндю слушать». Я думаю: я не пойду, я боюсь. Вечером, уже часов в одиннадцать – раньше не слышно, говорят. Не знаю, слышно или не слышно. Сначала он им рассказал: «Пошли, – говорит, – как-то девчонки Сюндю слушать, сели на коровью шкуру. А круг обвели, чтобы Сюндю их не забрал, а хвост оставили не обведённым. Сюндю пришёл, – говорит, – да хвост как схватил, пошёл их по деревне таскать!» «Ой-ой-ой! Я-то уж не пойду!» Никто и не пошёл, раз сначала настращал!.. А так говорили, что слышно, но я не знаю… На росстани ходили. Говорили, что слышалось: где свадьба, или где покойник, или что предвещает… Не знаю, что это.
Это до Рождества, сегодня – день Сюндю, а завтра – Рождество. Потом есть другой день Сюндю – сегодня день Сюндю, завтра Крещение. Так раньше говорили… Пекли, к приходу пекли блины. Я помню, мама испекла блины: Сюндю придет, надо блины испечь. А когда уходит, тогда пекли продолговатые пирожки, говорили: надо концы носков испечь для Сюндю перед уходом, а то ноги замерзнут, когда пойдет. Продолговатые пирожки! Их с пшеном или с горохом делали. Я помню, мама говорила: «Завтра надо для Сюндю концы носков испечь». А блины печёт, дак это вроде как придет, чтобы ноги не замерзли – портянки, портянки для Сюндю.
Мама все эти обычаи соблюдала: грязную воду в этом промежутке на улицу не выливали. Говорила: «Грязь из дома на улицу не носить!» Золу снимали, дак в сенях и держали. А грязную воду в хлев выливали. Нет, нет! Это я очень хорошо помню, мама наша очень строго это соблюдала, чтобы не выносили на улицу грязь во время земли Сюндю.
Собачка Сюндю лает
75
Enne Syndyy kuuneltih! Menin Syndyy kuundelemah Mecceläs, neicukkannu olles. Minul interesno, kunna miehel puutun. Menin kuundelemah Syndyy. Koiraine haukumah rubei teäpäi, Lahtespäi! Koiraizen sen cakkain: “Midä sinä minul Lahtespäi haukumah rubeit! Minä en tahto tänne nizasto, Lahten curah!“ A hämmästyin!.. A yksikai vet’ tänne puutuin, pravvan ozutti koiraine! Vai rävskyy, vai rävskyy! Riihen kynnyksel kuundelin. Yksinäh kävyin, huondeksel aijoi, kuni kai moatah.
Syndyy kuunellahgi lähtiel, kävdih, kävdih, ga ei pie mennä – opasno on! Nouzou! Nouzou lähties! Villaine nouzou muzikku! Syndyy ei pie järvel kuunella. Riihen kynnyksel se ladno, ei muga varavuta. Dai tiesoaroil kävväh toze, kus on äijy dorogoa, lähtöy. Sit toze.
Syndy se nouzou gu heinysoatto lähties. Veis nouzou. Naverno vedehine gi on. A loadieteh gu heinysoatto.
Synnyl vai’Г oi pastetah. Ugos’aijah Syndyy. Pannah Jumaloilluo. Santah, tulou syömäh, ga en tiije. Jumala tietäh! Enne kai opittih! A nygöi eigo tule Syndy, eigo tule ken tänne. Vie varatah meidy, ei tulla.
Synnynmoan aigah soboa ei pesty, eigo lattieloi. Enne kai jo oldih pestyt.
Раньше Сюндю слушали! Пошла Сюндю слушать в Меччелице. Девочкой была. Мне интересно, куда замуж выйду. Пошла Сюндю слушать. Собачка залаяла отсюда, со стороны Лахты! Собачку ту выругала: «Что это ты мне из Лахты залаяла! Я сюда не хочу ни за что, в Лахту!» А испугалась!.. А все равно ведь сюда вышла, правду собачка показала! Тявкает только, тявкает! На пороге риги слушала. Одна ходила, рано утром, пока все спят.
Сюндю слушать и на прорубь ходили, ходили, но не надо ходить – опасно! Поднимается! Поднимается из проруби! Волосатый мужик поднимается! Сюндю не надо на озере слушать! На пороге риги – это ладно, не так страшно. И на перекресток ходят тоже, где много дорог расходится. Там тоже.
Сюндю – он поднимается как копна сена из проруби. Из воды поднимается. Наверно, это водяной и есть. А показывается как копна сена.
Для Сюндю блины пекут. Угощают Сюндю. Кладут к иконам. Говорят, приходит есть, но не знаю! Боги знают! Раньше все пробовали! А сейчас ни Сюндю не придет, никто не придет сюда. Еще нас боятся, не придут.
Во время земли Сюндю белье не стирали и полы не мыли. Уже заранее все было вымыто.
II. Образы хозяев леса в карельской мифологической прозе
Лес в жизни и мировоззрении карелов
Две огромные стихии, водная и лесная, окружали любую карельскую деревню. Жизнь карела непосредственно была связана и во многом зависела именно от них. Поэтому необходимо было установить контакт с этими стихиями и даже по возможности подчинить их себе.
Человек на ранних стадиях развития, чувствуя свое бессилие перед природными явлениями, обожествлял непосредственно воду и лес, а позже, по мере освоения этих пространств, заселил их богами и духами-покровителями. Система поклонения духам-хозяевам этих двух природных стихий в чем-то схожа, но в ней гораздо больше различий.
В Ветхом Завете сказано, что Земля изначально была вся покрыта водой: «Дух Божий носился над водою» (Быт. 1:2). И лишь после того, как было организовано временное пространство (тьма отделена от света, ночь ото дня), Бог занялся организацией пространственного локуса, сначала вертикального: «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью… И назвал Бог твердь небом» (Быт. 1:6–8). Затем организуется горизонтальное пространство: «И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так. И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями» (Быт. 1:9-10). И лишь потом земля засеивалась зеленью и деревьями. Именно такая трактовка древних событий отражена в мифах всех финно-угров, в том числе и карельских рунах: герой-демиург (чаще это Вяйнямейнен) плавает по водам, затем из яйца (чаще утки) создает небо, землю, небесные светила, а затем произрастает зелень[217].
Изучая строение Вселенной в фольклорных текстах, исследователи приходят к выводу, что «горизонтальные и вертикальные оси в мифологических представлениях отождествлялись или сопоставлялись. Вертикальная ось (верх-середина-низ) доминировала над горизонтальной»[218]. При этом трехчленная (вертикальная модель) считается более древней, а двухчленная (горизонтальная), в которой человеческий мир отделяется от иного каким-либо пространством, более поздней.
Мифологические рассказы повествуют нам уже о бытовом освоении этих пространств человеком, о том, как он вписывался в этот мир и уживался с хозяевами параллельных миров.
Водное пространство человек осваивал очень осторожно, стараясь лишний раз не тревожить его духов. И это было возможно, потому что передвигался по воде карел на лодке, только днем и без лишнего шума. Брал воду, полоскал белье, лишь попросив сначала прощения за беспокойство, и только с прибрежных камней или мостков, которые были одновременно и связующим звеном между чуждым водным пространством и родной землей, и в то же время – границей, переступать которую было запрещено обеим сторонам. Самым серьезным вмешательством в дела водных хозяев было забрасывание сетей, именно в такие моменты случались курьезы, и в снасти попадались дети духов воды, такие же беспечные во время купания, как и человеческие.
С лесом все обстояло гораздо сложнее. С одной стороны, на самом «лесном царстве», на его хозяевах однозначно лежала печать иного, чуждого, опасного для людей мира. Именно mecän izändy (хозяин леса) как никакой другой дух близок к нечистой силе, к образу karu (черта), очень часто карел ставил между ними знак равенства и в названиях, и во внешности, и в функциях.
Между тем человек вынужден был внедряться в это чуждое и опасное пространство. Для строительства любой деревушки приходилось вырубать деревья, захватывая у леса и его хозяев землю и делая ее своей. Через лес проходили все дороги и тропы из селения в селение. В лесу вырубались пожоги для сеяния репы и зерновых, собирались ягоды и грибы. Там были все покосы и пастбища для животных. Наконец, охотник за пропитанием должен был идти именно туда. Таким образом, человек, сам того не желая, постоянно покушался на владения и богатства хозяев леса, которым, соответственно, было за что обижаться на людей.
Границей между родным, освоенным пространством и чуждым, полным опасностей, лесным считался конец вспаханной земли. Эту черту не имели права переступать хозяева леса, а человек в неподвластные ему владения шел, только испросив разрешения у лесных духов, и с молитвой, т. е. заручившись поддержкой высших сил.
Культовое почитание карелами леса и отдельных деревьев
Изначально древний человек обожествлял саму стихию леса; лес воспринимался как некое одушевленное существо, требующее поклонения. Отголоски этого почитания сохранились и во многих фольклорных жанрах, и в языке.
В карельском языке лес олицетворен. В словарях в качестве одного из значений слова «metsä» (лес) приводится такая трактовка: «metsä henkilöitynä, metsän haltija» (лес одушевленный, дух леса)[219]. Карел видит лес поющим: «Mettsy laulau ku äijal tuulou» (Лес поет, когда сильный ветер дует). Лес умеет говорить: «Metts andau iänen vastah kirgujez» (Лес подает голос в ответ, если крикнешь). У него развито зрение и слух: «Elä vie mettsäh salattavua: metsä nägöö dai kuuloo» (He относи в лес тайного: лес видит и слышит)[220]. Лес любит тишину, покой и порядок – так считал карел, и с этим связано много запретов. В Кестеньге говорят: «Ei pie vihelteä, metsä kuulou» (Не надо свистеть, лес слышит). Суоярвцы считают, что лес не любит споров; если сделаешь что-то на спор, добра не жди, добычи не будет, можно и заблудиться: «Mettsä ei suvaitce kiistoa, kiistah vai loadined, ei puutu toittsi». В д. Суйстамо верили: «Mettsä ei suvaitse nagramista, sillä pidää olla tod’ine» (Лес не любит смеха, там надо вести себя серьезно); «Mettsä puhtahan suvaitt-soo» (Лес чистоту любит). На юге Карелии известны приметы, в которых лес предстает как нечто, способное навлечь беду: «Jos lumen aikaan jurisee ukkonen, niin mettsä vahinguo luadii seuraavana kesänä» (Если пока лежит снег, гремит гром, то лес бед наделает следующим летом). Более древний, мифологизированный портрет сохранился и в карельском варианте русской пословицы «Как аукнется, так и откликнется». Карелы говорят: «Midä metsäh kirguat, sen metsy vastua» (Что в лес крикнешь, тем лес и ответит) – придешь в лес с добрым словом, приношением, он тоже поможет и ягоду найти, и зверя добыть.
В русском языке о человеке, наделенном каким-либо талантом, говорят: «Его Бог поцеловал». У карелов есть сходная пословица, подчеркивающая степень обожествления леса: «Kudamas roih mettsyniekku, sen santah, kondii tiedeä, sidä mettsy koski» (Из кого будет охотник, того, говорят, медведь знает, того лес тронул). Карелы считали, что медведь (в данном случае, это не просто дикий зверь, а тотемное животное, покровитель рода, олицетворение духа – хозяина леса) никогда не тронет в лесу женщину, беременную девочкой, иное дело, когда в животе – мальчик; медведь может погнаться за такой женщиной, и тогда именно из этого ребенка вырастает хороший охотник. Иногда медведь убивал беременную мальчиком[221], тем самым как бы видя в будущем новом члене родового коллектива своего соперника.
Уже говорилось, что в сознании карела образ хозяина леса близок к образу черта, нечистой силы. Это также отразилось в древнем пласте языка. Именно со словом metsä (лес) связано огромное число ругательств, в которых оно переводится именно как черт. Во-первых, это распространенное проклятие: «Мессу sinuu ottas» (Лес бы тебя побрал). Считалось, что если такое ругательство направлено на ребенка или на домашнее животное – лес обязательно спрячет его, возьмет в свое укрытие («meccy peittäy», «mecän peitos on»), В д. Импилахти говорят: «Tsortu silmät vei, mettsy otti, ku en eniä kylän rahvahii tunne» (Черт глаз унес, лес взял, раз уже не узнаю односельчан). Или: «Tulgua, meccähizet, iäre, heittiät pajatandu!» (Идите, лешие, вон, перестаньте петь). Существует выражение, аналогичное русскому «Какого черта (лешего) ты пришел? Midä meccähisty sinä tulit?» Русский фразеологизм «пропади пропадом» (сгори в адском котле) сопоставим с карельским «mene mecän kattilah» или «mene helvetin kattilah» (иди к лешему в котел / иди в адский котел)[222].
Вера в силу и покровительство почитаемых деревьев нашла широкое отражение и в образных пластах карельского языка, особенно в различных фразеологизмах[223]. Про недотепу говорили olet lepän töhlö (ты ольховая растяпа); про легкомысленного человека – huabamieli (осиновый ум); про упрямого – oled gu koivuine curku (как березовая чурка); про вековуху – kassu kadajine, perze pedäjine (коса можжевеловая, задница сосновая); про бедняка – kodi on korves, perti pedäjäs, elot ok-sal (дом в глухом бору, изба на сосне, пожитки на суку); про здорового и крепкого человека – on ku honkan runko (как ствол сухостойной сосны); про горько плачущую – itköy ku koivu koaduu (плачет как береза клонится). Во многих устойчивых выражениях сохранились отголоски не только архаичного поклонения деревьям, но и признания родственных отношений с ними. Внебрачного ребенка называли kataikon alta löyvetty (под можжевельниками найденный); про человека, который не был родственником – viärän koivun kautti on heimolaini (родственник через кривую березу). Аналогом русской пословицы «Яблоко от яблони недалеко падает» является карельская «Kandoh i vezat kazvetah» (По пню и побеги). Когда человек умирал, карелы говорили männä mättähäh (уйти под кочку) – в данном случае кочка (как и пень) обозначает вход в потусторонний мир, в подземное царство; а похоронить означало panna kahen pedäjän välih (положить между двух сосен). Выражение d’oga haabu hammastaa (каждая осина кусает) означало «все обижают». Когда с человеком надоедало возиться и уже было все равно, что он будет делать, говорили: mengäh hot’ huobazeh kandoh ocin (пусть уходит хоть в осиновый пень лбом), mengäh hot huabazeh kuuzeh (пусть уходит хоть в осиновую ель), hos kuivah kuuzeh kohokkah (хоть на сухую ель пусть залезет), männä hot’ honkah ocin (идти хоть в сухостой лбом). Полное безразличие к происходящему означало выражение: vaikka honkie taivahasta satakkah (пусть хоть сосны с неба падают).
У карелов, как и у всех народов, в древности широко был распространен культ отдельных деревьев. Особенно почитались береза, ольха, сосна; одним из самых священных деревьев считался можжевельник. Хотя с осторожностью и почтением надо было относиться к любому дереву, ибо «Et tiija eläes, mis puus piru istuu» (Не знаешь, живя, в каком дереве черт сидит).
Отголоски этих верований сохранились до наших дней. В Ведлозере в 1997 г. был записан рассказ о том, как заболела одна женщина. Причиной послужило то, что она ходила растрепанная, с неубранными волосами и несколько волосинок унес ветер (tuulen selgäh peästih). В данном случае и ветер воспринимается как живое существо, могущее целенаправленно схватить волосинки, неслучайно по-карельски дословно говорится, что они попали «ветру на спину». «Волос как попадет на ветер, поди знай, на какое дерево попадет. Попадет там два дерева каких-то стоят так рядышком. И вот их ветром так качает, скрипят, тогда так и жить будешь, скрипеть. Раньше умрешь». Волос в фольклоре всегда воспринимается как средоточие жизненных сил, плодовитости, счастья, удачи, здоровья[224]. В южнокарельских эпических песнях посредством проглатывания волосинки героиня может даже забеременеть. Далее в быличке рассказывается, что пришлось женщине идти в лес и срубить одно из деревьев. А после этого: «И скрип раздался: „Ты моей жене голову отрубила“. Одно дерево осталось стоять, а другое она срубила. Вот… И деревья, видимо, живые… Раньше так было» (110).
Большое внимание происхождению деревьев уделяют лечебные заговоры, причем в них тесно переплетены языческие и христианские верования.
Человек согласно анимистическому мировоззрению боялся бесцельно «обижать» деревья, считая их живыми. В то, что у растений и деревьев есть душа, верило большинство народов. Так, древние германские племена считали, что раненое топором дерево уходит из леса. Туземцы на реке Конго ставили сосуд с пальмовым вином у корней деревьев, чтобы они могли утолить жажду[225]. Особенно широко действовал этот запрет в летнее время, когда люди наиболее часто бывали в лесу. Согласно карельским верованиям, пастухам, заключившим договор с лесом или его духами, было запрещено есть ягоды и грибы, ломать ветки у деревьев.
Еще А. Афанасьев подметил, что в русском языке одним словом обозначается то, из чего произрастает и дерево, и человек – «семя»; в результате созревания и растения, и люди производят на свет «плод»[226]. Все это является средоточением жизни, неслучайно в карельских эпических песнях девушка беременеет, съев ягодку (чаще всего брусничку)[227].
Л. Я. Штернберг указывал, что «самое главное свойство растительности и культа деревьев…это – необычайная сила их плодовитости. Никакое животное не может сравниться по плодовитости с деревом, на котором тысячи плодов, рассматриваемых как дети этого дерева»[228].
Армянские сказки сообщают о временах, когда деревья могли ходить, говорить, есть и пить. В легендах самых разных народов люди превращаются в деревья – тополь, яблоню, рябину, клен, березу, осину и т. д.: когда такое дерево рубят, из него сочится кровь, слышится стон и голос. Русские на Алтае считали грехом даже пить березовый сок: это «все равно, что блуд творить»; верили, что если сок березы прольется из дерева на снег, то он окрасится в кровавый цвет[229]. У саамов есть рассказ о парне, который пошел в лес за дровами. Только собрался он рубить сухую сосну, как та взмолилась, чтобы он не срубил ей ноги. Парень сумел справиться с этой задачей. И тут сосна попросила, чтобы он был осторожен и с ее верхушкой – не срубил бы голову. Лесоруб и тут оказался на высоте – и вдруг из дерева вышел человек, оказавшийся заколдованным лешим. За сноровку парень получил хорошую награду, да только она не принесла счастья, ибо досталась от нечистой силы[230]. Здесь мы видим процесс трансформации древних представлений: с одной стороны, олицетворена и является объектом поклонения старая сосна, а с другой – это уже просто место обитания лешего.
Особенно почтительное отношение карел к хвойным деревьям отразилось не только в фольклоре, но и в прикладном искусстве. В карельской вышивке широко распространены изображения елей, которые порой «больше похожи на проросшие хвойными элементами антропоморфные фигуры»[231]. Главки старинных деревянных церквей напоминают шишки и тем самым «словно воссоздают обобщенный образ священной рощи»[232]. В похоронных плачах еловые леса являются метафорой смерти, «иного мира», а в свадебных причитаниях служат индикаторами «чужого мира» мужа[233].
Особым почитанием у карелов, как и повсеместно, пользовались самые большие деревья. Их ни в коем случае нельзя было рубить. Считалось, что именно в них живет дух леса. К ним приносили угощение, их старались задобрить различными приношениями. Под ними чаще останавливались и на ночлег, предварительно испросив разрешения, а утром не забывали поблагодарить за спокойную ночь. Такие договорные отношения с деревьями хорошо сохранились и у марийцев. По свидетельству У. Холмберга, «охотник приветствует лес, беседует с деревьями – спрашивает у них дорогу, просит покоя ночью: „Большое дерево, разреши мне проспать ночь в твоей тени!“ и сам же отвечает: „Иди и ночуй!“ Утром благодарит за ночлег»[234].
Лапландцы считали, что существует «puun hengi» (дух, душа дерева). Дерево – это живое существо, с ним необходимо познакомиться, сначала поздороваться, постукивая по стволу топором, а только потом попросить разрешения для рубки. Черемисы спрашивали разрешения у «духа дерева» даже при сборе меда. У мордвы есть рассказы о боге, или матери, дерева, которые качаются на верхушке дерева и зимней метелью, и летним ветром, их моет дождь[235].
Интересный обычай культового почитания деревьев, а вместе с этим и хозяев леса существовал у карелов: они выбирали старое могучее дерево, снимали с него кору и сажей или ножом рисовали или вырезали изображение хозяина леса. Чаще всего это делалось в местах удачной охоты[236]. Этот обычай ярко показывает синкретизм верований: еще почитается дерево, но уже приоритет отдается духу – хозяину всего леса. При этом используются сакральные предметы-обереги – сажа и нож.
Мифологические рассказы ярко демонстрируют, что карелы порой до сих пор далеки от христианства. С XVI века на месте древних священных рощ возводились часовни и церкви. После революции они разрушались, а росшие рядом с ними деревья снова становились объектом поклонения. Об этом рассказывали паданские карелы в 2006 году: на острове в д. Сельга часовня была возведена на некогда сакральном месте, теперь она разрушена, а на ее месте растет сосна, под которую приносят деньги и подарки.
Даяки, веря, что у деревьев есть душа, избегали срубать старые деревья; если же его повалит ветер, они поднимали его и мазали кровью, «чтобы успокоить дух дерева»[237].
С особыми мерами предосторожности карелами рубились деревья для строительства дома. Это делалось чаще в новолуние, в первые дни недели. Выбирали чаще сосну и березу, деревья, которые несли позитивную энергию, давали человеку силы и жизнеспособность, а не отбирали все это, как, к примеру, осина и ель. Ни в коем случае нельзя было брать сваленные, т. е. погибшие деревья. Запрещалось рубить искривленные, так называемые «буйные деревья», которые могли запрограммировать такую же нелегкую жизнь в новом доме. То есть считалось, что душа дерева могла переселиться и в бревно, из которого будет строиться жилище. Об этом свидетельствуют и многочисленные карельские пословицы, типа: «Metsäz ei pie pahoi pajista: puud kuulou. Pertiz ei pie pahoi pajista: seinää kuulou» (В лесу не надо плохо говорить: деревья слышат. В доме не надо плохо говорить: стены слышат)[238]. «Mettsiä on vie lawan särvis» (Лес даже в краях досок)[239]. Сямозерские карелы после того, как выбрали место для строительства дома, к изготовлению сруба не приступали, пока не проходило сорок дней с момента рубки деревьев. Запрет объясняли поверьем: «Сосны о своей смерти сорок дней смолою плачут». Таким образом, смерть дерева на магическом уровне приравнивалась к смерти человека[240].
Чехи в Святки, «обращаясь к деревьям, просят у них предвещаний будущего и помощи в болезнях»[241].
Союз с тотемным деревом могли заключать разными способами. Это и кормление дерева, под которым оставляли разные съестные припасы и ели сами. Этот обряд у карел связан с «Tapion pöytä» (столом Тапио), когда сначала кормили сам лес, дерево, а только потом из этого ритуала развился культ самого Тапио, все это будет рассмотрено позже.
Во-вторых, дерево украшали лентами, платками, полотенцами. Этот обряд сохранился до сих пор и во многих местах можно встретить огромное дерево (чаще это сосна), полностью завешенное завязанными тряпицами. Участники этого действа просят у духа дерева и здоровья, и удачи, и продолжения рода.
Известен ритуал мытья избы у многих народов, в том числе у карелов, когда в курных избах не только полы и потолки, но и стены добела скребли большими ножами. Г. Рянк считал, что делалось это с целью «изгнания „плохих“ духов», которые могли быть в бревнах дома[242].
Интересный обряд совершался русскими. На растущей березке сгибали и завязывали в виде кольца-круга вершинку или ветви, иногда при этом закручивая древесину, но никогда не ломая ее. Через такой «завитый венок» кумились, т. е. заключали союз дружбы и любви, для чего через кольцо из ветвей на растущей березе целовались, обменивались колечками, серьгами, платками, яйцами, крестами. Иногда эти «венки» через несколько дней должны были быть обязательно «развиты», вместо них связывали в виде арки вершинки двух соседних березок. Зеленин Д. К. трактует все это как оберег для человека, заключение союза, «кумовство» человека с духом дерева. Но считает, что первоначальная функция всего этого заключалась «в угрозе дереву, в запугивании его – чтобы оно не боролось и не мстило человеку, а подчинялось добровольно воле человека, не вступая с ним в борьбу»[243]. Аналогичный обряд есть и у карелов. Во-первых, они также связывали верхушки двух деревьев, но обязательно растущих с двух сторон тропы, а затем пролезали через эту арку с целью передать дереву свои болезни и воспринять от распускающегося весною дерева его свежесть и физические силы. Во-вторых, самым распространенным был этот ритуал в моменты поиска потерявшегося в лесу животного. Такие связанные верхушки деревьев называли Osmon solmu (узел Осмо). Он делался, безусловно, в качестве угрозы, сначала лесу, потом дереву, а затем некоему лесному духу. Они должны были без протеста согласиться на условия человека, заключающего с ними союз, и вернуть животное как можно скорее (до трех, иногда до девяти дней). И только после этого узел развязывался. Утяжелялся этот узел еще и привязыванием больших камней к согнутым веткам. Знахари (tiedoiniekat) называли это «сделать килу хозяину леса» («tyrä loadie mecänizändäl»), с которой он будет ходить, пока не освободит животное из лесного укрытия (mecänpeitos).
Отголоски обрядового поклонения отдельным видам деревьев сохранились не только в обрядовом фольклоре, мифологии, но и в карельских сказках. В одном из сюжетов старик делает для старухи ребенка из ольховой чурки. Дитя три года лежит неподвижно в люльке, а потом вдруг оживает и становится не только помощником матери, но и спасителем царской дочери и победителем девятиголового змея (СУС 650А).
Ольха почиталась многими финно-угорскими народами как священное дерево. Считалось, что оно похоже на человека, ведь под корой ольховая древесина красная. Неслучайно второе значение слова leppä – кровь, причем кровь ритуальная, и в том числе родовая, менструальная, рыбья, а также, когда больная корова доится молоком с кровью.
У саамов «покровителем охотников был Лисиб-ольмай („Ольховый человек“), хозяин леса, который наделялся обликом медведя»[244]. У саамов же во время ритуальной встречи мужчин, возвращающихся с охоты на медведя, женщины одним глазом смотрели через медный обруч и одновременно плевали им в лицо слюной, получившейся при пережевывании ольховой коры. Считалось, что «медвежья ольха» закаляет дух молодых охотников[245].
Тверские карелы именно из ольховых досок изготавливали такой сакральный предмет домашнего обихода, как стол. В Карелии материалом для столов служили не менее почитаемые сосна и береза[246].
Считалось, что без ольхи нельзя сделать кантеле, она придает инструменту красивое звучание – «голос». На юге Карелии бытовала поговорка: «Жену выстрогаю только из ольхи». Земли, на которых растет ольха, считались после обработки лучшими для выращивания хлеба. Если построенный хлев вдруг оказывался на дороге нечистой силы или на перекрестке, надо было сделать маленький ольховый плужок и перепахать им крест-накрест весь пол. В Суоярви ольху характеризовали эпитетами, которые обычно используются при описании человека: «В бору тощая ольха, а здесь на возвышенных землях и по краям полей – ольха мясистая». А сами ольшаники считались «чужой землей», потусторонним миром; карелы говорили, обращаясь к коровам: «Что вы в ольшаник идете, не держитесь мира крещеных. Midäbö työ lepikkölöih mänettö, etto ristitty-zien ilmoil kestä». Согласно карельским верованиям, если ольховка (leppylindu) пролетит под выменем, тогда корова будет доится кровью. В таком случае сцеживали молоко на ольховую щепку и читали заговор. Чтобы покрасить невод, в воду бросали ольховую кору и немного золы[247].
По представлениям карелов, ольха использовалась для борьбы с нечистой силой, так как «ольху боялась нечисть»[248]. Магическими считались пули, сделанные из ольхи или рябины. К примеру, если в лесу услышишь «свадьбу чертей», надо три раза через левое плечо выстрелить ольховой или рябиновой пулей. Если попросят еще раз выстрелить, больше уже не стрелять, и тогда услышишь вопль: «Он прострелил пятки супружеской паре!»[249]
Ветки наиболее почитаемых деревьев широко применялись в ритуальной практике, например, при изготовлении веников для поднятия лемби-славутности (самой необходимой считалась ольха). Обрядовая свадебная баня, как и любая, имевшая религиозно-магические функции, также топилась не обычными дровами. Чаще всего это были ольховые, могли использоваться и деревья, поваленные бурей или грозой. Реже применялись рябина, береза или засыхающая на корню сосна[250]. Процесс приготовления бани описывают причитания: для этого не годятся ни березовые дрова, они твердые или, дословно, жестокосердные (kova-syvämellizet – снова дерево олицетворено); ни сосновые, «печальные», следовательно, продуцирующие и такую жизнь в браке; нужны ольховые, растущие к тому же на особых местах, на «именных островочках» (imennoloil ostrovazil)[251]. Примечательно, что именно на островах очень часто в фольклоре, будь то сказки, руны или мифологическая проза, находятся иные миры.
Покровительницей материнского рода выступает береза. Это дерево является почитаемым, пожалуй, в обрядах всех славянских и финно-угорских народов. Именно березу на Троицу приносили из лесу во двор дома и ставили у среднего окна фасадной стены как символ семейного благополучия, жизнеспособности и удачи. Карелы считали березу деревом хозяйки дома, покровительницей всей женской половины семьи; тогда как ель была покровителем хозяина (к примеру, есть рассказы о том, как засыхала ель, стоящая у дома, когда он сгорал или по какой-то причине его разбирали). В фольклоре многих народов известен сказочный сюжет (СУС 511), одним из мотивов которого является убийство любимой матери и закапывание ее костей (или капель крови) во дворе дома[252]. На этом месте вырастает береза, которая и будет выполнять желания «невинно гонимой» дочери. Здесь отразились древнейшие представления о том, что душа умершего переселяется в дерево, которое благодаря этому оживает и становится покровителем всего материнского рода. Данный мотив представлен в карельской сказке «Голубая важенка». То, что березы были одними из самых почитаемых деревьев, подтверждается многочисленностью их видов и названий: hiki-, rauvus-, kaskes-, suo-, kangas-, mägi-, korbi-, pahku-, mauroityvi-, duboovoi. В одном из южнокарельских ритуалов в качестве жертвоприношения предкам и хозяевам леса ягненка оставляли в разветвлении березы, чтобы его клевали птицы, посредники между мирами мертвых и живых[253].
Новорожденный ребенок считался наиболее незащищенным членом человеческого рода. Поэтому с целью обезопасить его от влияния злых духов, плели из березовых лучин специальный короб, в котором он находился первые шесть недель. К верхней кромке сосновыми корешками подшивали полоску бересты[254]. А в дальнейшем зыбка висела на березовом очепе.
Поделиться книгой: